.

— Ты разоришься быстрее, чем я думала. — До гостиницы Лумери сама несла матерчатый мешок с обновками, и сейчас не могла налюбоваться на всё сокровища. Сидя на кровати, только в ночной сорочке, завернувшись в теплый купальный халат, она рассматривала новые наряды и яркие украшения к ним. При этом девочка тяжко вздыхала.

— Сколько осталось?

— Не считал. Думаю, после оплаты гостиницы и завтрака с собой нам четверым, останется золотой мелочью. Почему разорюсь? Ты будешь иметь успех в новых «доспехах» и всё мне отработаешь! Нужно примерить жилетку на Мамули. Прорежешь дырки для лапок, побольше, чтобы ей не давило, обошьешь галуном, остатком зашнуруешь. И крепко-накрепко пришей наверху по центру шнурок — поводок. Ради него всё и затевалось.

— Мамули спит, не хочу ее тревожить. Не думаю, что ей очень понравится эта «сбруя», — усомнилась Лумери. — Без поводка никак нельзя? Она такая умная, она не убежит!

— Кошка — зверь нервный, — возразил Корелимон. — Потому и чуткий. Ты всегда будешь знать, хороший человек перед тобой или не очень, по реакции нашей умницы-принцессы. Но в дороге, в толпе зрителей нельзя держать Мамули без страховки. Пьяный ли крикнет «браво!» или какой-то озорник свистнет, а то и грохнет хлопушкой, и кошка рванёт прочь, не разбирая дороги, не догонишь. Ищи ее потом! Мда, ей больше понравилось бы сапфировое колье, чем жилетка с поводком… Чтобы сделать нашей кормилице приятное, можешь нанизать ей из этого жемчуга ожерелье. И себе тоже, если хочешь.

— Я всё сошью. Но чем?

— Горничная принесет набор для шитья. Позже. Отдохни пока. Суматошный день, верно?

— Хороший. Я не устала. Прямо не терпится услышать голос нашей гитарки. Ты ведь умеешь играть? Покажи!

— Ладно, если не устала, проверим, как вы поёте хором. Торговец прав, гвоздики на футляре нужно начистить мелом… сделаю, пока ты будешь шить. Готова?

Лумери кивнула.

Кошка безмятежно спала на кровати, Ларч прикорнул на коврике возле холодного камина.

— Давай для начала вместе изобразим твою «Жила-была девчонка…» — Корелимон приобнял гиталеле и поставил пальцы на гриф, взял аккорд. — Для начала ты пой как на площади, а я попробую подражать шарманке. Струны от щипков пальцами выдали недовольный, слегка заикающийся вальс. Лумери привычно затянула:

— «На улице Весенней, на чердаке в углу…»

Они спели так три куплета. Корелимон время от времени останавливал девочку и просил повторить строчки ещё раз, переставляя пальцы иначе.

«Здесь, пожалуй, нужно повыше, — бормотал он и подавал знак петь заново. — Нет, тебе будет удобнее ещё выше, не ми, а соль…»

Наконец они спели один куплет так, что аккомпаниатор был доволен. Он улыбнулся, кивнув Лумери.

— Можешь отдохнуть. Простенькая песенка, а требует точности!

— Я не устала. Давай с самого начала? Или хочешь другую?

— Нет, погоди, пока разберемся с этой. Мне нужно подобрать и запомнить, что нажимать, понимаешь? Я ведь не шарманка, где мотив записан раз и навсегда. Кстати, тебе не хотелось спеть эту песенку чуть поживее?

— Да, Мёдон всегда крутил ручку так медленно, словно сквозь сон! — пожаловалась Лумери. — Но я уже привыкла. А ты можешь быстрее?

— Могу. Я теперь могу по-разному сыграть эту песенку. Начинай… — Корелимон отыграл первый куплет уже привычно, только повеселее, а потом начал перебирать струны правой рукой так плавно, что мелодия стала намного нежнее, как в музыкальной шкатулке. Лумери удивилась, но пела, не останавливалась. Потом он стал ударять по струнам резко, и песенка ещё сильней оживилась и понеслась, как ручеек по камням. Он перебрал несколько вариантов аккомпанемента, но тут история красавицы-девчонки закончилась.

— Ух ты! — оценила Лумери. — В шарманке приходится петь разные песенки на те же самые звуки, а тут наоборот!

— Да, каждую песню можно сыграть по-разному, не только быстро или медленно. В этом преимущество живой игры против механики. Да и спеть можно по-всякому! Мне здесь понравился вот этот вальс, — он снова заиграл один из вариантов. — А на припеве — плавный. А тебе как?

— Мне всё нравится! Так звучит лучше, чем под шарманку! Она всё время стонет, будто простудилась, и мне ее жаль. А гиталеле поёт весело, как молодая, видно, что не устала! Красиво. А ты, всезнайка, знаешь, как устроена шарманка?

— Примерно знаю, что у нее внутри трубки, которые гудят, и большой валик, который крутит ручка. На валике в разных местах торчат круглые зубчики — «кулачки». Как мои пальцы цепляют струны, так эти кулачки в нужный момент цепляют трубки, то одну, то другую, а звук у них всех разный, выше, ниже… Так и получается нужный мотив, он там выстроен раз и навсегда. Но вот как удаётся «кулачкам» заставить трубы петь?..

Просто ударить колокольчик, задеть звенящий язычок или зацепить струну, как в музыкальной шкатулке, — легко, но шарманке нужен воздух, как будто кто-то дует в трубки, как на гармошке. Загадка, как это получается? Наверно, там внутри качаются меха, как в аккордеоне и органе. Когда крутишь ручку, они двигаются и «дышат».

Мне с детства хотелось разобрать хоть одну шарманку, чтобы узнать, как она устроена? Пока не довелось. Видишь, не всё на свете я знаю. И это хорошо, иначе жить неинтересно!

— Ясно, — с важностью кивнула Лумери. — А почему когда ты говоришь: «Надо взять выше», то двигаешь пальцы вниз по «шее» гитары?

— Ее «шея» называется гриф. Ты слышала о нотах? Что есть разные тона?

— Это до, ре ми…? Другие музыканты на ярмарках что-то говорили, но я не понимаю, что это значит, — без смущения призналась Лумери. Маленькая певица гордилась, что неплохо справляется со своим репертуаром и разучивает любые новые песни, даже не зная этой загадочной науки с нотами.

— Смотри, когда звук густой, похож на гудок пароходной сирены или грубый мужской голос, считается, что он — низкий, а когда звонкий, как свисток мальчишки, или чистый и нежный, как твой голос, считается — это высокий звук. Видишь, у нашей гиталеле есть толстые струны и тонкие. Толстые гудят низко, тонкие звенят высоко, все разные. Высокий звук, чуть ниже, ещё ниже, скажем так, средний, ниже среднего, ещё ниже, и самый низкий бас. У нас это шестая самая толстая струна. Но каждая струна может «идти» по грифу и менять голос. Видишь полосочки, как ступеньки. Я нажму на самом верху, будет один звук, потом палец спускается всё ниже, а голос у струны становится всё выше, как будто её душат, и она пищит. Вот и посуди, иду я по «лесенке» вниз или вверх? Эти «шаги» или ступеньки называются «лады».

— И сколько тут шагов, столько и разных нот? — ужаснулась Лумери, окинув взглядом бесчисленное количество клеточек на грифе, расчерченных ладами и струнами.

— Да. Умница. Хорошо соображаешь и наблюдательная.

— Как же возможно их все выучить? Теперь я понимаю, зачем так много клавиш у пианино в кафе «Брошка»! Звучит красиво, но… Кошмар. Я никогда их не запомню!

— Легко запомнить, если знать секрет, — смеясь, заверил Корелимон. — Музыканты хитрые, они придумали, что нот всего лишь семь! По правде, это шаг через ступеньку, чистые ноты обычно не рядом, а через один лад, но есть и совсем близкие.

— Не понимаю. Семь на всех не хватит! Их сильно больше!

— Нот множество, но их названий только семь, потом они снова повторяются. Как улицы, ведущие к городскому парку: Первая Парковая, Вторая Парковая, Третья… Пятая… Легко запомнить. Вот эта нота нижняя ми, — он дёрнул самую толстую струну, и это ми, и эта — тоже ми, и эта… — он нажимал разные струны на разных ладах, — … и вот самая верхняя ми, какая у нас есть, — первая струна пискнула, прижатая как раз в том месте, где гриф врастал в корпус гиталеле. — Звучит совсем по-разному, верно? А всем до этого нет дела, музыканты зовут их одинаково, только говорят с какой они «улицы» — повыше или пониже, чтобы не спутать адрес.

— Ага, ясненько. Жульничество! — хитро прищурилась Лумери. — Но мне нравится, что их только семь. Так проще. А что же между ними? Если прыгать через ступеньку, что-нибудь да пропустишь!

— А вот и нет! Настоящие ступеньки не плоские, у них есть боковушки! — Корелимон начертил пальцем в воздухе лестницу со ступенями, а не с перекладинами. — Эти «полуступеньки» зовутся «полутона». И чтобы дать их адрес, нужно только указать, от какой ноты они спускаются или поднимаются. Полутон выше ноты называется «диез», а ниже — «бемоль». Не спрашивай, кто это придумал! Но ми-диез, вот эта ступенька, означает — полшага вверх от ми, а ми-бемоль — полшага вниз.

— Мудрёно придумали, — Лумери нахмурилась. — А как же я пою без нот? Я разве всё пою неправильно?

— Ты повторяешь ноты по слуху, не разбирая их названий, да все так делают. Имена у них только для записи, чтобы тот, кто умеет читать нотные значки, мог правильно повторить мелодию, которой никогда не слышал. А вот сыграет или споёт и будет знать, как она звучит. Это почти волшебство. Я потому и говорю, уметь читать — полезно. Ты можешь молча понять мысль, которую кто-то зашифровал значками на бумаге. Или хоть на дорожном указателе.

— Или на вывеске любой лавки, хотя там по витринам всё понятно, что внутри!

— Но если ты никогда раньше не бывала на площади, но хочешь отличить «Золотой бубен» от «Пивной кружки»…

— А вот и нет! — звонко рассмеялась Лумери. — Попался! На вывесках есть и бубен, и кружка! Там не нужно знать буквы! Но я поняла, дорожный указатель действительно надо разбирать правильно, иначе забредешь неведомо куда. Ты уже знаешь, куда мы пойдем отсюда?

— Я знаю направление — на юг. Куда нас поведет южная дорога, туда и покатимся. А на развилках будем выбирать, по названиям на стрелках или по зову сердца, как захотим. Он снова потер рубашку слева на груди.

— «Коре» это сердце, — вспомнила Лумери. — А почему про некоторых людей говорят, что они могут читать в сердцах? Ты можешь? Какие там буквы?

— Невидимые. Они, скорей, как ноты, их слышат в мыслях. Человек смотрит тебе в глаза или слушает голос, а ловит внутренним слухом то, что звучит в твоем сердце.

— Даже если я сама не слышу? — удивилась Лумери.

— В этом-то и заключается их искусство! Ничего не скроешь. Говорят, кошки так угадывают мысли людей.

— И наша Мамули?

— О, она в первую очередь! Она тай-кошка!

— Муль-муль, — сонно проворковала Мамули, перевернулась на другой бочок и снова обвилась хвостом. Ларч шумно вздохнул и заворчал, не открывая глаз, услышав голос подружки.