.

Селение Раздольное, славное своими пастбищами на холмах и фруктовыми садами в долинах, на ярмарках встречало всех уверениями, что у них самое сладкое молоко и яблоки. Из этого происходила и третья гордость Раздольного — их знаменитый лучший в мире яблочный пирог. Гости селения могли оценить, насколько это правда. Артистам после представления несли не там много, зато половину фургона заняли корзины домашнего угощения. Разумеется, пироги с яблоками были там от разных хозяек, разного вкуса, но все великолепны. За ужином артисты согласились, Раздольное не попусту хвастает своей «сладкой» землёй, что-то тут есть особенное.

Артисты тоже удивили жителей селения. Первый показ нового «урока музыки» прошёл под бурное одобрение зрителей. Вилора волновалась больше всех, эта премьера была дебютом почти всех артистов, занятых в её номере, кроме Ларчика и Мамули.

Посреди сцены поставили клавикорд, Вилора в обычном скромном платье учительницы музыки, с кружевным воротничком и серебряной брошкой в виде кошки, вышла, поклонилась и села на приставной стульчик. Откинула крышку, дала на пробу первую трель… тут же на сцену со всех сторон сбежались разноцветные кошки и заняли места на возвышениях, заранее поставленных вокруг учительницы. Последним притопал Ларч с большим бантом-галстуком на шее и важно уселся впереди, как солист хора.

— Что ж, мои хвостатые четвероногие таланты, начнём урок, — Вилора сперва провела перекличку, наигрывая насколько аккордов, на которые все ученики по очереди откликались эхом. Кто — робко, кто — громко, у кого получалось точно, рыжий самозабвенно фальшивил, Ларчик протяжно выл, включаясь с первой ноты, импровизируя, не желая слушать задание, но Вилора по-доброму одобряла всех. Зрители покатывались со смеху, особенно дети.

После бесконечных поправок учительницы, звучала наконец веселая мелодия. Все коты, кошки и Ларчик хором поддерживали песенку, где в конце каждой строчки нужно было петь: «Ля-ля!» Но ученики Вилоры, разумеется, в момент выжидательной паузы воодушевлённо орали на разные голоса: «Мяу-мяв!» — а в редких случаях Ларч басом неожиданно вставлял: «Гав-гав!»

Номер имел большой успех. Вилора поклонилась, по её сигналу коты разбежались, собравшись вокруг Мамули, за сценой. Ларчик церемонно трусил последним, помахивая длинным хвостом. Учительница первая похвалила своих артистов, публика бурно поддержала их пение. Едва Вилора откланялась, на сцену вышел Корелимон, объявляя Ореховую карусель, в которой особо отважные и нетерпеливые зрители имели шанс проявить свою храбрость и ловкость.

Вечернее представление в Раздольном отыграли удачно. Оставив сцену открытой до утра, артисты устроили себе пир с домашними паштетами и пирогами. Никто не удивился, когда ещё одна хозяйка, светловолосая, статная, но совсем не богатая, принесла им корзинку. Держалась хозяйка слишком серьезно и напряженно для обычного гостеприимного угощения.

— Господа артисты, могу я обратиться к вам с большой просьбой… Это касается искусства, и… моего сына. Ему почти четырнадцать…

— Парень ищет счастья на сцене? С чем выступает? — уточнил Радио.

— Нет, Маскиан очень любит рисовать и мечтает стать настоящим художником, не любителем, понимаете?

— Понятно, госпожа… — Корелимон сделал паузу, но встревоженная мать не назвала своего имени, поэтому глава артимы продолжал: — Мы не художники. Почтём за честь посмотреть работы вашего сына, но наше мнение не имеет большого веса.

— Для нас имеет, — заверила она. — Вы — люди из больших городов, всякое видели, много где побывали, у нас таких специалистов нет, только школьный учитель, да люди на ярмарке, которые приходят посмотреть рисунки Маскиана. Он очень переживает, что посоветоваться не с кем. Вы уж гляньте и скажите по совести, стоит ли серьёзно учиться? Для этого ведь нужно в город ехать…

— Всерьез учиться всегда можно, если хочется, но стоит это немало, — философски заметил Радио.

— Вот-вот, зачем зазря столько времени и сил тратить, — закивала мать юного художника.

— Ваш сын рисует красками, или увлекается только графикой? — поинтересовался Корелимон. — А он берёт заказы? Отлично, пришлите его сюда с рисунками, мы сами договоримся.

Благодаря за то, что люди искусства не отказали в ее просьбе, жительница селения откланялась. Вскоре к месту на лугу, где ужинали артисты, явился плотный большеголовый парнишка с большой папкой в руках. Смущаясь, поздоровался и положил папку между Корелимоном и Радио.

— Простите, я не хотел, чтобы мама вас отвлекала. Но ваше мнение для меня важно, на самом деле.

— То, что твои работы нравятся односельчанам и даже посторонним на ярмарках тебе недостаточно? Что ж, мы с удовольствием посмотрим, что ты рисуешь. А пока, чтобы не слишком нервничал, видя свои творения в чужих руках, нарисуй ослика. Можешь брать нашего Осю за образец, или смотри в своё воображение. У тебя есть тут чистые листы?

— Да, — Маскиан, быстро вытащив из папки картон и карандаш, уселся поодаль, рисовать Осю.

Артисты передавали по кругу и рассматривали наброски углём, прозрачные акварели, картинки тонко выписанные пером, похожие на гравюры. Маскиан рисовал и людей, и пейзажи и фантастических существ. Быстрые зарисовки явно делал с натуры — пасущиеся на холмах коровы, люди собирают урожай яблок, аисты в гнезде на крыше… Но более тщательно в цвете или четкими линиями прописывал картины из воображения. Далекие заморские города, замок чародея на высокой горе, битва рыцаря с драконом, спящий дракон в сокровищнице…

— Твёрдая рука, терпения парню не занимать, но и фантазии хватает. Не из книжек копирует, свои сюжеты, — негромко высказался Радио. Остальные думали так же, только Лумери смотрела на картинки в полном восторге, не вдаваясь в тонкости художественных техник.

— Вот, — Маскиан подошёл, показывая рисунок. С одной стороны небольшого куска картона тёмный ослик щипал траву и настороженно поводил ушами, как Ося позировал сейчас. На другой стороне художник изобразил озорного ослика в соломенной шляпе, приоткрывшего рот в широкой ухмылке и приподнявшего правое копыто — шарж на то, как Ося выглядел на представлении, когда Радио вёл с ним глубокомысленную беседу.

— Здорово, — честно признали артисты. — Рисовать для себя ты уже умеешь и будешь учиться дальше, это ясно. Но о каких вершинах как художник ты мечтаешь?

— Да я не думал о вершинах, — смущенно признался Маскиан. — Мама хочет, чтобы от моего увлечения была практическая польза. Рисовать вывески для гостиниц, расписывать кому-то потолки — вот это дело. А я хочу рисовать по-настоящему, чтобы то, что интересно мне, было кому-то нужно.

— Голодать в мансарде, на последние таврики покупать холсты и рамы, выставляться в галерее, долго ждать и… внезапный успех? А потом очередь богатых заказчиков, мечтающих купить твои картины? — спросил Корелимон.

— Ну… да.

— Ясно. А долгие голодные месяцы стоят того? Ведь почти то же самое ты можешь делать и дома, по вечерам, работая днём, скажем… мельником. Я не знаю, к какой профессии, кроме живописи, у тебя склонность, допустим, ты богатый наследник, и можешь делать всё, что хочешь. Ты всё равно поехал бы в город, учиться рисовать?

— Тогда уж точно поехал, не ждал бы разрешения! — невесело махнул рукой юный художник. — Я совершеннолетний, но своих денег у меня нет. И маму огорчать не хочу, не сбегу, духу не хватит. Но мечтаю, чтоб рисование стало моей основной работой. Мне это интересно и не надоедает пробовать снова и снова, даже, если не очень получается.

— Ах, я бы сказала, иди за своей мечтой, мальчик! — воскликнула Вилора. — Но так легко советовать, когда уже самостоятельный и ничего тебя на месте не держит.

— Я бы тоже так сказала, — Лумери подмигнула Корелимону: — И не я одна.

— Потому что ты, Большая Шишка, самостоятельной, наверно, и родилась, — пошутил он. — Мы прискорбно поздно встретились, но я отлично представляю, какой занозой бы была ещё в колыбели. Маскиан, насчет вывесок для кабаков и мастерских, — это тоже практика и, главное, деньги. Скажи, ты примешь заказ на роспись нашей повозки? Очень большая вывеска, и старые контуры рисунков там сохранились, но рисуй, если хочешь, заново, по-своему. Твой стиль меня устраивает. А вам как, друзья?

Артисты одобрительно переговаривались. Маскиан покраснел и с превеликим вниманием разглядывал свои башмаки, словно видел впервые и хотел запомнить получше. Но согласился обновить роспись на брезентовом занавесе, он же — верх повозки. Только не мог назначить цену, и вообще не хотел денег за работу.

— Так не пойдёт, братец, если желаешь примерить роль профессионального художника, цени свою работу, — грозным голосом утробно пророкотал Радио.

— Ну… хорошо. Но я просто буду благодарен, если вы дадите, сколько не жалко. Мне это удовольствие… и честь. Только я ведь не большой мастер, вам не будет стыдно, что ваша повозка расписана так… по-детски?

— Об этом не волнуйся, — заверил Корелимон. — Нам главное, чтобы картинки были яркими, связанными с нашим искусством, не размокали от дождя… а остальное на твой вкус. Клеевые краски в селении достать можно?

— Да, я найду, не беспокойтесь.

— Теперь цена. За сколько ты продал бы на ярмарке вот этот ослиный портрет? Ну, будь он нарисован красками.

— Два медных заплатили бы, наверное, — скромно пожал плечами Маскиан.

— Грабёж, — шепотом возмутилась Лумери. — Он стоит больше! Нужно просить пять, а если согласятся на три, так и быть уступить, людям будет приятно.

— Ладно, допустим, одна картинка — два медяка, — примирительно поднял ладони Радио, сразу догадавшись, куда клонит глава артимы. — Юный художник скромен и, пока не зазнался, нужно пользоваться этим. Посчитай, сколько рисунков тебе предстоит сделать на брезенте, сложи и добавь цену красок. И ещё что-нибудь за свою работу.

— Ой, это много, — хмурясь, качал круглой головой Маскиан. — Я посчитаю, как вы сказали, но за свою работу цену назначу сам. Если захочу взять меньше, так у будет. И краски, скорее всего, мне достанутся бесплатно.

— Вот это деловой разговор! — одобрили артисты. — Ищи не пыльное местечко, где можно расстелить брезент, и где тебе мешать не будут.

— У нас на заднем дворе, возле сарая. Там место есть, можно переночевать, — оживился Маскиан.

Номус и Радио отнесли и расстелили во дворе облезлый брезент с повозки, где ярко горело только название балагана. Углы закрепили, вбив колышки в железные петли. Лумери напросилась помогать и просто посмотреть, торжественно пообещав не наседать на юного художника, дать ему возможность решать всё самостоятельно. Маскиану она не мешала, наоборот, удобно иметь под рукой заказчицу младше себя для уточнения всяких вопросов по росписи повозки. Лумери послушно мешала краски в банках, подавала кисти нужного размера и не спорила с художником, прямо ей всё нравилось. Зато рассказывала ему о приключениях артимы, чтобы Маскиан проникся духом странствий, как он сказал.

— Что, старушка, не зря мы сюда завернули? — Номус вечером причесывал лошадку и хвалил ее за удачный выбор дороги. Нибелумба кивала, охотно слушая комплементы, хотя вряд ли связывала особую сладость здешней травки с тем, что скоро повезет яркую, заново раскрашенную повозку.