* * *

Когда они шли в колонне заключенных, где четверо в ряд скованы общей цепью, то не знали, куда попадут. На больших перекрестках колонну поджидали открытые платформы и отряды. Надзиратели с каждой каторги отбирали новых работников и увозили к себе. Больше дюжины брать запрещалось. Кроме того, начальник этапа сверялся с заявками и заранее объявлял курьерам, сколько человек может отдать им в этот раз.

Дик страшно не хотел на Юг, в «желтую яму», как называли самую крупную из южных каменоломен, где добывали плиты ракушечника. Волк с ужасом думал о том, что поворот на Север будет первым. «Синим камнем» называли особую разновидность темного базальта с лазурными прожилками, самую твердую горную породу. Его используют только для мощения улиц, настолько трудно ровно обтесать эти булыжники. «Синяя» каменоломня считалась самой гиблой из-за ранних холодов и зверской охраны, кроме того, Волка там могли помнить. Из южной, вела прямая дорога в рабство на Юго-Восток, если заработаешь репутацию неисправимого, а в этом Дик не сомневался. Одно другого стоило.

Когда вытоптанный широкий путь разошелся в стороны белым крестом, и на одном из поворотов возник указатель «Северная каменоломня» колонна будущих каторжников остановилась. Навстречу вышли курьеры, отбирать людей. Иногда для удобства брали сразу «цепями», то есть четверых из одной шеренги. В четверку старались ставить тех, кто одинаково шел, не ставя вместе сильных и слабых, раненных и здоровых. Курьеры могли присмотреть одного, а забрать всех.

Когда «синяя» платформа ушла без них, Волк настолько не скрывал ликования, что заработал несколько щелчков хлыстом от конвоя. Конец дня и весь следующий, он старался задеть Дика язвительными замечаниями, волчьим чутьем улавливая его состояние. На вечерней остановке, когда разводили костры и несколько цепей собирались вместе, Волк вдохновенно повествовал новичкам о том, как им повезло, что не забрали на Север. Уж лучше в «желтой яме», чем там. Когда холодный порыв осеннего ветра заставлял соседей зябко ёжиться, Волк весело спросил:

— Холодно? А не пора ли нам передвигаться в теплые края, как вольным пташкам?

Дик никак не реагировал на это. Не отвечал Волку и не разговаривал с другими соседями по цепи. Пояс каменоломен широк, до «желтой» ещё не меньше недели ходу и… будь что будет, в конце концов! За время этой странной невольничьей дороги Дику надоело нервничать из-за того, на что он всё равно никак не мог повлиять.

Этап его не раздражал. Дорога, всё-таки! По этому поводу Волк тоже зубоскалил не раз. Дику на это наплевать. Он шел не крайним, конвой не так близко, как у других. Можно идти сколько угодно вперед, не зная, что ждет на каждом повороте, и смотреть в небо. Неба у странника никто не мог отнять. Вечерами у костров часто пели знакомые песни.

Кандалы и беспокойное соседство, неудачные попытки бегства и скорые расправы, возможность побыть одному только во сне, отравляли существование. Но зато, их путь пролегал далеко от селений. Чтобы пополнить запасы еды, гонцы надолго уезжали, тогда днем устраивали привалы. Иногда они переходили реку вброд. Вода ледяная, зато после купания чувствуешь жар внутри. Мокрыми их не вели, разводили костры, сушиться, и вообще старались беречь «товар». Если не лезть под руку охранникам, не надоедать им постоянными просьбами глотнуть воды или остановиться в тени под деревом и жалобами на холод и плохое самочувствие, обращение можно считать вполне терпимым. Кандалы разъединяли каждый вечер, но спать все должны рядами, точно как шли.

Дорога оставалась совершенно пустынной, ни одного встречного. Дик сделал забавный вывод, что если ты уже находишься под стражей, то можешь не бояться патрулей, бандитов и прочих неприятных встреч с темными личностями, гонимыми ветром по дорогам, как пыль.

На встречи с теми, кто нападал на такие караваны и мог освободить пленных, рассчитывать не приходилось. Время мирное, год урожайный, участников справедливых мятежей и голодных крестьян в новых караванах не так много. Невинных жертв повсюду достаточно, но на каторгу, в основном, отправляют тех, кто способен за себя постоять. А самым слабым найдутся защитники и там. Братство предпочитает устраивать частые одиночные побеги, чем рисковать освободить лишнюю сотню злодеев, пиратов и убийц сразу.

Прошел почти месяц, сезон заканчивался. Конвойные, которые ехали верхом, спешили и щелкали хлыстами. От слабости в пути никто не умер, но застрелили при попытках бегства или бунта двенадцать человек.

На небольшом повороте в соляные копи, «белую яму», этап остановился. Толстенький невысокий человек в светлом мундире с наплечниками коменданта и с красным обветренным лицом вышел вперед. Начальник этапа позволил ему взять только четверых. Гонцы ходили вдоль каравана, выбирая. Этот момент всегда неприятно напоминал Дику рынок рабов. Капрал хотел взять здоровяков из самого последнего ряда, но на их место постоянно ставили провинившихся и «товар» выглядел потрепанным. Начальнику они не приглянулись, и он пошел выбирать сам.

— Вот этих я бы взял, — похлопал он по плечу парня в серой холщовой куртке, шедшего крайним слева в той же цепи, что Дик.

— Всю цепь?

— Пожалуй, всю. Хотя, на что мне мальчишка? Он долго не протянет.

— Который? — обиделся за свой «товар» начальник этапа. — Ах, этот… не знаю. Его вообще не видно и не слышно. Идет нормально.

— Давайте его поближе, — потребовал хозяин соляных копей. Кандалы Дика разомкнули, и начальник ходил вокруг него, разглядывая со всех сторон. Дик проявлял полнейшее равнодушие к своему будущему.

— Покажи зубы, — начальник ткнул рукоятью хлыста в подбородок юного каторжника, заставляя поднять голову.

— Если настаиваете, покажу, — спокойно сказал Дик. — Но на вас останутся следы.

— Понятно… — комендант потрепал его за плечо, проверяя твердость мышц. Замахнулся, чтобы ударить и сбить на землю. Хотел проверить, как он встанет. Дик машинально уклонился, сработала рыцарская тренировка, хотя он даже не успел осознать опасность.

— Так… Кто такой? — начальник внимательнее посмотрел на растерзанную в лоскутки рубашку, сквозь которую, как сквозь решето виднелись множество следов от ран, и абсолютно целые, как новенькие, кожаные брюки и сапоги без единой царапины, только слегка в пыли.

Дик не ответил.

— Рыцарь дороги? Нет, мне такой подарочек не нужен. Хорош, но не возьму. Троих беру. Эти двое, серая воровская порода, ничего особенного. А этот, тощий, вроде ничего, злость чувствуется. Как идет?

— Нормально, — ответил начальник этапа, недовольный тем, что не берут всю четверку. Куда он Дика теперь поставит?

— Цепь увести пробовал?

— Дважды строил замыслы побега, но быстро раскусили. Поставили в последний ряд на пару дней, оставили без ужина и только.

— Этого беру, — решил комендант копей.

Волк пристально глянул на нового хозяина и, едва разжав губы, произнес:

— Без него я не пойду.

Сказал так, что не требовалось проверять предел его упрямства и калечить работника. Все поверили. И хотя Волк даже ухом не повел в сторону Дика, ясно, о ком он говорит.

— По приговору они вместе, — начальник этапа сверился со списком. — Три и десять.

— Родня? — недовольно поджал губы комендант.

— Нет.

— Оба из братства?

— Нет.

— Забирайте! — махнул рукой хозяин «белой ямы». Цепь выдернули из каравана и стали открывать кандалы. Свобода была краткой, их снова приковали к поручню платформы. Колёса под ногами заскрипели, лошади тронулись по боковой проезжей дорожке, а этап двинулся дальше, по своему широкому пути, посыпанному белой пылью, как сырой пирог — мукой. Сколько крови выпил этот путь, никто не мог подсчитать.

— Зачем? — тихо спросил Дик, когда платформа скрипела и тряслась на ухабах.

Волк ухмыльнулся:

— Одному скучно. Тебя приговорили делить каторгу со мной, нельзя же нарушать закон. Ты сам полез, помнишь? Я тебя не звал!

Дик молча смотрел на лес вокруг и вниз, на дорожку. Он так давно не видел, как под ногами движется трава. Их соседи, действительно воры, родные братья, шептались о чем-то. Наверно, обсуждали, насколько им повезло и слишком ли суров этот начальник.

* * *

«Белая яма» на самом деле серая. Белые в ней только соляные туннели, прогрызенные каторжниками. Новичков сразу ставили на самую тяжелую работу, чтобы узнать, на что они способны. Когда налетели зимние ураганы, копи закрылись изнутри, как муравейник. Но работа продолжалась.

В подземных галереях холодно, но безветренно. Работа согревала, воздух тут всегда свежий и здоровый, никаких лихорадок и горячек. Работали поодиночке, ели два раза в день соленый хлеб и, изредка — лепешки, испеченные из каши или грубой муки, но хлеб был лучше. Питье в зимнее время давали горячее, красный или травяной чай.

Дик любил красный, кислее, чем с лимоном, но от него, казалось, кровь течет живее. Дневную норму он выполнял достаточно легко, надзирателей не боялся, да они и не цеплялись к рыцарю. Ему даже разрешили оставить ластиковые брюки и сапоги, хотя всем выдали новые костюмы: рубашки без воротника и синие куртки и штаны из тонкого, но прочного сукна. На Дика в первый день даже охрана посмотрела с завистью, но кому охота тратится лишний раз на одежду? И работник будет всегда на ногах, если раны затягиваются быстро.

Спали в огромном круглом зале, к которому с двух сторон примыкали караульные помещения, а третий выход вел в рабочие галереи. Вместо постели — шерстяные одеяла и ниши вырубленные в стене на любой высоте, любого размера. Каждый устроил их на свой вкус, «именные», как шутили каторжники. А кто боялся упасть или не мог подняться по лесенке, спал на полу. Конечно, Дику нравилось место под самым потолком, хотя его неоднократно в шутку предупреждали, что свалится во сне. Из братства здесь никого, кроме Дика, зато Волк быстро нашел компанию. Он держался поближе к своей «стае». Сообщники почти не виделись, только за столом сидели напротив.

Но едва прошла зима, обстановка стала более нервной. Когда работают на улице, все на виду. Надзиратели щелкали хлыстами чаще, тачки с солью переворачивались, сверху падали камни… и начали готовиться побеги. Не реже, чем раз в три дня, на главной площади перед крепостью, где жил начальник со своей семьей и офицерами гарнизона, свистели плети или бич. Столб в центре не пустовал и в другие дни, провинившихся оставляли без еды и воды на сутки.

Самое действенное наказание, кроме отправки отсюда в более тяжелые условия, голодный соляной карцер. Вертикальная шахта с одной наклонной стеной, отполированной телами узников, скатывающихся туда и безнадежно пытающихся выползти обратно, к двери, которая постоянно издевательски приоткрыта. Стража в карцере только для вида.

Как-то случилось, что мальчик лет шестнадцати, который тяжело набирал норму, уронил полную тачку соли во дворе. Ближайший надзиратель набросился на него, ударил и велел немедленно собирать. Но тот не вставал, свалившись на бок и пряча голову в колени. Сперва он катался по камням и хныкал, потом стал кричать, что у него нет сил и пусть его лучше убьют, но работать он больше не может. Охрана копей наверняка знала, что такие срывы, тем более весной, плеткой не лечатся. Парня надо немедленно забрать с глаз остальных и оставить надолго одного в какой-нибудь каморке под охраной. Но стража набросилась на него не на шутку, стараясь заглушить крики, которые от боли звучали только громче.

Дик знал, что у нытика по прозвищу Заморыш нет покровителя или друзей, из-за его слабого и нелюдимого характера. Дик сам не считался здесь душой компании и общим любимчиком, но его уважали, хотя, к счастью, не знали, что за знаменитость работает рядом с ними. Дело в том, что Волк, который единственный хорошо знал Дика, никогда не обращался к нему по имени. Они вообще не разговаривали. А с остальными Дик близкого знакомства не свел, больше молчал. Видеть, что происходит и не вмешаться, он не мог.

— Оставьте его, — Дик оказался рядом и перехватил руку стражника с хлыстом, занесенным для очередного удара. — Видите же, он сломался. Это пройдет, если оставить его в покое.

— Тебя не спросили! Защитник выискался! А… это рыцарь! Тоже хочешь получить? Иди, работай, не лезь не в свое дело!

Дик не двинулся с места.

— Это — мое. Вы же его убьете.

— Кому он нужен, такой хилый? — стража, смеясь, пнула Заморыша сапогами ещё пару раз. Он непрерывно выл, как щенок, которому наступили на лапу.

— Мне.

Стражник ударил Дика в грудь, так что тот отлетел к стене. Но тут же прыгнул обратно, как мячик, и всем телом врезался в стражника, сбив с ног. Другие бросились на него, Дик откатился в сторону, дернув кого-то за ногу. К стражникам поспешила помощь со стен ямы — часовые, которые обычно только наблюдали за порядком сверху. В свалку вмешались другие каторжники постарше. Они хотели прекратить драку, но надзиратели разозлились и раздавали удары, не разбирая. За местных старейшин вступились многие, Заморыша оттащили в сторону и привели в чувство, дав ему несколько хороших затрещин. Уже человек двадцать дрались со стражниками. Назревал общий бунт.

Охрана схватилась за ружья, но трудно в свалке выбрать верную мишень. Комендант, увидев, что творится, вывел весь гарнизон. Они кольцом окружили драку и навели на бунтовщиков оружие. В этот момент, один из каторжников подхватил пустую тачку Заморыша, и с размаху свалил ею сразу троих охранников. На него бросили аркан и повалили на спину, вытаскивая из общей свалки.

Услышав выстрелы и стон одного из молодых каторжников, остальные сдались. Хмуро отряхиваясь, они ждали приближения коменданта.

— Из-за чего шум?

— Рыцарь… — запыхавшись, начали охранники.

— Ясно. В карцер. И ещё одного из этих, кто сильнее отличился. Раненого тащите к лекарю, остальным — дюжина плетей с солью и работать!

Дика схватили двое. Ещё двое поднимали с земли связанного Волка. Узнав его, Дик не удержался от смеха. Его грубо встряхнули и заломили руки, чтобы не слишком веселился. Мимо сидящего под стеной и нервно всхлипывающего Заморыша их повели по галерее. Втолкнули в какую-то дверь, пожелав удачного падения. Твердь под ногами встала дыбом, и они покатились в бесконечную глубину, как с ледяной горы.

* * *

— Меньше двадцати метров. Ерунда, — пренебрежительно сказал из темноты голос Волка, когда они достигли дна.

— Веселый аттракцион, — выдохнул Дик. — Надолго, как думаешь?

— А когда под руку охране лез, не спрашивал? — издевательски напомнил Волк.

Дик усмехнулся, зная, что ответить:

— Не звал тебя!

— Кто знал, что это твоя работа? — сердито вздохнул Волк. — Я видел уже только общую свалку, и один из охранников, спеша на помощь, меня задел. Знал бы, ни за что в жизни не полез!

— Эй, вы! — крикнули сверху. — Нашли дно или ещё летите? Имейте в виду, воды не будет!

— А что-нибудь покрепче? — хрипло, но так чтобы услышали, отозвался Волк.

— Веселитесь, веселитесь, — посмеялись стражники. — Дверь открыта, надоест сидеть — милости простим!

— Это серьезно, — определил Волк. — Соль тянет воду. Мы выдержим дня три.

— Говори о себе! Если тебе здесь нравится, сиди. Сам выберусь ещё сегодня. Хочу успеть на ужин.

Сквозь приоткрытую дверь лился свет синего соляного факела. Соляные галереи не требовали сильного освещения: белые, белесо-голубые и серо-бежевые стены прекрасно отражали свет. Дик видел, как Волк молча смотрит на него, а тот видел уверенную улыбку на губах Дика, но не спрашивал. Дождался, пока Дик вытащил из кармана острый треугольный камень, похожий на наконечник копья.

— Расписываешь стены своей ниши перед сном? — угадал Волк, когда прошло удивление.

— Почти.

— Ведешь календарь?

— И это тоже.

— Роешь подземный ход?

— Отчасти.

— Ещё одна загадка, и ударю, — предупредил Волк.

Дик засмеялся:

— Зачем тебе ответ? Соль — не гранит, вырежем ступеньки и выберемся. Двадцати хватит? Десять твоих, десять моих. Работай, — он вложил камень в ладонь Волка. Сам растянулся на полу, закинув руки за голову, и насвистывал старую разбойничью песенку, надеясь, что сосед по карцеру ее хорошо знает. Тот действительно скрипел зубами и с остервенением, с каким никогда не рубил соль для дневной нормы, вгрызался в скользкий склон. Выбивал ямки, в которые удобно ставить ногу или держаться рукой, и по мере работы поднимался вверх.