.

«Пивная кружка» на главной площади оказалась не самым почтенным, но очень популярным заведением. Даже в рабочий полдень там потягивали хмельной мёд, светлый эль и пиво немало бедняков. Безработных, отдыхающих после или перед сменой, и господа свободных профессий. Как молодой, бесцветный, но с очень помятым красным лицом парень, которого девочка представила как Мёдона.

— Эй, очнись! Открывай ящик, крути ручку! Господин желает послушать, как я пою! — девочка бесцеремонно растолкала пьяницу, оторвав его от почти пустой кружки.

— Это ты, Мери-Лу? — туманно выражение маленьких глазок не позволяло точно угадать, узнал он помощницу или принял ее за кого-то другого. Но малышка продолжала взбадривать Мёдона острыми кулачками и наконец добилась осмысленного диалога: — Да кому может нравиться твой комариный писк? От него только голова болит! Отвяжись! У меня осталось ещё на донышке… Э, куда… отдай пиво, малявка!

— Сыграешь, отдам! — девчонка подняла кружку повыше и обернулась к своим спутникам. — Видите, господин, с кем я работаю? Если это можно так назвать. Мы могли бы собирать втрое больше, но в самое ходовое время Мёдон напивается и лыка не вяжет, а для меня шарманка слишком тяжелая. Понимаете, я не могу доверить её мальчишкам, украдут!

— Понятно, — посочувствовал Корелимон. — Как же, господин Мёдон, сыграете сами или придется позаимствовать ваш инструмент для одного эксперимента?

— А заплатишь? — подозрительно уставился на него пьяница.

— Господин заплатит, если ему понравится! — заступилась за нового знакомого маленькая певица, защищая его от вымогательств.

— Сколько вы хотите, чтобы встать и выполнить просьбу сударыни? — уточнил мужчина в синей куртке. Услышав цену «двадцать медных тавриков», кивнул: — Деньги дам в любом случае. Выйдем? Или прямо здесь?

— Ты человек! — воспрянул Мёдон, услышав звон медных монеток. — А, может, ну ее, малявку, сядем, выпьем по кружечке, а? Ладно-ладно, уговор есть уговор. Ребята, я не прощаюсь! — Он одним духом осушил остаток пива, подхватил на плечо ремень музыкального ящика и, пошатываясь, но довольно бодро пробрался между столиками к выходу на площадь. Мёдона явно вдохновляло обещание немалой суммы за пару минут работы. Десять кружек! Шутка ли…

* * *

Утвердив между булыжниками мостовой раздвижную, как на этюднике художника, ножку шарманки, откинув крышку и воткнув сбоку ручку, пьяница пригладил белесую шевелюру, настраиваясь на искусство. Устремил вдохновенно-мечтательный взор поверх прохожих и карет, ткнул первую кнопку и мерно завертел ручку, извлекая простенький икающий вальс.

Девочка расправила серую юбку с несколькими разноцветными заплатками, пришитыми, явно для оживления костюма, и запела, старательно выводя мелодию уличной песенки. Если вслушаться в слова или увидеть их написанными, всегда кажется, что рифмовал эти любовные истории малограмотный старик для пересказа детям. Исключительно наивные обороты поэзии, примитивное содержание. Но искренность чистого детского голоса трогала до слёз.

Песенка краем цепляла прохожих, радуя знакомым мотивом. А кому-то западала прямо в душу. По крайней мере, Ларч слушал зачаровано. Сидя на мостовой, пёс не сводил глаз с певицы. Мамули спокойно умывалась белой лапкой. Склонив голову набок, Корелимон сохранял непроницаемое выражение на лице, обдумывая серьезный шаг.

Девочка чуть пританцовывала на месте, придерживая края юбки, и пела, явно представляя себя на месте главной героини:

На улице Весенней, на чердаке в углу

Жила-была девчонка, краси́вей всех вокруг.

КрасИвей, красИвей, красИвей всех вокруг!

Представьте! Красивей, красивей всех вокруг!

Хоть платье всё в заплатах и стары башмаки,

Но волосы, как солнце, а глазки, как лучи.

Сияют, сияют, сияют, как лучи!

Представьте! Сияют! Сияют, как лучи!

Любил ее и пекарь, и местный трубочист,

И даже полицмейстер просил ее руки!

Представьте! Полицмейстер просил ее руки!

Но всех милей был маляр, художник в глубине,

Нарисовал сердечко кистями на стене.

Красивое сердечко на серенькой стене.

Сердечко, сердечко, кистями на стене!

Давно уж их не сыщешь, уехали вдвоем,

Чердак остался нищим, с пустым своим углом.

Представьте! Весь город с совсем пустым углом.

Весь город остался с пустым своим углом!

Но ярче с каждым годом на сером фоне стен

Влюбленное сердечко заметней стало всем.

Сияет, сияет, нам всем, нам всем, нам всем!

Представьте! Сияет! Для всех, для всех, для всех!

Внутренность музыкального ящика вздыхала и заикалась на высоких нотах, словно шарманка тоже была не против пропустить стаканчик для вдохновения, но ей не налили. Вокруг стали собирать люди. Богатенькая парочка — он во фраке, девица — с кружевным зонтиком и в модной шляпке, несколько прохожих в рабочих куртках приостановились, слушая старую песенку. Когда девочка закончила петь, она поклонилась, сделав хорошенький реверанс, с полным сознанием важности своего выступления.

Ларч одобрительно гавкнул, что можно было понять как: «Ещё!», «Бис!» люди засмеялись и зааплодировали.

Корелимон демонстративно подал девочке монеты — оговоренную ранее сумму. Медные таврики исчезли в кармашке, певица снова сделала реверанс. Богатый франт тоже полез за кошельком, но дал один серебряный таврик — вполовину меньше.

В Мёдоне проснулся азарт, он завертел ручку на второй клавише. Помощница мигом сообразила, что представление продолжается и запела весёлую песенку про дождик, который мечтает собрать оркестр. Он барабанит в лужах, на стекле, по водосточным трубам и по крышам. Но из одних барабанов оркестра не бывает. Ему бы скрипку, или хотя бы гармошку для пары…

Ларч так проникся, что даже поскуливал в такт песенке. Люди смеялись, глядя, как слушает собака. И удивлялись, что кошка сидит рядом и не боится огромного пса. Можно было продолжать. Урожай мелких монет подрастал после каждой песенки, а на три простых аккомпанемента шарманки их написано за века великое множество. Судя по лицу девчонки, она знает их все.

Корелимон очень пристально наблюдал, как держится маленькая уличная певица. Нельзя обмануться, ей нравится выступать, она готова исполнять и учить всё новые музыкальные истории и танцевальные па, но Мёдон… После третьей песенки он счел банк полным и заторопился обратно в «Пивную кружку». Певица не могла скрыть разочарование нерадивостью своего напарника. Тонкие брови хмурились, челюсти сводило от ярости. Но при этом девчонка старательно улыбалась, грациозно делала реверансы и благодарила «почтеннейшую публику» за каждую монетку.

* * *

— Давай денежки, как обещал, — потребовал Мёдон. — У малявки Мери-Лу не допросишься! Что к ней в ручонки попало, считай, пропало! В точности, как ее мамаша!

— Враньё! Что-то я не помню, чтобы ты давал деньги маме, — язвительно вставила девчонка. — Брал — это было!

— Сама ты врёшь, я каждую неделю даю ей на хозяйство… что-нибудь. Что есть. Если что есть… Петь нужно лучше! Не позорься перед добрым господином, отдай двадцать монет.

— Чтобы ты пропил? Нетушки! — отрезала Мери-Лу. — Это наш долг за две недели и моя доля!

— Любезный, а сколько стоит шарманка? — небрежно спросил Корелимон.

— Эх, — безнадежно махнул рукой Мёдон, отворачиваясь, чтобы скрыть кислое выражение глубокой досады. — Для доброго человека ничего не жаль, но понимаешь, она ведь не моя! В аренду взята у одного хмыря, в лавке на углу. У него всякие инструменты есть. Иначе бы…

— Отлично понимаю, — подмигнул Корелимон. — Иначе давно пропил бы ее, так?

— Ох, так… А тут ведь нельзя, отчетность, понимаешь! Плачу за этот проклятый ящик по два таврика в день. А неделю это… сколько же это… прорва денег! А где взять?

— В неделю выходит пятнадцать тавриков, — строго сказала Мери-Лу. — Это неправильно, должно быть четырнадцать. Но хозяин шарманки говорит, что это ночные проценты, за то, что мы можем крутить ее целые сутки, ночью тоже. А Мёдон хорошо если дня три поработает, и вечером, в самое лучшее время напивается и не хочет стоять на площади! А я должна собирать плату, чтобы он не пропил!

— Ещё бы, такие огромные деньжищи! Легко ли собрать? Большая кружка стоит пару! — возмутился Мёдон.

— Ладно, — признав, что у Мёдона и его помощницы совершенно разные счета, Корелимон отсчитал ещё двадцать медяков лично для пьяницы. — А что твоя мама? Как она его терпит?

— Мама, вообще-то, зарабатывает стиркой, если не пьёт сама, — поморщилась Мери-Лу. — Раньше она хорошо гладила и стирала тонкое бельё, но больше её не дают такие заказы, когда она по рассеянности сожгла несколько дорогих вещей утюгом… Так вы меня возьмете в свою артель?

— Артиму, — поправил Корелимон. — Поёшь ты хорошо, ничего не скажешь. Но хватит ли мне денег на такое сокровище? Эй, господин Мёдон, за какую сумму вы готовы отпустить со мной свою помощницу в турне на полгода? Я собираю странствующих артистов, тоже хочу давать представления. Так, сколько?

— А чего только на полгода? — пьяно удивился Мёдон. — Бери насовсем! Я только и мечтаю от нее избавиться! Это же маленький персональный тюремщик, а не девчонка! Ты ещё пожалеешь, что взял ее!

— Возможно. Но у меня хватит денег только на полгода. После этого срока, я полагаю, Мери-Лу сможет вернуться домой, или, если пожелает, сможет сама заплатить за продление нашего контракта. Ты хорошо знаешь свой домашний адрес? — спросил глава артимы у Мери-Лу. Та уверенно кивнула. — Не пожалеешь, что ушла из дома неведомо куда? Я ведь не знаю, где мы будем завтра.

— Не пожалею! Где угодно мне будет лучше, чем с ними! — горячо заверила маленькая певица. — Возьмите меня, пожалуйста, с собой, выступать!

— Хорошо, — в раздумье Корелимон потирал место против сердца под курткой, даже не замечая такой привычки. — Господин Мёдон, вы задерживаете нас. Ваша цена?

— Золотой, — с надменным видом, закинув ногу на ногу и покачиваясь на хлипком стуле, изрёк пьяница. Он считал это баснословной суммой, хорошим началом торговли. Но, не увидев шока в глазах нанимателя, слегка растерялся и поспешно исправил: — И… или два! Да, пожалуй, два золотых!

— Ты действительно хочешь избавиться от меня или издеваешься? — возмутилась девчонка. Она считала, что такие деньги никто за нее не заплатит.

Весь кабак с интересом следил за торгом. И десяток глоток ахнули, когда явно не самый богатый мужчина в синей куртке молча согласился на цену Мёдона. Спокойно выложил перед ним на стол двадцать серебряных тавров, равных двум золотым.

— Возьмешь так? Или положить деньги на твой счет в банке? — иронично уточнил Корелимон. — Всё равно пропьешь, так хотя бы у бармена они будут сохраннее.

— Нет! Возьму! — Мёдон мгновенно вскинулся, качнулся к столу, сделал резкий бросок рукой, пытаясь схватить деньги. Стул не выдержал манёвра, деревянные ножки подкосились, молодой пьяница с грохотом рухнул под стол. Общий хохот совершенно отбил Мёдону желание устраивать гусарские пирушки с широким жестом: «Пиво всем за мой счет!» Он выполз из-под стола, хмуро сгрёб деньги, прихватил шарманку и снова двинулся на площадь. Шел менее уверенно, чем в прошлый раз, предвидя быстрое возвращение. Теперь Мёдон задумчиво пошатывался, прикидывая, как лучше распределить нежданное богатство.

Невольно Корелимону и всем его спутникам оказалось по пути с Мёдоном. Пьяница не сразу заметил их компанию. Заметив, даже не подумал, что они хотят натравить на него пса, отнять деньги… Искоса глянул на девчонку:

— Веди себя хорошо, Мери-Лу. Слушайся во всём этого господина, чтобы он не вернул тебя раньше срока и не потребовал назад деньги. Ты ведь не подведешь меня?

— Да уж не сомневайся, я постараюсь сделать так, чтобы меня не выгнали! — хмыкнула девчонка. — Что матери скажешь?

— Что ты нашла работу. Луиза — женщина умная, она только обрадуется. Тебе уже девять, пора вылетать из родного гнезда и зарабатывать самой.

— Ну-ну. Передай от меня привет. Если я правда что-нибудь заработаю, то вам не пришлю, не ждите. Я могу сделать так, чтобы деньги получила на почте только мама, а ты до них не добрался. Только она ведь всё равно спустит их на тебя. Так что — не ждите! — жестко предупредила Мери-Лу. На перекрестке она остановилась: — Улица Горелуковая, тебе налево.

* * *

Проводив Мёдона внимательным взглядом, девчонка с облегчением вздохнула.

— Избавились! Нам — прямо. Или у вас уже совсем нет денег на шарманку? Так у меня есть! — она похлопала себя по звенящему медью кармашку и укоризненно покачала головой, как старшая: — Разве так можно? Никто не платит столько золота глупым пьяницам! Пяти серебряных тавров ему хватило бы за год! А если бы он сказал — десять золотых, что тогда? Мёдон может и не такое ляпнуть! Разве у вас есть столько денег?

— А что, братец Ларч, повезло нам с женской половиной нашей артимы? — весело спросил Корелимон. — Хозяйственные барышни нам достались!

Пёс одобрительно заворчал. Кошка прищурила синие глазки и промолчала.

— Видишь ли, малышка, я запас немного денег в дорогу. Но эта голубоглазая красавица, которая привлекла тебя на улице, неожиданно пополнила наши запасы на пять золотых. Её зовут Мамули — Кормилица. И я подумал, почему бы не потратить часть средств на тебя?

— Ну вот! А вы говорили, что кошка неученая! Значит, она всё-таки выступает!

— О, деньги Мамули получила за то, что она умеет лучше всего — быть самой собой и красоваться на радость знатокам породы. Если ты действительно останешься с нами, то сможешь научить кошку ещё чему-нибудь зрелищному на радость публике. Но если она будет смирно сидеть, пока ты поёшь, уже хорошо!

— То есть, вы еще не решили, брать меня с собой или нет? — огорчилась девочка. — Зачем же тогда…

— Только не реви, пожалуйста. Я и правда могу устроить тебя на хорошую работу. Хочешь, обойдем всех уличных музыкантов, выберешь себе нормального напарника и останешься в родном городе? Деньги на жилье на первое время я тебе оставлю. Разве тебе не лучше здесь, где ты всё знаешь?

— Нет, я хочу уйти с вами! — взмолилась Мери-Лу, хватая благодетеля за руку. — Не оставляйте меня здесь! Пожалуйста! Я буду хорошо работать! И могу готовить вам еду!

— Ну, смотри, подумай хорошенько до завтра. У меня было намеренье купить обезьянку, какой-то музыкальный инструмент и ещё кое-что. Но раз уж я только обогащаюсь, приобретая отличных артисток, и ничего не трачу, то первым делом мы купим тебе два платья: дорожное и для выступлений.

— Ой, нет, не нужно два! — испугалась хозяйственная девчонка. — Это платье хоть очень старое, но выдержит дорогу. Я его всё время зашиваю и… Можно купить только ярких лоскутков для заплаток и атласную ленту. И у меня будет хороший костюм для выступлений!

— Это отличный костюм для нищенства, — возразил Корелимон. — Моя артистка должна выглядеть шикарнее! Насчет атласных лент, мысль правильная. Обновка нужна не только тебе, но и Мамули. Ладно, если ты точно поступаешь ко мне в артиму, то нужно познакомиться по всей форме. И говори мне «ты».

— Но вы — хозяин, это неправильно…

— Я глава нашей компании, но тебе не хозяин. Даже им — не хозяин, — Корелимон кивнул на животных. — У нас будет содружество, которое я назвал артимой, где каждый делает то, что умеет и помогает другим. Близкие люди в семье всегда на «ты».

— Ну, хорошо, — покладисто кивнула маленькая певица, — и как тебя зовут?

— О, это сложно. Мое имя Корелимон. Запоминай по частям. Сначала — «Коре», это значит «сердце», потом — лимон.

— Коре-лимон — несложно. Это твоё настоящее имя? Или артистическое?

— Я сам его выбрал, начиная новую жизнь.

— Здорово! А можно мне тоже выбрать что-нибудь получше? Меня назвали Мери-Лу, но мне не нравится, ни Мери, ни Лу, ни Луиза, ни Лулу, как часто зовут на улице. Нужно настоящее артистическое имя. Красивое!

— Если тебе не нравится Мери-Лу, возможно, понравится Лумери?

— Хм! — деловая малышка задумалась, мысленно примерив новое имя, и кивнула. — Годится. Но первым делом нам нужна музыка. Лавка, где берут напрокат разные инструменты здесь, на углу. Может быть, там ещё осталась та дорогая шарманка с золотыми столбиками, как у карусели! И там внутри проходят разные картинки!

— Видишь ли, Лумери, шарманка довольно тяжелая громоздкая штука, а играет только простые мотивчики. Купим что-нибудь полегче. Гитару? Под нее ты сможешь исполнять все знакомые песенки, но ещё много других!

— Ух ты, — Лумери недоверчиво округлила глаза. — А ты умеешь играть?

— Немного. Но мы потренируемся. Уверен, всё получится. Послушай, я тебя беру не только как певицу и дрессировщицу. Ты будешь следить за Мамули. Пока возьми ее на руки. У бедняжки коротенькие ножки, не то что у нас и Ларча. По-моему, кошка устала бежать по мостовой.

— Муль-муль, — бодро возразила тайская принцесса, но охотно улеглась на руках у маленькой певицы и замурлыкала.

— Вон та дверь, лавка «Тромбон и гусли», — показала Лумери. — Только я не знаю, что это такое. Но там внутри полно всякой музыки.

— Ты умеешь читать?

— Не очень. Я знаю некоторые буквы, но их что-то слишком много… Зато считаю я быстро!

— А сколько песенок ты знаешь, больше десяти?

— Конечно, больше! — обиделась Лумери.

— Что, даже больше двадцати?

— Больше!

— Неужели все тридцать? — подколол Корелимон.

— Больше!

— Не может быть!

— Точно! — смеялась девчонка.

— И как ты их все запомнила, там же столько слов! А букв, представь себе, всего-то три десятка. Ты очень быстро запомнишь их «в лицо», если захочешь. Читать и писать — полезное умение, мы этим займемся по дороге. Согласна?

— Да. Если для учебы ты не отдашь меня в школу, то почему бы не учиться? Увидишь, я способная, мне все так говорят!

— Лумери — хвастунишка! Тромбон, чтоб ты знала, такая медная труба. Когда на ней играют, двигают «колено», как будто хотят что-то распилить. И тромбон завывает, как сердитый брандмейстер на пожаре. А гусли — вроде маленькой арфы — много струн на плоской доске. Они звучат нежно и тихо, так что нам тоже не подойдут. Не для шумных представлений их песни.

— Корелимон — всезнайка! — рассмеялась Лумери, счастливо подпрыгивая рядом, чтобы поспеть за длинноногими спутниками. Ларч размашисто бежал сбоку, тревожно поглядывая, чтобы девчонка не уронила кошку. — А ты, хотя бы, собираешь театр или цирк?

— Вот этого пока не знаю, — признался глава артимы. — Что наберётся, то и будет.