Какая забавная, интересная началась у меня трансформация: превращаюсь в Чаплина.

Сначала «сколотил» костюм. Далось это нелегко. На весь мир известны штаны «маленького бродяги». Покрой их загадочен. Штаны мешковаты, смешны, но удивительно сливаются с его подвижной фигуркой, как-то ловко, даже щеголевато сидят на нем. Кто может сшить такие? А его ботинки?

Я где-то прочитал, как Чаплин, закончив съемки одного из своих лучших фильмов, подарил сильно потрепанные ботинки нищему. Тот впоследствии продал их за десять тысяч долларов. Эх, подарил бы мне, я бы не продал и за сто тысяч!

Мелькнула мысль: а не пойти ли в Первый цирк к коверному Чаплину, моему любимому артисту? Пусть уступит мне какой-нибудь старенький ненужный ему костюм. Я не нищий, могу заплатить…

Сначала этот замысел казался необычайно дерзким. И в то же время уж очень соблазнительным. Не долго я колебался. В один будний денек пробрался за кулисы Первого цирка. И — надо же! — сразу, нос к носу, столкнулся с Чаплиным. Он был в майке, в обыкновенных брюках, без котелка и без усов, но я сразу узнал его. Видно, он шел репетировать. Его худощавое вытянутое лицо казалось ужасно строгим.

— Можно обратиться к вам с просьбой? — робко прошелестел я.

— Пошалуйст, — сказал он с акцентом.

Я знал: Чаплин — немец. Он улыбнулся, и лицо его покруглело. Стало мягче.

— Не найдется ли у вас старого чаплинского костюма? Я куплю…

Лицо его моментально вытянулось.

— Затшем он вам?

— Понимаете, я студент циркового техникума, и вот… ну… в общем, хочу быть, как вы, Чаплиным у ковра.

Глаза его сузились.

— Не понимай по-русски… — резко сказал он и отошел от меня.

Я растерялся. Что с ним? Он явно разозлился. Но почему? Неужели… Да нет, не может быть… Ну какая же я ему конкуренция? Странно…

Расстроенный шел я к выходу. Поравнялся с дверью пошивочной мастерской и вдруг подумал: а что, если немец-Чаплин шил себе здесь костюм?

Ближе всех к двери сидел седенький согбенный портной. Спросил его про костюм. Старичок взглянул на меня поверх очков.

— А ты кто таков?

Я объяснил.

— Та-ак… На Чаплина, значит, учишься?

Обрадованно кивнул.

— Видать, пороть тебя было некому, — вздохнул старичок. — Ну что тебе сказать… Шил он тут штаны, этот Чаплин, намучились мы с ними… смехота! Вон старые-то его валяются…

Я бросился к ящику, набитому тряпьем, вытащил дрожащими руками потертые штаны знаменитого артиста и прикинул на себя. Как раз! В моих глазах сверкнул огонь такой отчаянной мольбы, что старик портной только крякнул и оглянулся:

— Бери штаны, артист, да тикай, покуда заведующий не увидел.

Я так стремительно выскочил из мастерской, что даже забыл поблагодарить доброго старика. Сердце бешено колотилось. Спрятал штаны под пиджак и помчался было в техникум. Хорошо, что не успел выбежать из цирка, новая дерзкая мысль остановила меня: а ботинки?..

Маленькая сапожная мастерская расположилась под местами Первого цирка. В этот день мне необыкновенно везло…

— Ну, остались, — ответил на мой вопрос худой, как палка, мрачный сапожник. — А сколько дашь за них?

Я начал лихорадочно шарить в карманах. Денег у меня оказалось немного, выложил на стол все до копейки. Сапожник сгреб деньги, порылся в куче опорков, и на пол полетели два больших, сплющенных, сильно поношенных ботинка. Я летел в техникум, прижимая к груди свою добычу, как мать прижимает новорожденного.

Мое приобретение произвело потрясающее впечатление на студентов-клоунов.

— Блеск! — громче всех кричал Павлик. — Теперь тебе визитку, котелок и тросточку, и ты уже на коне.

Целую неделю бродил я из одного комиссионного магазина в другой. И вот наконец на прилавке передо мной лежали черная министерская визитка и удивительно сохранившийся от проклятого прошлого щеголеватый банкирский котелок. Но цена этим «отрыжкам капитализма» была такая, что у меня перехватило дыхание. Деньги, заработанные на практике, я давно отдал тете Поле.

Выручил Павлик. Как он старался мне помочь! Тут же вывернул свои карманы. Он-то из заработанных на практике денег не отдал тете Поле ни копейки. Только три раза поцеловал свою мамочку, заявив при этом, что он уже артист, что «рожден для фрака», поэтому потребности его неизмеримо выше запросов среднего обывателя.

К счастью для меня, Павлик не успел еще разделаться и с половиной своих капиталов. Он отдал мне все, что осталось, и этого хватило и на визитку, и на котелок.

Костюм Чаплина был завершен. Тросточку с загнутым концом Павлик попросту изъял из гардероба своего отца. Я категорически отказался принять подарок, приобретенный таким способом. Павлику пришлось обратиться к отцу с просьбой. Дядя Боря добродушно чертыхнулся, и тросточка была моя. Заодно с тросточкой Павлик изъял у отца и галстук-бабочку. А квадратные чаплинские усики он сделал из кусочка черного меха под котик. Откуда он вырезал этот кусочек, страшно было даже подумать.

Павлик собственноручно приклеил эти усики мне под нос. Затем помог надеть чаплинский костюм. Сдвинув котелок набок и помахивая тросточкой, я появился в манеже техникума. Адский одобрительный крик вырвался из многочисленных студенческих глоток. Из кабинета выбежал встревоженный Генрих Савельевич.

— Ребята, вы что?.. — Тут он увидел меня и радостно, по-детски засмеялся: — Ай, Колышкин, ай, молодец! Похож как две капли… А знаешь, ты нам скоро пригодишься… — Генрих Савельевич встал на барьер и неожиданно объявил: — Ребята! Следующая практика будет настоящей. Центральное управление выделило нам цирк-шапито. Мы установим его на все лето в городе Калинине^[1]…

Рев восторга не дал ему договорить.

— Ура-а! — орали акробаты. — Качать!..

Толстый Генрих взлетел вверх, как баскетбольный мяч, испытав всю мощь мышц и любви своих питомцев.

Вот так сообщение! Теперь все словно с ума сошли, только и разговоров: кто поедет в Калинин? Конечно, кто скорее за эту зиму успеет закончить номер для цирка-шапито. И у кого номер окажется лучше.

Репетировать стали как одержимые. Дрались за право репетировать в манеже. Часто дрались буквально, повергая в отчаяние доброго Генриха.

Работа кипела во всех «уголках» круглого здания техникума.

У меня конкурентов не было. Значит, я-то уж наверняка поеду в Калинин. Чего бы мне беспокоиться? Но и я стал одержимым. Решил не копировать репризы немца-Чаплина. Это из гордости. Знай наших! Вот и напрягал башку. Дошел до обалдения. Оказалось, до чего же трудно придумать смешную репризу! Думал непрерывно, даже за завтраком и за обедом. Думал на ходу и, переходя улицу, шел с остановившимся стеклянным взглядом, словно лунатик, огибаемый машинами, обдаваемый грязью и проклятиями шоферов.

— Как похудел! — восклицала мама при каждой встрече.

А дело не продвигалось, репризы не наклевывались. И я сдался. Решил не открывать Америк, скопировать репризы-пародии немца-Чаплина. Классики и те пользовались наследием прошлого, а уж нам, коверным-клоунам, сам бог велел…

Уж если я похудел, что же говорить об акробатах? Они крутились, как черти в аду. Но больше всех удивил своей одержимостью Зайков. У него уже есть партнеры, три веселых одессита. Они турнисты. Работа на турниках у них уже хорошо налаживалась, но они решили сделать свой номер еще эффектней, установить турники над батутом. Колька запротестовал. Работа на турниках одна из самых тяжелых в цирке. Колька, конечно, мечтал удивить весь мир своими физическими достижениями, но все же не переоценивал своих данных. Вот и запротестовал. А ведь он вроде был хозяином батута, с ним приходилось считаться.

Одесситы насели.

— Чмур^[2]! — изо всех сил кричали они Кольке в уши, словно он был глухой. — Не касайся ты турников. Ты комик, лепи свои штучки-мучки на батуте, а уж на турниках мы тебя выручим.

И выразительно смотрели на худые Колькины плечи. Зайков возмутился:

— Тоже мне геркулесы!.. Еще, может, я вас выручу.

— Да он мировой чудак! — заорали одесситы, расценив последние слова Зайкова как согласие на установку турников над батутом.

Турники установили. И вот тут взыграло Колькино уязвленное самолюбие. Он не столько уделял внимания батуту, сколько турникам. Сначала беспомощно болтался на перекладине, вызывая общий смех. Одесситы осторожно намекали ему, что его дело батут. Но на Кольку не действовали ни смех, ни намеки. А может, и действовали, только в обратном направлении. Он яростно бросался на турник и отчаянно, упорно ежедневно дергался на нем, как паяц на ниточке. Наконец он овладел начальным трюком — кипи^[3], с которого начинаются все остальные трюки турнистов. Овладев кипи, Колька пытался крутить «солнце». На лонже, конечно. «Солнце», или, по-цирковому, ризенвель, трюк не такой уж трудный, но настолько эффектный, что всегда идет в финале номера. Колька из кожи лез вон, чтобы овладеть ризенвелем. Дядю Мишу педагога турнистов, подкупало упорство Зайкова. Он уделял Кольке много времени. И вот однажды Колька снял лонжу. Все затаили дыхание. Неужели скрутит без лонжи? А Колька сделал кипи, отмах и начал крутить «солнце». Восторженный вой и крики акробатов сопровождали это дерзкое осуществление Колькиной мечты. После третьего оборота Колька свалился на батут скорее от нервного напряжения, чем от усталости. Но «солнце», как говорится, было у него уже в кармане.

За Колькой еще больше укрепилась репутация способного парня. Эта репутация избавила его даже от клички, хотя кому-кому, а уж Кольке-то с его худобой так и напрашивалась кличка «Шкиля». Но вот не прицепили.

А у меня «Малыша» сменил «Чаплин». Эта кличка льстила моему самолюбию, я носил ее с удовольствием, О «барашке» никто и не вспоминал, и я смело, с торжеством проходил мимо Альки Воронковой и смотрел ей прямо в глаза. Но опять напарывался на насмешливый взгляд. И хоть ласково и тихо, но «барашек» по-прежнему срывался с ее губ. До чего же она оказалась настырная! Сколько раз хотел схватиться с ней и все откладывал. Как-то стыдно было связываться с девчонкой, ведь слабый пол.

Правда, Альке это определение никак не подходило. Слабость не в ее характере. Не та у нее жизненная закалка. Ее родители умерли в голодный год в Поволжье, и она выросла в детдоме. Волевой она человек и вскоре доказала это, когда нависла опасность над нашей будущей летней практикой в городе Калинине.

Опасность возникла неожиданно.

Первым узнал о ней опять же Павлик. Удивительная у него способность узнавать все раньше всех. Впрочем, секрет его постоянной осведомленности был прост. Техникумовская секретарша, тихая, скромная, застенчивая девушка, была неравнодушна к огромному, шумному Павлику с его широко распахнутым характером. Она-то и сообщила Павлику под страшным секретом о совещании Генриха со Слонимским.

Оба директора испугались, как бы сезон в Калининском цирке-шапито не провалился материально. И решили пригласить на лето именитых профессиональных артистов цирка. Так что вакансий для студентов-практикантов оставалось в программе цирка-шапито с гулькин нос.

Забеспокоился даже Павлик, хотя они с Сержем выпускники.

— А ты-то, Глеб, горишь, как спирт, — предупредил Павлик. — Знаешь, сколько Чаплинов в конвейере?

У меня померкло в глазах. И не только у меня. Среди студентов поднялась настоящая паника.

Вот тут-то и показала себя Воронкова. Сначала молниеносно собрала членов профкома, заручилась их согласием и в этот же день созвала общее собрание.

Чуть ли не за руки притащили на собрание Генриха Савельевича и Якова Борисовича и усадили за стол президиума. Они с недоумением переглядывались. Яков Борисович поставил перед собой на стол свой большой портфель и почти исчез за ним.

Собрание вела Алька.

— Слово для информации о летней практике, — объявила она, — предоставляется Генриху Савельевичу!

Генрих Савельевич удивленно крякнул и встал.

— Ребята! Я понимаю… Кто-то подслушал. Это нехорошо. Ну ладно. Все равно когда-нибудь надо было вам сообщить. Цирк-шапито — это большое дорогое сооружение. Его установка, эксплуатация, обслуживающий персонал, зарплата артистов — все это надо оправдать. А будут ли сборы?

— Будут! — твердо сказала Алька.

— А если не будут? Отберут у нас цирк через неделю — вот и вся ваша летняя практика. Артисты-профессионалы дадут сборы. И пусть немногие наши номера, но эти номера пройдут полноценную практику.

— А остальные? — крикнул кто-то.

— Создадим бригады, как прошлым летом.

— Опять бригады?! Опять сцены?! — орали чуть не все. — Не хотим! Даешь манеж!!

Алька встала и словно выросла на целую голову. Ну, вид! Жанна д’Арк, и только. Глаза горят, грудь вздымается, кулаки сжаты, вот-вот бросится в драку.

— Стыдно вам, Генрих Савельевич! — загремела Алька. — Мы вас так уважаем, так любим, а вы нас так недооцениваете! Артисты-профессионалы вам сборы дадут? Какие артисты-то? Думаете, вам пришлют Дурова, Лазаренко? Вам пришлют какое-нибудь старье. Неужели мы хуже? У нас есть все! Акробаты всех видов. — Алька стала загибать пальцы на руке: — Прыгуны, вольтижеры, першевики, полет, подкидная доска, жокеи, турнисты (и не просто, а над батутом). У нас есть жонглеры, клоуны и даже свой коверный. Что вам еще надо? А уж за качество номеров будем бороться. Затронута честь техникума. И мы не посрамим эту честь. Костьми ляжем, а создадим хорошие номера. И сами дадим сборы. Долой варягов! Да здравствует техникум!

Все глотки разверзлись, повторяя лозунги Воронковой. Генрих Савельевич встал и поднял руку. Все затихли.

— Ах, Воронкова, Воронкова! Честь техникума! Хорошо сказано… — сентиментальный Генрих привычно прослезился. — Что ж, я согласен с вами, ребята, меня вы убедили. Но дело не во мне. За весь финансовый успех отвечает Яков Борисович, он назначен директором цирка-шапито. За ним последнее слово.

Так вот кто злодей! Сотня глаз сверлила портфель, за которым скрылся Слонимский.

— Что скажете, Яков Борисович? — грозно спросила Воронкова.

Из-за портфеля медленно появилась такая знакомая всем голова с отвисшей нижней губой. Голова ответила не сразу. На ее лице промелькнул ряд неопределенных выражений.

— Что я скажу? — трагически поднял брови Слонимский. — Что я могу сказать? С кого спросит Центральное управление, а?.. С меня. А что надо бедному директору? — Тут указательный палец Слонимского коснулся нижней мясистой губы. — Лучше самая маленькая благодарность, чем большой выговор.

Крик возмущения прорезал воздух. Яков Борисович резко поднял руку, восстанавливая тишину. Лицо его приняло скорбное выражение.

— Но я готов пострадать, пусть снимут мою бедную голову… — Он тяжело вздохнул и вдруг хитро подмигнул: — А если честно… я верю в вас, байстрюки! Вижу: вы добьетесь, вы такие. Значит, будут и сборы. Зачем же кого-то приглашать, а? Как это вы там выкрикивали: долой варягов? Вот именно!

Громовые раскаты «ура» потрясли техникум. Все бросились качать Якова Борисовича, но с непостижимой ловкостью Слонимский юркнул под стол.

— Стойте! Не подходите! Отстаньте! — взвизгнул он, прикрываясь портфелем.

Смущенные студенты остановились:

— Что вы, Яков Борисович, это же большой почет!

Указательный палец снова коснулся нижней губы.

— Лучше маленькое здоровье, чем большой почет!

Тогда все бросились качать Воронкову.

И начался праздник. Странно, но никто не хотел сегодня репетировать. Все праздновали победу, ликуя, слонялись по техникуму или собирались на местах и хором пели комсомольские песни.

Зато на другой же день началась напряженная трудовая жизнь. На фанерном фасаде центральной ложи появился огромный лозунг: «Все на борьбу за честь техникума!» Но этот короткий набатный клич не столько призывал, сколько подтверждал то новое, что появилось у студентов в отношениях друг к другу и к репетициям. Взятая на себя ответственность за успех летнего сезона породила у всех чувство огромной солидарности. Никто уже не дрался за место в манеже. Было составлено строгое расписание, и подчинялись ему беспрекословно. Мало того, теперь все думали не только о своих номерах, но и об общем успехе. Помогали друг другу — советом, держали лонжу. Вот оно, настоящее чувство коллектива!

Никогда еще не было в техникуме такой напряженной, целеустремленной и продуктивной зимней «страды».

А когда в воздухе запахло весной, пригрело солнышко и до начала летней «страды» было уже рукой подать, просмотрели все номера и со всей объективностью выбрали лучшие для программы цирка-шапито. И опять никто не спорил, не было ни конфликтов, ни скандалов. Не попавшие в программу согласились стоять в униформе, а Яков Борисович обещал оплачивать их так же, как выступавших в программе. И пусть оплата небольшая, но… в который уж раз в воздухе повис палец Слонимского, и афоризм о маленькой рыбке и большом таракане призвал студентов к трезвой оценке действительности.

⠀⠀