.

До вечера, пока не зашло солнце, всё, что требовалось просто раскрасить, Маскиан и Лумери обновили. Когда краски полностью просохнут, предстоит тонкая работа, прорисовать все новые фигуры и символы странствующих артистов. Эту работу Маскиан оставил на завтра и делал сам, рано утром, пока все спали. Он хотел сделать сюрприз артистам, в том числе и Лумери. Так, чтобы увидев готовую работу, девчонка ахнула.

Но первым готовую роспись брезентового верха повозки оценил Корелимон. Он рано вышел на задний двор, поднял ведро воды из колодца — умыться. Издали глянул на плотного коренастого мальчишку, вдохновенно танцующего вокруг расстеленного полотнища. Художник постоянно передвигался от рисунка к рисунку, касался брезента тоненькой кисточкой, добавляя штрихи. Глаза его, обычно круглые, настороженные, остро сощурились, как у лучника перед выстрелом.

— Можно посмотреть? — не приближаясь, спросил глава артимы. — Если не готово, скажи.

— Можно, — вздохнул Маскиан, не отрываясь от работы. — Я иногда не могу понять, когда закончить? Хочется ещё добавить деталей, а потом видно, что можно было сделать всё проще, и при свежем взгляде всё сливается. Лишние линии карандаша можно стереть, а вот уголь… тушь, краски… картинка получается не такой чёткой, как хотелось. Посмотрите, пожалуйста, не слишком я перестарался?

— Ого! Да, постарался, — Корелимон просиял, увидев роспись. — Не знаю, чего тебе не хватает, по мне, так в самый раз. И главное, всё связано.

— Я так и хотел, — кивнул Маскиан.

Огненная надпись «Балаган сестёр Радос» сверкала среди разноцветных звёзд и искр фейреверка. Буквы были четко обведены светло-желтой каймой и светились на темном фоне. Все картины с изображением атрибутов театральных и цирковых представлений и все артисты-маски — танцовщица, факир, клоун, тигр, прыгающий в огненное кольцо, королева в сине-звездном плаще, — соединялись в единую картину сюжетно или переплетением искристого узора «волшебства искусства», как мысленно назвал это Корелимон. Из раструба трубы, из розетки гитары летели искры фейреверка, переплетаясь общей сетью. Брезент напоминал карту небывалой страны.

Появилось и то, чего раньше совсем не было: пара поющих серых кошек и ослик в соломенной шляпе. Изящная танцовщица, которая протягивала цветочек явно обожающему её толстому клоуну, хитрой улыбкой подозрительно напоминала Лумери.

— Я ожидал чего-то подобного, надеялся, — Корелимон взъерошил волосы, — но, знаешь, представлять и увидеть собственными глазами, как фантазия ожила, это… Сильно. Ты замечательно справился с заказом, Маскиан. Уверен, ей тоже понравится… Да не смущайся, ты — художник, ты изобразил то, что видишь.

— Спасибо. Вам, правда, нравится? — юный художник нерешительно покосился на чеканное лицо Корелимона. Тот кивнул.

— Я умею преувеличивать, и из вежливости, и чтобы набить цену, — спокойно сказал он. — Но последнее время, вне сцены, стараюсь говорить исключительно правду. Если её не стоит говорить, лучше промолчать. Мне нравится.

Маскиан не удержался от улыбки, уловив двойной смысл:

— Это вы сейчас о рисунке или…

Корелимон загадочно повёл глазами и потрепал сообразительного мальчишку по плечу.

— Как скоро краски высохнут?

— Через час — точно можно сворачивать или натягивать.

— Мда, теперь нашему рыжему придется учиться прыгать через обруч. Иначе только и вопросов будет, где ваш тигр? — усмехнулся Корелимон. — Сможешь ещё достать пару целых обручей от бочек? Их нужно обмотать матерчатой стяжкой и покрасить в огненный цвет.

— Сделаю, — пообещал Маскиан. — А вы возьмёте меня с собой до ближайшего большого города? Если мама разрешит, конечно.

— Я бы взял, хотя до следующего города с нами тебе придётся идти несколько дней. Хольмин гораздо ближе и удобнее. Но не уверен, Маскиан, что тебе стоит изо всех сил гнаться за академической школой живописи, а потом, освоив её, начинать всё с нуля, чтобы найти собственный уникальный стиль, непохожий на остальных. Свой почерк у тебя уже есть. Нужно осваивать разные техники, и учиться, не изводя тонны бумаги, а в живых заказах.

— Как это сделать?

— Точно, не голодая в мансарде. Сколько лет ты готов отдать на учёбу, прежде, чем только приступить к первой картине, с которой войдёшь в историю? Не скажу, что с первой тебе сразу повезёт, но всё-таки?

— Лет… пять, — Маскиан с трудом соглашался отдать столько времени учёбе, но понимал, вряд ли мастерство придёт раньше.

— Видишь, к тому времени ты будешь молодым человеком в водовороте городской жизни. Уверен, что тебе хватит времени и терпения на настоящую работу над картинами? Тебя со всех сторон будут увлекать иные радости…

— А что же делать? Ещё ждать?

— Зачем? Начинай сразу. Между тобой и успехом всего три ступени: твоё мастерство, скорее уверенность в том, что ты готов попробовать вызвать на турнир других художников и зрителей. Твоя удача — ведь нужно, чтобы твоим картинам повезло попасть на глаза настоящим ценителям. И третье — нужны деньги. Не так много, но чтобы хватило спокойно работать хотя бы месяц.

— Деньги… — Маскиан пожал плечами: — Придётся брать их от другой работы или действительно напрашиваться рисовать вывески. А я уверен, не всем понравится мой «сказочный стиль». Что посоветуете?

— Видишь ли, наниматься на ярмарке и рисовать что-то простое на заказ в разных селениях, не так уж плохо. Зря думаешь, что так ничему не научишься. Купи атлас академической живописи с разбором знаменитых картин, да изучай на здоровье! Быть одному или с такими же непризнанными гениями — намного хуже, чем зарабатывать кистью. Что ты можешь сейчас? Пойти учеником в артель художников. Только не к малярам, именно к художникам, чтобы рисовать те самые вывески и расписывать потолки и спальни в особняках райскими кущами не в одиночку. Узнаешь разные ремесленные секреты, техники, как мешать краски, как делать крепкий грунт, придумаешь кучу своих рецептов… Если найдёшь хорошего учителя и приятелей, будет весело. Поймешь, как рисовать картинки, которые невольно цепляют взгляд — научишься смотреть на свою работу глазами других, — сказочно ценное умение. Накопишь денег, сразу бери небольшой отпуск, рисуй что-то своё. Выставишь в лучшей галерее, заплатишь за место… И так, по кругу. Хольмин недалеко, или другой город окажется под рукой.

— Я думал, новичков выставляют бесплатно, дают шанс.

— Да, можно и бесплатно. Но в галереях все картины берут либо «на гарнир», только заполнить стены, либо готовят для аукциона, тогда отводят им лучшие места и привлекают внимание покупателей, чтобы создать соперничество. У оценщиков галерей глаз намётан, но тебе никогда не скажут заранее, сколько они уже рассчитывают выручить за твою картину. Не скажут, пока картина не продастся. Картины бедных новичков к аукционам допускают редко, а тебе нужно быть там постоянно. Пусть с первого раза цены будет не самые высокие, но постепенно, те, кому понравится твой стиль, уже будут узнавать его, появятся поклонники, охотники, коллекционеры, критики. Без первого взноса за лучшее место на стене, ты всего этого не получишь вовремя, разве что случайно, по воле судьбы. Или ты как раз хочешь испытать её?

— Нет, я не знаю, — замялся Маскиан. — Я понял, нужно искать то, что я могу делать уже сейчас профессионально. Хотя бы, как ученик. Я не боюсь работы, нужно с чего-то начинать. Лишь бы меня взяли…

— Артелей много, ищи свою.

— А откуда вы знаете столько о художниках?

— Я долго работал в зазывалах, в том числе, вёл аукционы. Сталкивался с жадными владельцами галерей, хоть сам никогда не рисовал. А проверять себя, испытывать свои силы, учиться новому, важно в любом творчестве, чего тут знать? Наша артима странствует и это важное условие для нас, а ты спокойно можешь поехать куда-то или долго сидеть на одном месте, ты — свободен, выбирай, что по душе.

— Спасибо вам, господин Корелимон. Когда я слышу, как спокойно вы это говорите, мне кажется, что всё возможно и не так уж трудно. А если это ещё и правда, правда… — Максиан запнулся из-за невольного каламбура.

— Это правда — правда, — весело передразнил Корелимон. — По крайней мере, я так думаю. Если тебе нужно пророчество о своём будущем, то это не ко мне.

— Мне предсказывали, что я найду что-то очень важное, когда сам найдусь. Я думал, если перестану прятать от людей свои рисунки, тогда…

— Ты перестал? — заинтересовался Корелимон.

— Да, я уже год расписываю сувенирные кружки и тарелки перед ярмарками, — похвастался Маскиан. — И вот, вчера, увидев ваше представление, попросил маму, чтобы она спросила ваше мнение…

— Забавно сплетается ткань судьбы, Маскиан, — Корелимон смотрел поверх крыши сарая, откуда уже выползало утреннее солнышко. — Всем что-нибудь предсказывают. Надеюсь, сбудется только хорошее.

* * *

На утреннее представление жители Раздольного собрались заранее, их не пришлось долго звать. Ещё до начала, все артисты восхитились картиной Маскиана, а после представления начали собирать сцену и явили публике великолепный заново расписанный верх повозки. В финале Лумери и Таисса не только показывали воздушный танец, но и вместе пели весёлую песенку, снова в лицах: Лумери пела за всех, а Таисса, Радио, Номус и Ларчик — только свои слова. Ларчик вовремя лаял, как его научила маэстра Вилора.

— Благодарю за вашу доброту и щедрость от всей моей артимы, — объявил Корелимон в конце представления. — Последний фокус на сегодня… Часть денег, собранных сейчас, вернется в Раздольное! Ими мы заплатим за чудо-картину, нарисованную для нас талантливым местным художником. Так что память о раздольском гостеприимстве всегда будет с нами, пока цела наша повозка!

Артисты вышли на поклон. Зрители бурно хлопали, шушукались, не все сразу поняли, что речь о Маскиане, сыне вдовы… или не вдовы, имя которой соседи постоянно путали. Артисты кланялись не только за аплодисменты и за щедрость зрителей, но и лично Маскиану, за помощь. Так что, после представления народ не разошелся, все хотели увидеть, что получилось у их юного художника.

Общий вздох восхищенного удивления стал наградой для скромного художника, который прилагал все силы, чтобы не сбежать и не забиться в уголок сарая. Лумери ободряюще сжимала его руку, Маскиан краснел, но нашёл силы взглянуть на лица односельчан, убедиться, не смеются ли над ним?

«Точно, как Нибелумба», — пробормотала про себя Лумери.

Как бы ни разбирались жители Раздольного в декоративной росписи балаганов и вообще в живописи, никто не мог скрыть удивления, что вчерашняя обтрепанная повозка могла так волшебно преобразиться!

— Даже жаль подставлять такую красоту ветру и дождю, — заметил Радио, закрепляя последний обруч.

— Ничего красоте не сделается, — ответил Корелимон, закрепив другой конец обруча. — Пока эти картины радуют людей, волшебство из них светит. Ни ветер, ни солнце, никакой дождь не сможет их притушить. А как забросили балаган, так вся красота погасла и облетела моментально, как пепел от костра. Вот как недавно было, когда мы его купили. А ты снова вдохнул в этот занавес волшебство, — глава артимы обращался к Маскиану, стоящему чуть в сторонке от повозки, но рядом, так, что его все видели.

— Браво, Маскиан! — провозгласил Радио. — Теперь нам выступать почти не нужно…

— … только показаться, и зрители осыплют нас тавриками! — подхватил Номус.

— Верно, Тру-тру!

— А вот и нет, братья мои, — засмеялся Корелимон. — Теперь придется сделать минимум два новых номера: с тигром и с королевой… неведомо чего. Придумаем, чтобы не разочаровывать зрителей! Так что работать придется только больше, но нам…

— … того и нужно, — просияла Лумери. — Спасибо!

— За что?

— За мой портрет! — она звонко чмокнула художника в щёку, зная, что это увидит полселения. Маскиану дальше краснеть было некуда, как художник он разбирался в оттенках багрянца и кармина, так что парень отчаянно сделать вид, что этого внимания и хотел. Приложил обе ладони к сердцу и шутовски поклонился Лумери. Зрители кричали «браво!» Но и актеры аплодировали, собравшись вокруг художника, и закрывая его отчасти от посторонних глаз.

Немного странным показалось Лумери, что мама Маскиана не появилась, разделить успех сына. Была она не представлении или нет, они не видели, но после — не подошла к юному художнику и, глядя на лица зрителей, каждый с сомнением думал, сможет ли узнать вчерашнюю посетительницу? Что-то в ней было… странное.

Художника это не волновало. До отъезда, позволив всем налюбоваться собранной повозкой и продолжая принимать еду в дорогу, Корелимон отпустил всех артистов на реку. Радио обещал присмотреть за младшими, Номус — за четвероногими.