Живу на окраинной улице города Калинина в одноэтажном деревянном домике.

Буйная молодая зелень с пенными верхушками цветущих деревьев затопила улицу. Раскрытое окно моей комнаты выходит в сад. Добрая старая яблоня протягивает в окно щедрые пригоршни белоснежных цветов. Они издают тонкий, еле уловимый аромат.

Комнатка крошечная, уютная, девичья. Хозяйкина дочь уехала куда-то на все лето, и вот я лежу после обеда, отдыхаю на мягкой перине и созерцаю трогательные розовые атласные бантики на никелированных шишках кровати, кружевные занавески на окне, а на комоде и на столе многочисленные семейные фотографии вперемешку с анфасами Дугласа Фербенкса, Мери Пикфорд и Рудольфо Валентино.

Сегодня открытые цирка. Цирк-шапито раскинул свою новую парусину в горсаду на берегу Волги. Погода отличная. Утром провели последнюю репетицию. Наступал решающий момент. Сегодня вечером студенты должны будут сделать серьезнейшую заявку на право носить звание артистов советского цирка. Репетиция прошла чересчур шумно, с отчаянным, каким-то нахальным весельем. И цирк-шапито, с его двумя высоченными мачтами и натянутой на них необъятной массой брезента, напоминал сказочный корабль, несущий на всех парусах сорок разбойников во главе с Али Бабой — Яковом Борисовичем Слонимским.

Вызову ли я сегодня вечером смех? Размалеванный, так легко вызывал его. И ведь кривлялся как попало. Неужели не рассмешу сейчас, когда позади длинная зима неустанных репетиций, когда в каждую репризу, помимо огромного труда, вложил душу. И внешне ведь смешной. Еще бы, я в маске Чаплина… Далекий заокеанский чародей, как много он поработал за тех, кто его копирует!

Вечером, перед началом представления, все участники толкались за кулисами и усиленно бодрились. Каждая, даже нескладная шутка вызывала неестественный, чересчур громкий смех. И чем громче был смех, тем яснее становилось, что смеющимся сейчас не до смеха.

Я почему-то обрел уверенность и спокойствие. Опять же спасибо заокеанскому чародею: стоило мне влезть в костюм Чаплина — волнения как не бывало. Бойко семенил я походкой «маленького бродяги» и насмешливо посматривал на дрожавших товарищей.

Программу открывала Аля Воронкова своим номером «вольтиж на лошади». Какой почет! Почет почетом, но и ответственность. Алька — визитная карточка нашей программы — просто обязана была создать в зрительном зале отличное настроение. Тогда остальным будет легче. Уж слишком много мы на себя взяли.

Вот и третий звонок. Из гардеробной вышел инспектор манежа. На нем отлично сшитый фрак. И вообще это солидный строгий дядя, присланный Центральным управлением.

Инспектор поправил белоснежные манжеты, сделал знак рукой Воронковой и пошел объявлять ее выступление. Кто-то подсадил Альку на лошадь. За кулисами все замерли. Слышно было, как затих зал, как инспектор торжественно объявил Алькин выход. Грянул оркестр.

Алька пригнулась и вонзила пятки, словно шпоры, в бока лошади. Лошадь взвилась на дыбы и рванулась в манеж. Алька дико кричала и гикала на ходу, словно шла в атаку, глаза ее адски сверкали, золотистый поток волос развевался сзади, как знамя. Зал взорвался аплодисментами. С большим подъемом, отчаянно выполняла Алька свой вольтиж. Все ее выступление сопровождалось овацией. Пять раз выбегала она кланяться.

За кулисами все поздравляли ее, целовали. Я спешил на выход и все же не удержался, хлопнул Альку по плечу:

— Молодец, Алька, не подвела!

Она вздрогнула и быстро повернулась ко мне. Глаза ее засветились какой-то странной улыбкой:

— Ну спасибо… барашек…

Я дернулся в сторону. Опять барашек! Нет, надо будет серьезно с ней поговорить…

На дальнейшее возмущение не было времени. Моя первая пауза. Стремительно выскочил я в манеж и приподнял котелок. Радостный гул с хохотом и вскриками полетел по залу. Зал, словно огромная цветочная клумба, вдруг расцвел улыбками. И сразу меня обуяла необыкновенная самоуверенность. Нахально глядел я в глаза зрителям: сейчас вы будете смеяться, уважаемые граждане!

Будто нечаянно зацепился ногой за какую-то щепку, упал, перекатился через голову и поднялся, как ванька-встанька. И вот он, раскатистый смех уважаемых граждан. Подбросил носком ботинка свалившийся с головы котелок и поймал его обратно на голову. Опять смех. Оседлал тросточку, стал пародировать выступление наездницы. Зал хохотал. Мой уход сопровождался пушечными аплодисментами.

Теперь все бросились ко мне, поздравляли, пожимали руки, обнимали.

— Ну как, доволен? — раздался сбоку голос Зайкова.

— Ты слышал? — не удержался я от хвастовства. — Очередь за тобой, Коляй…

Зайков промолчал. Я-то в курсе его переживаний. Колька боялся. Несмотря на фанатическое упорство в репетициях, не мог он похвастаться сильными трюками. Все надежды возлагал на обыгровки, на свою комическую роль. А тут еще забота о внешнем виде. Хотелось быть смешным, но и не похожим на размалеванную обезьяну.

Перебрал всех популярных кинокомиков и решил скопировать Гарольда Ллойда, его внешность. Да какая там внешность: светлый дачный костюмчик из прокатных мастерских, шляпа канотье и роговые очки — вот и все дела! Оказалось, на Гарольда Зайков нисколько не похож, но роговые очки ему шли. Получился симпатичный чудак, рассеянный на вид. За этот вид он и ухватился. На репетициях все время на что-нибудь натыкался, куда-то проваливался. Студенты смеялись. А как зрители?

— Не дрейфь, Коляй, — обнял я друга, — все будет в порядке.

— Тебе-то хорошо, — вздохнул Колька, — ты-то уже в порядке.

Я и сам так думал и с нетерпением рвался ко второй паузе.

Вот наконец закончили свой номер и появились за кулисами першевики, выступавшие под неизбежным «иностранным» псевдонимом: «два — Степанколь — два».

Мой второй выход. Я не шел, я летел в манеж. И снова восторженный гул зрительного зала. Порядок!

Я в центре ковра. На лбу стоит под балансом тросточка. Бросок — котелок взлетел и уселся на верхнем конце тросточки. Конечно, смех, аплодисменты. Униформисты стали снимать ковер, они готовили манеж для выступления жокеев. Пришлось прервать репризу.

Ковер унесли. Теперь я на опилках. Тросточка на лбу, котелок на тросточке, медленно сажусь. И вдруг подумал: ведь надо будет лечь, перевернуться… Это в опилках-то? Хорош я буду…

Моментально выпрямился, потерял баланс… всё на земле! Чтобы хоть как-то спасти положение, подцепил котелок носком ботинка и кинул его на голову. Не попал… Зато опилки залепили мне все лицо. Наподдал несчастный котелок в сторону униформистов и ушел с манежа, не скрывая злости. За спиной несся гул разочарования.

— Могли бы подождать с ковром, — испепелил я взглядом инспектора манежа.

Тот снисходительно улыбнулся:

— Молодой человек, коверный существует для того, чтобы скрашивать паузы, а не растягивать.

Прописная истина! Но с каким удовольствием он ее изрек. Ясно, чтобы унизить новичка. Это же старый волк. Вот так-то они, старики, относятся к молодежи!

Раздраженно мотался я за кулисами и подыскивал самые едкие выражения, которые мог бы в свою очередь бросить инспектору.

А жокеи уже закончили выступление. И снова я на манеже. Восторженного гула что-то не слышно. Зрители смотрели на меня выжидающе. Ничего, сейчас я верну их расположение.

Решил пустить в ход свою лучшую репризу со стулом. Установил стул в центре манежа. А униформисты тут как тут. Размахивали вокруг меня граблями и чуть не накрыли ковром. Реприза смята. Ушел с манежа взбешенный, при гробовом молчании зрительного зала.

— Имейте в виду, — неприлично громко крикнул инспектору в лицо, — если униформисты еще хоть раз помешают мне, больше не выйду на манеж!

Инспектор пристально посмотрел мне в глаза и мягко сказал:

— Напрасно. Постарайтесь приспособиться.

Возмутительный, издевательский совет! Что же получается? Всем артистам почет и уважение, для них униформисты стелют ковер, выносят реквизит, а я должен приспосабливаться к униформистам? Нет уж, пусть они ко мне приспосабливаются. Что интереснее публике: мои шутки или суета униформистов?

Ответ на этот вопрос я получил в следующей же паузе. Весь манеж был занят постепенно возникавшей сложной конструкцией батута с турниками. Я носился по барьеру, силясь вызвать смех манипуляциями с котелком и тросточкой, но зрителей больше интересовал процесс установки загадочного аппарата. Униформисты торжествовали. А я ушел с манежа незамеченным.

С пылающими ушами стоял за занавеской и вслушивался в раскаты смеха, доносившиеся из зрительного зала. Колькина работа. Душило омерзительное чувство зависти.

В антракте забился в свою маленькую гардеробную и с ужасом думал: неужели и во втором отделении меня ждет равнодушие зрителей? Наверное, все студенты думают сейчас обо мне с возмущением. Как подвел всех! Ведь коверный в программе не последняя спица в колеснице. От него во многом зависит успех всего представления. И пожалуйста — ноль, пустое место. Хорош борец за честь техникума. Какой позор! Эх, будь что будет, не пойду больше в манеж, амба! Решил, и сразу все как-то перегорело, нервы ослабли, словно спущенные с колков струны, все стало безразличным.

Неожиданно дверь с шумом распахнулась, в гардеробную влетел Колька. Он сиял и мелькал перед глазами, словно солнечный зайчик.

— Почему не поздравляешь? Не очень-то задавайся…

Неужели издевается? А Колька угрожающе закричал:

— Ты что молчишь, в самом деле зазнался, что ли?

И тут я понял: Колька даже не подозревает о моем провале, он был слишком занят своим номером.

— Поздравляю, Коляй, но если бы ты знал, как я… вымотался!

— А ты как думал? Коверный — это уж, брат, такое дело, — радостно щебетал Колька. — Терпи, казак…

Я заставил себя улыбнуться.

— Вот так-то лучше! — засмеялся Колька и исчез.

А что, если и никто ничего не заметил? Ведь и остальные студенты думали сегодня только о своих номерах.

Я вышел из гардеробной и стал робко ловить взгляды. Уже выступившие улыбались мне радостно. Не успевшие выступить тоже улыбались, но нервно, им явно было не до меня.

Ах вот как? Что ж, мы еще поборемся с инспектором!

Инспектора я сломал. Совершенно не считаясь с униформистами, нахально занимал в манеже центральное место и не спеша доводил репризу до конца. Униформисты ждали, инспектор хмурился, но молчал. А зрители? Они уже не верили мне. Все мои взлелеянные репризы вызывали у них лишь снисходительные улыбки.

Представление окончилось. В голове была только одна мысль: бежать, бежать вон отсюда, незаметно исчезнуть, испариться…

Переоделся я молниеносно, грим с лица снял кое-как и выскользнул из цирка через заднюю дверь. Кинулся в темноту переулков. В голове стучал молоток и выковывал длинную цепь обвинений, возмущений, оправданий. Виноват был инспектор, униформисты, зрители…

Петляя по кривым улочкам, не заметил, как очутился на берегу Волги. Сел на откос и вдруг засмотрелся. Лунная дорожка пролегла на воде от берега до берега. Она ослепительно сверкала, искрилась, словно тысячи звезд просыпались с неба на эту полоску.

Неожиданно эти яркие блики напомнили мне блестки на костюме Воронковой, и вновь я отчетливо услышал гнетущую тишину, сопровождавшую мои жалкие потуги рассмешить зрителей.

Проклятый инспектор, он во всем виноват…

Но это уже была последняя, тусклая, тут же погасшая вспышка, возникшая скорее по инерции. Настоящей злости не было. Раскаленное самолюбие поостыло. Я уже мог рассуждать.

Вот немец Чаплин, условия у него такие же, а как работает, и никто ему не мешает. Значит, униформисты тут ни при чем. Тогда в чем же дело?

Вдруг ужасный вопрос заставил меня вздрогнуть: что, если я просто бездарен?

Луна спряталась за тучку, словно увильнула от ответа. Лунная дорожка исчезла. С почерневшей реки потянуло сыростью. Стало тоскливо до боли в сердце.

А ведь вокзал в двух шагах, шесть часов езды — и Москва. Как обрадуется мама! Да и отец будет щадить мое самолюбие, ни словом не упрекнет за прошлое…

Умилительные картины возвращения блудного сына недолго мелькали передо мной. Я вдруг возмутился. Жалкий безвольный мальчишка, дрогнул от первой же неудачи. А еще поклонник Рахметова. Рассиропился, а время идет. Завтра ровно в восемь начнется представление, и я должен выйти в манеж и во что бы то ни стало добиться успеха. Как? Это надо решать сейчас. Думать надо глупой башкой!

И никакой я не бездарный, просто растерялся. Ведь смеялись же вначале? Прав инспектор: надо приспособиться. А я оказался чужаком. И вообще, кто я в манеже? Чаплин… Это внешний образ. Учил же нас Василий Петрович: образ — это характер. А какой у меня характер? Разозлился… Значит, злюка? Злость и юмор плохие друзья. Вон Колька — он рассеянный. Эх, мне бы!.. Но это Колькино. Надо свое…

Луна вышла из-за тучки. Тысячи серебряных рыбок вновь заплясали на воде. Любопытно…

Любопытно?.. Словно кто подкинул мне это слово. Любопытство… вот смешная черта характера! Любопытный человек…

Я хлопнул себя ладонью по лбу: как это раньше не догадался, ведь немец Чаплин как раз и был любопытным человеком. Не униформисты мешали ему, он мешал им, всюду лез, во все вмешивался. Вроде бы помогал, а получалось наоборот. И очень смешно. Униформисты растягивали ковер, он тянул в другую сторону и накрывал себя ковром. Униформисты убирали ковер. Чаплин мешал им, получал пинок, падал, его закатывали в ковер и увозили на тележке вместе с ковром за кулисы… Устанавливали реквизит, Чаплин тут как тут, с огромным усердием, но помогал невпопад. Он не отделял себя, как я, от происходящего в манеже, поэтому был свой человек в программе.

И репризы-пародии делал тоже из любопытства: получится у него так же, как у артистов? Неужели нашел?!

Отчаянно исполнял я на берегу какой-то нелепый танец. Танец торжества и дикой радости. Так, наверное, скакали наши далекие доисторические предки вокруг убитого мамонта.

На другой день, едва первые лучи солнца успели высушить росу на брезентовой крыше шапито, я уже подходил к цирку. Свежий утренний ветерок забирался под рубашку и делал мою походку бодрой и слегка поспешной.

В цирке я сразу наткнулся на инспектора, он словно ждал меня.

— Зайдите ко мне, Чаплин.

Что-то задумал, и, уж ясно, не в мою пользу. После вчерашнего, конечно, он невзлюбил меня. Что ж, у него были на то все основания.

В гардеробной инспектор положил передо мной на стол программку представления, где между номерами были скрупулезно вписаны подробные данные о каждой паузе: какой реквизит будет устанавливаться в манеже и даже сколько примерно времени займет та или иная пауза.

Да, невзлюбил и зажимает в тиски.

— Ну, спасибо, — с плохо скрытой иронией поклонился я, — вы заботливый человек.

— Приходится, — вздохнул он. — Представление должно идти в надлежащем темпе. Конечно, это в первую очередь зависит от меня. Но и от вас тоже. Так что давайте, юноша, работать в контакте. — Лицо его неожиданно осветилось добрейшей улыбкой. — Да не отчаивайтесь! Все начинают так… Вы еще станете любимцем города, вот увидите. Только вам надо найти в характере вашего Чаплина что-то такое, что связало бы вас с программой, какой-то репейник…

Вот, оказывается, как можно ошибаться в людях!

— Вы извините за вчерашнее, — залился я краской.

— Не будем об этом, — отмахнулся он, — лучше подумаем, как вам помочь.

— Я уже подумал, — быстро забормотал я. — Что, если любопытство… любопытный человек?

— Неплохо, — обрадовался инспектор. — Любопытство… Очень неплохо! Вот так и действуйте. И еще совет: большие законченные репризы хороши, когда позволяют размеры паузы. Короткие паузы заполняйте экспромтами, путайтесь в ногах униформистов, ищите смешные положения, обыгрывайте реквизит. Побольше экспромтов, публика обожает находчивость.

Не переоценивает ли он меня?

— А если сразу вот так ничего не придет в голову?

Инспектор засмеялся:

— Сразу… Цирковые экспромты тем и хороши, что их придумывают заранее. Наткнуться на что-нибудь неожиданно, случайно наступить на грабли — это репетировать надо. Помозгуйте, придумайте как можно больше «экспромтов» и репетируйте, репетируйте!..

Красный от смущения выскочил я от инспектора. Пошел в зрительный зал, уселся на барьере и стал внимательно изучать программку. Цирк постепенно наполнялся вновьиспеченнымн горластыми артистами. Появился и Колька Зайков.

— Куда ты вчера исчез? — налетел он на меня.

Наступив на горло собственному самолюбию, я рассказал Кольке о своем провале все без утайки. Зайков только рот разинул.

— Ну не ожидал!..

— Вот и давай помогай, — разложил я программку на коленях.

Неожиданно подошла Воронкова и дернула меня за рукав:

— Можно тебя на минуточку?

— Говори здесь, — сердито сказал я, — какие у нас с тобой могут быть секреты?

Она пожала плечами.

— А никаких секретов… Просто хотела предупредить тебя по-товарищески. Вчера весь вечер сидела на местах… Ох, Глеб, тебе надо всё пересмотреть…

Что ж, это честно, правду в глаза, пусть малоприятно, но терпимо. И вдруг Алька выпалила:

— В общем, хочу дать тебе совет, барашек…

А вот это уже невыносимо!

— Когда человек нудно, навязчиво и монотонно повторяет какое-нибудь одно слово — например, «барашек», — цедил я сквозь зубы, — этот человек обнаруживает полное отсутствие фантазии, скудость ума, ограниченность — короче, примитивную тупость. И при этом еще пытается давать советы…

— Грубо и некультурно! — фыркнула Аля и пошла вдоль барьера.

— За что ты ее так? — удивился Зайков. — Она как товарищ, а ты…

— «А ты, а ты»!.. — передразнил я Кольку. — Что она все: барашек да бяша… Назови тебя шкилей, ты бы, наверное, взорвался от восторга?

Колька промолчал. Я снова взялся за программку.

В этот день никто не репетировал. Немало сил отдали вчера студенты на представлении, порастратили нервные клетки, и сегодня — амба, раскинулись на местах, «почивали на лаврах». И самодовольства не занимать. А тут еще кто-то вбежал и крикнул:

— Братцы, у кассы длиннейшая очередь!

Значит, слух об успехе первого представления уже пошел по городу. Было обидно: только я один вчера позорно провалился. А как хотелось так же самодовольно раскинуться на местах!

Я трудился до пота. Колька сидел на барьере и режиссировал. Или выскакивал в манеж и подыгрывал мне, заменял униформистов.

Вечером я не был так спокоен, как вчера. Конечно, зрители сегодня новые. А что, если вчерашние пустили слух по городу о моем провале?

Опасения не подтвердились. Новые зрители встретили меня все тем же восторженным гулом. Этот аванс подстегнул меня. Мы с Колькой потрудились не зря. И «любопытство» помогало мне очень. Главное, оно связало меня с программой и забавляло зрителей. Наскоро приготовленные «экспромты» имели успех, наверное, потому, что исполнялись не очень заученно и выглядели настоящими. В общем, дело ладилось. Униформисты подыгрывали мне, инспектор тоже.

Весь вечер крутился я перед зрителями и не надоел. А в конце представления какая-то пожилая дама в шляпе со страусовыми перьями даже протянула мне коробку конфет.

Нет, я не обольщался своими достижениями, понимал: до настоящего успеха еще очень далеко. Но по сравнению с вчерашним провалом сегодняшний успех был заметен.

После представления мы с Колькой вышли в парк и сели на скамейку. Не хотелось идти домой.

Небо затянуло облаками, но фонари еще не погасли, в парке было светло. Воздух влажный, душный, а мне дышалось легко. На душе было спокойно и радостно. Хотелось делать добро, обнять человечество.

Из цирка вышли Воронкова и Калиновская — видно, направлялись домой. Кольнула совесть: отделываться от «барашка» так хамски… Я встал со скамейки и преградил дорогу девчатам.

— Уважаемый критик! — с напускной галантностью начал я. — Прошу простить мне утреннюю грубость. Это все он виноват, «барашек», похоронить бы его! А за высказанную правду спасибо и разрешите вас премировать.

С неудавшимся изяществом я поклонился и протянул Але коробку конфет. Аля презрительно прищурилась, повернулась ко мне спиной и пошла к выходу из парка. Ай да Алька! Это хуже пощечины.

Колька делал вид, что внимательно рассматривает какую-то ветку. Тактичный мальчик!

— А я возьму! — закричала Ира, схватила коробку, сверкнула в темноте своей солнечной улыбкой и побежала догонять подругу.

⠀⠀