Месяц работы в Калининском шапито пролетел как миг. Программа шла, как и мечтал инспектор, «в надлежащем темпе». Все наладилось, работалось легко и радостно. Каждый вечер — праздник. Энтузиазма у исполнителей хоть отбавляй! Студенты рвались на манеж, словно шли в бой. Честь техникума не посрамили. И сборы были полными. Слонимский ходил выпятив грудь, и хотя студенты досаждали ему просьбами об авансе, афоризмы его были оптимистичными.

Казалось, никаких неожиданностей. И вдруг сенсация.

В конце месяца в Калинин прибыл представитель Центрального управления со специальным заданием посмотреть клоунов Сержа и Пауля и забрать их в конвейер. Вот это да! Представителя сопровождал наш Генрих Савельевич.

В день просмотра Серж и Пауль ходили гордые, но сильно побледневшие. А вечером, во время представления, волновались все студенты. Еще бы, в директорской ложе сидел представитель Центрального управления! А вдруг еще кто-нибудь ему понравится? Студенты то и дело подбегали к занавеске поглядеть в щелочку, как реагирует представитель на происходящее на манеже. Рядом сидел наш Генрих. Он-то реагировал отлично: аплодировал всем выступавшим за каждый трюк, а на малейшее проявление на манеже юмора отвечал звонким детским смехом. Представитель же напоминал кусок мрамора. За весь вечер ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном лице.

— Зверь! — с уважением говорили студенты.

После представления «зверь», сопровождаемый Генрихом Савельевичем, зашел за кулисы. Студенты почтительно глядели ему в рот. А грозный представитель отыскал взглядом Сержа и Пауля и неожиданно для всех добродушно улыбнулся:

— Что ж, ребята, вопрос решен, поедете в конвейер. Всё!

Студенты смотрели на Сержа и Пауля с восхищением и завистью. Только толстый Генрих сокрушенно вздохнул:

— Ой, не рано ли? Они еще птенцы, а вы их рвете из гнезда.

Павлик побледнел и выступил вперед:

— Позвольте, Генрих Савельевич, при всем к вам уважении… но какие же мы птенцы? Мы выпускники. И достаточно квалифицированные. Вот товарищ представитель Центрального управления госцирками подтвердит…

Представитель усмехнулся:

— Конечно, птенцы. Но что поделаешь — нужда! Еще в пяти городах открываем цирки. Клоуны — дефицит. Я бы выпотрошил твое гнездышко, директор, еще на одного птенчика, он, пожалуй, нам понужнее. Отдай Чаплина, а?

Все переглянулись.

— Ни за что! — в ужасе закричал Генрих Савельевич. — Он не выпускник, и я не допущу такого скоропостижного…

— Собственник ты, директор, — погрозил ему пальцем представитель. — Твое счастье, не уполномочен я сейчас. Но имей в виду, скоро мы твоему Чаплину крылышки расправим.

Теперь всеобщее внимание и восхищение переключилось на меня.

Я смутился и растерянно улыбался, не сумев скрыть своей радости.

На другой вечер, после представления, когда я уже разгримировался и переоделся, в гардеробную неожиданно вошла Воронкова.

— Глеб, я живу на окраине, переулок темный, проводи меня.

Я удивился:

— Почему я?

— Ребята уже все разбежались. Закопалась я с костюмом: блестки отлетают, пока пришила…

— А Ира? Ты ведь с ней живешь?

— Ира давно ушла.

— Не побоялась одна?

— С ней Зайков.

Я усмехнулся:

— Ну уж если Зайков сгодился как мощный охранник, почему бы и мне… В общем, спасибо за доверие.

Я погасил свет, закрыл на ключ гардеробную, и мы вышли на улицу.

Долго шагали молча. Какая тихая ночь! Ни ветерка, ни облачка на небе, луна светила вовсю. И совсем не страшно…

Зачем же Алька пригласила меня в провожатые? Издевается?.. А может, наоборот, решила поговорить, выяснить отношения? Что ж, давно пора. Наконец-то можно будет поставить крест на «барашке».

Мы шли, и я все ждал, когда она заговорит. Но Алька так и промолчала всю дорогу. А у калитки своего дома как-то странно посмотрела на меня.

— Ну спасибо, Глеб.

И все. Никаких выяснений. Я вдруг рассердился:

— За что спасибо-то? Переулок совсем не темный, луна как фонарь, и опасности никакой…

Аля насмешливо улыбнулась:

А я никого и ничего не боюсь.

— Зачем же просила проводить?

— С провожатым почетней. — Насмешливая улыбка не сходила с ее лица.

Да, издевается… Я уже хотел взорваться, и вдруг глаза ее потемнели, стали печальными.

— Толстокожий ты, Глеб…

Повернулась и медленно пошла в дом.

Толстокожий?.. А ведь верно. Разговор должен был начать я. Неудобно же девчонке первой извиняться. Конечно, толстокожий. И такой случай упустил! Ну ничего, не навек расстались, еще договоримся.

Я подходил к своему дому. У крыльца маячил чей-то силуэт. Павлик! Вот не ожидал!

— Глеб, мне сказали, ты пошел с Воронковой? Ты Альку оставь в покое, понял?

Павлик ревнует? Вот потеха!

— Это что — приказ?

— Да, да! — закричал Павлик. — У меня к ней… серьезно, так что оставь.

Мне, конечно, смешны были опасения Павлика, и я продолжал веселиться.

— А если не оставлю?

— Ну спасибо! Эх, ты… — шумно вздохнул Павлик и почти побежал вдоль улицы.

Мое веселье сразу испарилось. Кажется, опять я толстокожий… Позабавился, а Павлику, возможно, устроил бессонную ночь. Ладно, завтра извинюсь…

Утром, не позавтракав, поторопился в цирк. Павлика там не было. Не видел его и весь день. Вечером, во время представления, зашел к нему в гардеробную. Павлик загримированный сидел перед зеркалом и задумчиво ковырял растушевкой в коробке с гримом. Он был в гардеробной один.

Взглянул на меня исподлобья. Я заторопился.

— Павлик, дружище, мы с Воронковой товарищи по работе, и всё.

— И всё? — Павлик криво усмехнулся. — А почему же она о тебе только и говорит?

— Не знаю, — растерялся я. — Ты что, мне не веришь?

Павлик тяжело вздохнул:

— Ладно, Глеб, верю… Иди работай, ты уже пропустил одну паузу.

Вроде объяснились. Но отношения остались натянутыми.

Через два дня провожали в конвейер Пауля и Сержа. Павлик уехал, не простившись со мной. Нет, я не обиделся. Просто мне больно было так расстаться с Павликом. И может, надолго. Он сделал мне много хорошего. А сколько чудесных воспоминаний о нашем детстве связывало нас… И вот такой разлад. Грустно все это…

Вот и закрытие Калининского цирка.

Полюбили калининцы нашу студенческую программу. Полюбили за молодость, за горение, за огромное желание выступить сегодня обязательно лучше, чем вчера. Не было среди исполнителей равнодушных, не было равнодушных и среди зрителей. Калининцы тепло простились с нами.

В день закрытия подумал: а где буду жить в Москве? Павлик в конвейере. Я не чувствовал за собой никакой вины перед Павликом и поэтому решил по-прежнему пользоваться гостеприимством его родителей. Тетя Поля обняла меня и прослезилась. Дядя Боря грустно чертыхался. Тосковали они, оставшись без сына.

Конечно, в день приезда пришла мама. И очень удивилась: я выглядел отлично — загорел, поправился, возмужал. Спросил маму об отце. Мама вздохнула:

— Дома все без изменений, Глеб. Отец здоров…

Так вдруг захотелось увидеть его! Эх, батя, упрямый профессор! Ведь знаю, любит он меня. Не зайти ли? Поговорили бы по душам, глядишь… Мама только покачала головой. Нет, видно, придется отложить нашу встречу.

Так и вертелось на языке спросить маму о Лиле. Наконец, с деланным безразличием, будто невзначай пробормотал:

— Случайно, мама, с Лилей не встречалась?

Мама оживилась:

— Мелькает она иногда во дворе и на улице. Один раз столкнулись нос к носу, спросила: «Как там Глеб, все еще не отказался от этой затеи?»

Затея…

— Что же ты, мама, ей ответила?

— Что я могла ответить? Сказала, что ты упрямый несмышленый ослик.

Вот так они думают все. Ничего, ничего! Я докажу… и скоро. Я уже на пути…

Забавно смотреть сейчас на студентов, вернувшихся из Калинина. Самоуверенность, заносчивость, походочка старого шкипера — вразвалочку, модные короткие пиджаки с ватными плечами. А как же! Это теперь выпускники, без пяти минут артисты. Они уже выступали в настоящем цирке с настоящими номерами.

Первое впечатление тут обманчиво: все эти заносчивые пижоны чудесные ребята, веселые, горластые энтузиасты. Опять вовсю репетируют, шлифуют и усложняют свои номера для «большой» работы. И еще успевают помогать бывшим клоунам осваивать новые жанры.

Да, «белых» и «рыжих» в техникуме не стало. Но занятия с Василием Петровичем шли полным ходом. А как же нам без актерского мастерства? Мишкин принят в группу велофигуристов, но, конечно, комиком. Роберт взял себе партнершу, неутомимую трудягу Шурочку Клименко, они готовят номер эквилибристов. Опять же комический номер, сплошные обыгровки. Обо мне и говорить нечего: актерское мастерство — хлеб мой. Только Андрей Глушко решил стать жонглером в чистом виде. Андрей по натуре медлительный увалень. Когда он, подражая Колифасу, вдруг начинал суетиться и дергаться, изображая «багдадского вора», жалко было смотреть. Пробовали отговаривать его, но упрямый хохол стоял на своем. Он единственный, для кого актерское мастерство оказалось лишним. Зато Кольке Зайкову его явно не хватало. Заскучал Зайков в своей короткой комической роли. Мелкие обыгровки в групповом номере Кольку уже не устраивали. Одесситы веселый народ, чудесные партнеры, и все же Зайков решил «отпочковаться».

— Чего ты хочешь? — спрашивали его одесситы.

— Хочу, чего еще не было, — туманно объяснял Колька.

— Вот чмур! — возмущались ребята. — Тоже нам Эдисон! Порох уже выдумали, стреляй только.

Но Кольку стрельба не устраивала, он жаждал взрыва. И вот взрывная волна Колькиной фантазии выбросила на поверхность проект необычного номера. Номер сюжетный, и необычность его начиналась уже с оформления. Двойной турник, покрытый сверху тентом, превращался таким образом в пляжную палатку. Под тентом шезлонг. Рядом с палаткой небольшое дерево. Участников двое: она и он, отдыхающие курортники. Между ними завязывается борьба за место под тентом. Она отстаивает свое право на шезлонг зонтиком и загоняет ошарашенного курортника на палатку. Он в панике бросается на тент и вместе с ним проваливается вниз. Вот тут и обнажаются два турника. Далее Колька наметил исполнить на турниках ряд акробатических комбинаций и обыгровок, построенных так, что конфликт этой пары должен перерасти во взаимную симпатию. Апофеозом этих бурно развивающихся взаимоотношений был намечен динамичный финал, ловко придуманный Колькой: один из турников превращается в лопинг — это своеобразные качели, на которых можно не только раскачиваться, но и крутиться вокруг турника, что и должна делать партнерша, а рядом Зайков будет крутить свой излюбленный ризенвель.

Колька даже показал мне рисунок оформленного аппарата и рисунок финала с его вращениями. Выглядело интересно, затея смелая, но не очень, с моей точки зрения, реальная.

— Намудрил ты, Коляй. Партнерша должна работать на турниках? Не женское это занятие.

— А ей там мало что придется делать. Основную работу беру на себя, — самоуверенно заявил Колька. — Костьми лягу, но добьюсь!

— Смотри загнешься, либо номер по трюкам будет слабым.

Зайков тяжко вздохнул:

— Честно сказать, конечно, нахальный это эксперимент. Идти с моим проектом к Генриху — нога не поднимается. Не даст ведь денег толстяк на это дело?

— Не даст, — подтвердил я. — Даже не даст разрешения делать этот номер.

Колька хитро подмигнул.

— Я это предвидел. За лето кое-что скопил, закажу аппарат за свой счет. Воздвигну его на манеже, и когда вся «труппа» станет рядом, Генриху податься будет некуда. Скажи — нет? Вот только партнерша должна соответствовать… Тут уж роль главного консультанта отводится тебе, Глеб. Кого посоветуешь?

— Воронкову, — почему-то не задумываясь, быстро сказал я, словно сплавлял ее и таким образом, необъяснимо как, но отделывался от «барашка».

— Воронкову? — Колька среагировал на мой совет довольно равнодушно, — Возможно… А что ты скажешь об Ире Калиновской?

Я посмотрел на него с удивлением. Колька страшно засуетился.

— Я понимаю, она не так красива. Зато как сложена! И потом, учти — женственность, обаяние… А сколько в ней грации, пластики…

Невозможно было скрыть улыбку. Колька закипел:

— Я с творческих позиций, а ты все опошляешь…

Я расхохотался:

— И я с творческих, Коляй! Только странное у тебя отношение к главному консультанту: ты не столько спрашиваешь его, сколько уговариваешь.

— Но ведь она в самом деле подходит! Скажи: подходит, да? А?

Как ему хотелось услышать «да»!

— Эх, Колька, Колька! Вот так гибнут лучшие люди. Что ж, благославляю вас!

— Не будь свахой, — смущенно засмеялся Колька. — Ты же знаешь, как я ценю твое мнение. И очень рад, что именно ты посоветовал мне Иру Калиновскую.

Вот это ловко!

— Ну, если уж это я тебе ее посоветовал, ничего не поделаешь, придется взять над вами шефство: подержу лонжечку, порежиссирую…

— Глеб, ты человек! — закричал Колька и так сдавил человека, что я невольно поверил в Кольку как в сольного турниста. Два года занятий акробатикой, видно, не прошли для него даром.

Мелькают дни, времени не хватает. Техникум бурлит, клокочет. Осенью выпуск. Репетиции даже ночью. И у меня работы по горло.

Любопытный человек! Но нельзя же весь вечер только и делать, что болтаться между униформистами, натыкаться на них и падать. Кстати, и падать, то есть делать каскады, тоже надо уметь. Если передний каскад — падение на живот — не так сложен, здесь пассируешь себя руками, то задний каскад — падение на спину — ой-ой как неприятен!

«Любопытство» обязывает меня в будущих выступлениях влезать во все номера. Как комик я должен буду делать это «неловко». Проехаться на лошади, пробежать по проволоке, сорваться с трапеции и упасть из-под купола в сетку — все «неловко». Научиться делать в цирке все «неловко» под силу только очень ловкому человеку. Или трудолюбивому. Значит, репетиции с утра до вечера.

Частенько рядом со мной репетирует Воронкова. Помимо вольтижа на лошади, готовит еще один номер, так называемый «каучук». Зверски трудится, вырабатывает «каучуковую» поясницу, сгибается назад чуть не пополам — смотреть страшно. Я уже не сторонюсь ее.

Неожиданно мы с ней даже подружились. И потребовалась-то для этого лишь «гибель» «барашка». Произошло это тут же после возвращения с практики. Как-то после занятий получилось так, что мы вместе вышли из техникума.

— Тебе куда? — спросила Алька.

— Мне направо.

— И мне направо.

— А мне налево, — сердито буркнул я и повернулся.

Аля схватила меня за рукав:

— Да не буду больше называть тебя барашком, честное слово! Откуда я знала, что это тебе так неприятно? Ты же кудрявый…

— Давно надо было догадаться. Толстокожая ты…

— Ну извини…

— Да ладно уж… — махнул я рукой.

Она обрадовалась и взяла меня под руку. Я хотел освободиться, но она крепко держала мою руку. И засмеялась:

— Стесняешься с девчонкой под ручку идти?

Я сразу подумал: с Лилей бы не стеснялся… Аля вдруг убрала руку, словно прочитала мои мысли.

⠀⠀