Москва! Как все знакомо! Комсомольская площадь, привокзальная сутолока, веселые трамвайные звонки, молодецкие выкрики извозчиков, торжественный мерный бой башенных часов. Пульс родного города.

Только что прошел дождь, дышалось легко. Солнце яркое, уже летнее, заставляло щуриться, играло зайчиками на мокрых знаках зодиака часов Казанского вокзала.

В Центральном управлении встретили меня с неожиданным почетом. Обычно всех артистов селят на частных квартирах, только «ведущим» полагается гостиница. Мне дали номер в гостинице. Этот аванс обязывал и волновал.

Умышленно скрыл свой приезд от мамы и Лили. Разве можно приглашать их на премьеру? Приглашу на пятое, а может, и на десятое представление. Как покажут дела.

Зашел к родителям Павлика. Обрадовались мне старики невероятно. Совал им деньги, они отпихивали и все спрашивали: что пишет мне Павлик? Им, оказывается, он писал редко. Скрепя сердце уверял: дела у Павлика в полном порядке. Дядя Боря обрадованно чертыхался, тетя Поля вытирала передником глаза. Грустно было на них смотреть.

Зато неожиданная радость: группа велофигуристов с Мишкиным, першевики Степанколь и вольтиж-наездница Воронкова тоже оказались включенными в программу открытия московского шапито. Теряя солидность «столичных» артистов, мы неприлично громко кричали «ура». Потом все ватагой направились в техникум.

Сколько там изменений — с ума сойти! Исчезли наши закадычные зимние друзья — жаркие дровяные печи. Круглые стены техникума гофрированы батареями центрального отопления. Полы выстланы паркетом. Даже появились душевые комнаты. Это все дела нового директора. Говорят, очень энергичный человек.

А наш добрый сентиментальный Генрих Савельевич? Его судьба неизвестна. Куда-то перевели. Жаль Генриха. Вместе с ним исчезла из этих стен «запорожская» вольность, этакая «бурсацкая» романтика. Техникум стал академичней и, как мне показалось, скучнее. Но это казалось только нам, прежним студентам. Стоило взглянуть на лица новой смены: они сияли, в глазах отражалась все та же романтика.

Знакомых в техникуме никого не осталось. Только Андрей Глушко. Мы обнимали его, он как-то виновато улыбался. Все жонглирует, бедняга. Больших успехов не видно, но стоит на своем. Кто знает, может, добьется.

Мы же вот добились, уже в московской программе. Но отлично понимали: не такие уж мы знаменитые мастера. Вернее всего, Центральное управление решило поощрить молодежь, хорошо показавшую себя на периферии. Теперь бы оправдать доверие.

Дебют прошел благополучно. И мы, техникумовцы, не выглядели белыми воронами среди маститых артистов. Пусть не оглушительный, но свой успех у нас был. А мне даже нескромно казалось, что мой успех выше среднего.

И вот неделя работы позади. Никто из товарищей, да и старых артистов не сделал мне ни одного замечания, ни одного упрека. Вот так, Коляй! Даже небритый директор, перекочевавший в цирк-шапито из зимнего цирка, увидев меня на репетиции, погрозил пальцем:

— Ну, техникум, смотри не подкачай и дальше…

Выходит, я не подкачал. Тогда решил — пора! Позвонил по телефону домой. Боялся, подойдет отец. Подошла мама. Получил нагоняй за молчание. Вечером мама и Лиля будут в цирке. Не нахожу себе места…

Московский цирк-шапито раскинулся на набережной в ЦПКиО. Ждал маму и Лилю у главного входа. Условились встретиться за полчаса до начала, мне ведь надо было еще успеть одеться и загримироваться.

Вечерело. Солнце медленно погружалось в Москву-реку. Тени становились всё длиннее и наконец исчезли. Свежий ветерок скользнул по верхушкам деревьев. Я зябко поежился, не то от прохлады, не то от волнения.

— Вот и мы, — неожиданно услышал сзади себя.

Давно не видел маму, но так поспешно поцеловал ее и, даже не спросив о здоровье, повернулся к Лиле:

— Здравствуй… Лиля!

Тревожно вглядывался в ее глаза, старался уловить в них хоть какие-нибудь признаки взволнованности.

— Ну, здравствуй, — без тени волнения сказала она.

Сразу упало настроение: ей безразлично… Зачем же пришла? И вдруг…

— Не пора ли нам сдвинуться с места? Красный цвет твоего лица перекрывает движение.

Веселые чертики плясали в ее глазах. Как когда-то…

Я засмеялся, я захохотал. Хотелось ответить необыкновенно остроумно, но выпалил каким-то стандартом:

— Прошу к нашему шалашу!

А «шалаш» выглядел величественно. Огромная серозеленая волна брезента шапито круто вздымалась вверх. Фасад широкий, ярко и со вкусом разукрашенный. Масштабность этого сооружения должна была вызвать уважение и к артистам, выступавшим в таком солидном предприятии. Но мама и Лиля не обратили на величественный «шалаш» никакого внимания. Зато имела успех парочка давно заготовленных эффектов. Я заранее отдал контролерше пропуск на два лица. Договорился и со старичком билетером. При входе, пропуская вперед маму и Лилю, небрежно бросил через плечо:

— Они со мной…

Контролерша молча поклонилась.

А старичок билетер страшно засуетился:

— Не беспокойтесь, Глеб Владимирович, посажу ваших как нельзя лучше! — И засеменил к ложе.

Мама улыбнулась:

— Видимо, тебя здесь уважают.

— Времена меняются, — назидательно сказал я. — Теперь артиста цирка уважают не меньше, чем инженера или даже профессора.

Эти слова были явно адресованы отцу. И я надеялся, что они дойдут по адресу.

Довольный произведенным впечатлением, ушел гримироваться. Вернуться в ложу обещал во втором отделении, в котором не участвовал, оно было целиком посвящено дрессированным львам.

В гримировочной вдруг обнаружил: дрожат руки. А сегодня надо превзойти себя. Да, Коляй, как ни философствуй, успех клоуна определяется количеством смеха.

Я снял с вешалки совершённо новый костюм, сшитый к открытию, но ни разу не надеванный. Берег его для сегодняшнего вечера. Натянул хрустящую от крахмала рубашку, отутюженные штаны и визитку и подошел к зеркалу. Как шикарен! Даже слишком… Вдруг показалось, костюм мне «жмет». Он душил меня! С панической быстротой вырвался из его жестких объятий и, торопясь, нырнул в обжитой, старый. Сразу стало легче. Скорее, скорее покончить с мелочами — и вон из гардеробной, бежать от самого себя!

Я за кулисами. Вокруг товарищи по работе. Насколько легче на людях. Все проще, все преодолимей. Снова привычная атмосфера — смех, шутки и обычное творческое волнение.

Мне повезло. Зрители словно знали, какое огромное значение имеет для меня сегодняшний успех. На каждую шутку отвечали смехом, каждая находка вознаграждалась аплодисментами. И я развернулся. Все пошло в ход: и давно проверенные репризы, и неподдельные «экспромты», и, конечно, мои отлично освоенные каскады. Никогда еще не было у меня такого успеха.

В антракте техникумовцы смотрели на меня с изумлением:

— Ну ты дал сегодня жизни!

Я ворвался в свою гардеробную и стал торопливо срывать с себя костюм. Победа! Скорее!.. И вдруг успокоился. Куда спешить, дело сделано. Пусть мама и Лиля подольше потолкаются в антракте среди публики, послушают отзывы о моей работе. А затем уж я буду сидеть в ложе и слушать их отзывы. Так долго ждал этого момента, мечтал о нем, и вот сейчас захотелось продлить невыразимо приятное состояние предвкушения признания и триумфа.

Неторопливо возился с пробором, придирчиво посматривал на себя в зеркало. Одет прилично и со вкусом: серый коверкотовый костюм, галстук в тон и не очень крикливой расцветки.

Третий звонок. Пора. Мама и Лиля уже, конечно, в ложе. Я вышел из цирка через проходную и направился к главному входу.

Небо затянуло тучами. Ветер порывами налетал со стороны Москвы-реки и обдавал холодом и сыростью. Но мне было жарко. Жарко и весело.

Мама и Лиля стояли снаружи цирка.

— Вы же опоздаете! — закричал я. — А львы не любят опоздавших.

— Проводи нас, Глеб, мы идем домой, — сказала Лиля.

— А львы? Львы будут ходить на задних лапках.

— Вот этого и не хочет видеть Елена Васильевна.

— Узнаю свою мамочку, — смеялся я. — Ай-яй-яй, мучить животных!.. Хорошо, пойдемте, а по дороге я приподниму завесу над тайной, окружающей взаимоотношения укротителя с хищниками.

Мы шли, и я болтал без умолку, острил и сам хохотал. Только у выхода из парка вдруг заметил: какое странное выражение на лицах моих спутниц. Почему они молчат? Где же долгожданные комплименты, где признание моего триумфа? Я вдруг заволновался:

— Ну что же, мама, скажи мне что-нибудь?

Мама остановилась. Хотела что-то сказать, но губы у нее задрожали, и она заплакала:

— Глеб, милый, умоляю… Любой вуз, техникум… простым рабочим… только не это…

У меня перехватило горло, стало душно. Рванул воротничок, отлетела пуговица. Холодный ветер ворвался под рубашку, но легче не стало. Я быстро пошел к выходу. Мама и Лиля с трудом поспевали за мной.

Остановились на тротуаре. Лиля куда-то исчезла. Мы с мамой стояли молча. Тяжело вздыхали. Мама прикладывала к глазам платок. Платок был маленький, кружевной; мне подумалось, не хватит его…

Неожиданно откуда-то вынырнул черный силуэт такси, дверца открылась, из машины выскочила Лиля. Она взяла маму под руку и потащила в такси. Мама обернулась:

— Глеб, пойми… — но слезы душили ее.

Лиля усадила маму в такси. Я вдруг очнулся, схватил Лилю за руку и отвел в сторону.

— А ты, Лиля… — выдавил с трудом, — тоже думаешь так?

Лиля помолчала.

— В общем, да…

Ее равнодушный взгляд был направлен куда-то в сторону.

— До чего же я тебе стал безразличен! — с отчаянием вырвалось у меня.

Она опустила глаза.

— Ну почему безразличен? Но…

— Что «но»?

— Я скоро окончу институт и не представляю…

Она зябко передернула плечами. Я ждал, что она скажет еще, чем добьет меня окончательно, но тут раздался автомобильный гудок, шофер такси сигналил Лиле, звал ее в машину. Лиля тускло взглянула на меня:

— Ну, пока, Глеб.

Как-то неопределенно махнула рукой и торопливо зашагала к такси. Хлопнула дверца, мотор загудел, взял низкую ноту, стал повышать ее, и скоро эта нота слилась с другими звуками и растворилась в уличном шуме. Я медленно повернулся и пошел в противоположном направлении. Как автомат, передвигал я ноги и шел, не зная куда. Мне показалось, кто-то следит за мной, прячась в тени.

«Схожу с ума!» — подумал я.

⠀⠀