Я уже два года в конвейере. Работаю все увлеченнее, увереннее. Каскады довел, как говорится, до высшей кондиции. В конвейере уже стали поговаривать, что я один из лучших каскадеров.

За эти два года сменил несколько городов. Последний сезон провел в Воронеже. Город какой-то разбросанный, неуютный, и хоть областной центр, а дома на окраине, где я живу, небольшие, деревянные. Осенью грязь здесь непролазная, а до цирка километра три, и только пешком. На этой моей трассе транспорта никакого. Лишь громыхали по булыжной мостовой ломовые телеги, груженные мешками с семечками подсолнуха, они направлялись на склады маслобойного завода. Мальчишки, подкравшись сзади, проковыривали в мешках дыры и, подставив шапки, наполняли их семечками.

Цирк в Воронеже деревянный, построен давно и стоит, как и почти во всех провинциальных городах, рядом с базаром.

Зимний сезон в Воронежском цирке подходил к концу. Зима — чудесное время года, но почему-то всегда несказанно радуешься наступлению весны. Вместе с обновлением природы, казалось, обновляется что-то в твоей душе.

По утрам хожу в цирк репетировать. Широкие весенние лужи заливают тротуары Воронежа. В лужах отражаются облака. Я шлепаю по облакам. Настроение мальчишеское, весеннее, озорное. Солнце уже пригревает. Радует все: и лужи, и редкие облака, и капель, звенящая со всех сторон высокими музыкальными нотами, и веселый гомон воробьев. Жадно вдыхаю полной грудью легкий весенний воздух, словно запасаюсь им на весь трудовой, заполненный репетицией день.

В цирке темно и прохладно, неизбежный острый запах конюшни привычен и даже приятен. Однажды перед репетицией зашел, как обычно, в гардеробную-кабинет инспектора манежа. Инспектор стучал пером ученической ручки по дну чернильницы, с проклятиями срывал с конца пера прилипшие волоски и составлял программу вечернего представления.

— Слушай, Глеб, — инспектор отложил ручку в сторону, — готовься, пятнадцатого меняем программу.

Он достал из ящика письменного стола лист бумаги со штампом Центрального управления. Довольно равнодушно слушал я перечисление фамилий новых артистов и вдруг: «два — Калинз — два», комические турнисты.

Да, Колька Зайков с Ирой Калиновской уже выпустились из техникума, мы переписывались регулярно. Свои письма Колька неизменно подписывал: «Твой друг Калинз». Дурацкий псевдоним!

Дня через два на фасаде цирка вывесили афишу новой программы. В углу скромно напечатано: «Калиновская и Зайков. «Сценка на пляже».

— Обрусели иностранцы! — захохотал я.

Калиновская и Зайков! Скоро увижу… Стосковался по родным лицам.

За два года в конвейере ни разу не встретил никого из выпускников техникума. Жил перепиской. В основном с Калинзом. Часто писала мне Воронкова. Ей, к стыду, отвечал редко, внутреннее оправдание явно неубедительно: маловато общих тем. Огорчала переписка с Павликом. В общем-то, не получилась она. Писал ему несколько раз, в ответ пришло всего одно письмо. Небольшой листок. В нем пляшущим почерком накорябаны какие-то малопонятные двусмысленные шутки. Листок покрыт жирными пятнами, а сзади даже прилипла колбасная шкурка. Обидно, конечно.

Регулярно переписывался с мамой. На днях послал ей свое фото в костюме и гриме Чаплина. В следующем письме мама писала:

«…У нас все по-прежнему. Вот только Даша ушла работать на завод. И так уж после твоего исчезновения в доме царила унылая тишина, а теперь и вовсе некому ее нарушать.

Твоя комната — наш заповедник. Все там, как было при тебе. Вытираю только пыль и ничего не меняю.

Не видела ни разу, чтобы отец зашел в твою комнату. А тут, в воскресенье утром, вернулась из магазина и вижу: отец проник в заповедник, стоит и смотрит на твой портрет. Заметил меня, смутился и скрылся в своем кабинете. Не появлялся до самого обеда. Накрывая на стол, положила твою фотографию перед его прибором.

— Кто это? — спросил отец.

— Наш Глеб.

Отец надел пенсне, долго рассматривал фотографию, но, не сказав ни слова, положил ее обратно на стол.

А после обеда фотография исчезла. Под вечер заглянула в кабинет и обнаружила фотографию на письменном столе отца, она стояла рядом с чернильным прибором…»

Тоскует упрямый старик! Но не сдается. Хоть бы одну строчку черкнул.

Прямо извелся, ожидая Калинзов. Бежал в цирк с самого раннего утра, все боялся прозевать их приезд.

На четвертый день ожидания дверь полутемного фойе цирка распахнулась, и в ярком утреннем свете резко обозначились два силуэта с чемоданами в руках.

— Калинзы!

— Глеб!

Чемоданы упали на пол, Колька двинулся ко мне, я к нему. Нет, мы мужчины, никаких сентиментальных объятий, поцелуев. Но руки друг другу трясли, как проголодавшиеся туристы трясут бутылку с вчерашним кефиром.

Затем Зайков, краснея, но скрывая смущение, с деланным юмором представил мне Калиновскую:

— Знакомьтесь, сэр, моя жена.

Ну, этого надо было ожидать. Но как Ира изменилась! То ли новая прическа ей шла, то ли еще что…

Ира ушла с экспедитором устраиваться на квартиру, а мы с Колькой засели в моей гардеробной. Колька выложил массу новостей. Паршонок так и неизвестно где, ни слуху ни духу. Жора Вартанян — инспектор манежа в Ереванском цирке, но не теряет надежды вернуться в клоунаду. Евсей Мишкин уже выпустился с группой велофигуристов. Роберт Загорский с Шурочкой Клименко на подходе к выпуску. Они, как и Зайков, строят номер в виде сюжетной сценки. Только Андрей Глушко застрял в техникуме, и, видно, надолго. Все жонглирует, упрямая башка!

О своих делах не говорили. Условились: дадим срок три-четыре дня для ознакомления, а потом устроим творческую конференцию за круглым столом. На том и разошлись.

Не терпелось увидеть их оригинально задуманный сюжетный номер.

Наконец увидел. Колька выполнил все, что когда-то наметил. Как интересно смотрится на манеже вместо обычной специфической цирковой аппаратуры бытовая палатка, покрытая тентом, рядом деревце, под тентом шезлонг. А в шезлонге этакий молодой чудак в очках. Ему бы загорать, а он сидит, уткнувшись в газету. Но вот появляется очаровательная курортница в эффектном купальнике и с ярко раскрашенным раскрытым зонтиком на плече. Ах, Ирка, чертенок! Сколько в ней грации, женственности, лукавства! Как кокетливо стучит она пальчиком по плечу чудака, полупрося-полуприказывая освободить ее любимый шезлонг. А он действительно чудак, даже не посмотрит, какое чудо природы стоит рядом, он отмахивается от нее, как от назойливой мухи! Невежа! Пеняй на себя… Она опрокидывает шезлонг, сбрасывая чудака. Но что это? Он, ловко перевернувшись, опять оказывается в шезлонге. Ах так? Кокетка превращается в мушкетера. Сложив зонтик и фехтуя им, как шпагой, она нападает на неучтивого чудака, да так агрессивно, что тот в ужасе мечется по манежу. Спасаясь от уколов шпаги-зонта, взбирается на палатку. Один неверный шаг, и чудак вместе с тентом летит на землю. Обнажаются турники. Какие затейливые акробатические комбинации следуют одна за другой и наверху на турниках, и внизу на ковре. Они построены так, что отношения у этой пары постепенно трансформируются, перерастая из антипатии во взаимное влечение. Финал великолепен. Стремительное вращение Иры на допинге, а Колькино рядом в ризенвеле как бы выражает торжество возникшего нового чувства. И вот оба, уже в полном согласии, укрывшись зонтиком от посторонних взглядов, медленно уходят с манежа, сопровождаемые аплодисментами зрительного зала.

Успех удивляющий. Удивляющий старых артистов. Ведь сильных трюков в номере нет, почему же такие овации? Старики пожимали плечами. А я радовался. Радовался режиссерской победе, торжеству актерского мастерства.

В Кольку-то, как в актера, я верил давно. Но вот Ира Калиновская поразила меня. Откуда у нее эта непосредственность, естественность поведения в манеже? Видно, «от бога», но и, конечно, здесь упорная въедливая школа Зайкова.

И вот наконец долгожданная конференция. Собрались в моей гардеробной. Не было не только круглого стола, но и стул-то один на всех. Посадили на него Иру, сами уселись на багажном ящике.

Сначала выработали программу конференции. Первый тезис выдвинул я: «Кто укажет недостатки — тот настоящий друг». Колька развил мой тезис: «Кто только хвалит — тот враг».

— Я не согласна! — закричала Ира. — Буду только хвалить. Неужели я враг?

— Женщинам скидка, — сказал я, предвкушая удовольствие от ее высказывания.

И первым взял слово. Начал как враг: расхваливал номер, расхвалил Кольку за режиссерскую фантазию и актерскую игру. Но особенно хвалил Иру; она улыбалась и краснела.

— А теперь как друг. Мало, Коляй, трюков на турниках. И слабоваты они. Ты же грозился перевернуть весь мир? Где же сложные трюки? Ведь репетировал «баноло», рекордный трюк турнистов. Будет он?

— Уж очень многого хочешь от меня сразу, — усмехнулся Колька. — Будем стараться.

— Давай теперь о тебе, Глеб, — сказала Ира. — Ты бесподобен, я так смеялась!

Это, кажется, все, что она хотела мне сказать.

— Ой, врагиня!

А Колька молчал.

— Что ж, Коляй, я жду.

Зайков начал не сразу.

— И я сначала как враг. Да, Глеб, смех вызывать ты научился. Актерское мастерство приумножил. И, не в пример мне, трюков добился.

— Это ты о каскадах? — живо спросил я. — Каскады моя гордость.

— И стыд, — Колька смотрел мне в глаза уже как друг.

— Не понял, — смутился я.

— Сколько каскадов ты делаешь за вечер? Десять, двенадцать?

— Ну, это, Коляй, холостой выстрел. Если бы, скажем, после четвертого не было смеха, ограничился бы тремя. А ведь и после десятого смеются.

— Над чем смеются, над кем, ты об этом подумал?

Вон куда закинул!

— Это неубедительно, Коляй. Каскады — цирковая специфика.

Колька усмехнулся:

— Не от специфики ли мы сбежали? Вспомни клоунаду.

— Зачем же так передергиваешь? «Чебуретка», «сломанался» — не специфика, дурной вкус. Каскады — мастерство, настоящая цирковая специфика. И делаю их не с бухты-барахты. В клоунаде было механическое кривляние, а здесь определенный образ.

— Какой?

— Спрашиваешь! Ты же его крестный отец. Не маши рукой, Чаплин не только внешность. Вспомни Чаплина в кино: гонимый, униженный человечек. Каскады и апачи здесь органичны.

— Вот именно. А не пора ли прийти к выводу, что униженный человечек и советский клоун понятия несовместимые?

— А можно без политграмоты?

— Хватит вам спорить, — вмешалась Ира, — это скучно.

— Подожди, Ира, — поморщился Зайков, — вопрос серьезный. Разве плохо, если клоун — человек с достоинством, уважаемый человек?

— Но это расходится с образом Чаплина.

— Тогда выбирай…

Я даже не сразу понял, что он хотел сказать. И вдруг возмутился:

— Ты породил, ты и убить хочешь?

— Время идет… Пора подумать о новых формах.

Ну мудрец! Чаплина долой… Какие такие новые формы? А ну его!

Я молчал. Молчал и Колька.

А дней через десять инспектор манежа встретил меня в цирке восторженным возгласом.

— Пляши, Глеб!

— Письмо?

— Нет, авизовка из Центрального управления. Открываешь, брат, летний сезон в Москве, в шапито. Вона!

Я сначала не поверил, сам заглянул в авизовку. Нет, все так. Страшно заволновался. Москва! Шутка ли? Предел мечтаний любого артиста. А главное, теперь-то уж меня увидят и мама и, надеюсь, Лиля. А там, смотришь, и отец…

Да, в Москве надо блеснуть. Бешено стал репетировать. Подновлял реквизит, заказывал новый. А Кольке сказал:

— Ну что, Коляй, Москва ведь… Чья взяла?

— Твоя, твоя! — смеялся Колька. — Но ты, Глеб, все-таки подумай…

Несгибаемый тип!

⠀⠀