.

История тридцать девятая, о том, как судили Благородного Дика

Субботним утром зал городского суда наполнился задолго до начала слушания. Огромные стрельчатые окна, точно такие же как в здании ратуши, по другую сторону площади Правосудия, гостеприимно пропускали в зал солнце. Нарядные горожане в своих лучших одеждах прогуливались между скамеек, собирались небольшими кучками по углам зала и оживленно обсуждали предстоящее развлечение.

Когда не вы находитесь на скамье подсудимых, суд вполне может быть развлечением. И одним из самых ярких, какие бывают в небольших городках.

Молодые дамы в белых кружевных перчатках и атласных платьях весенних тонов кокетливо расспрашивали молодых людей не о музыке и о погоде, а о том, как они находят сегодняшнее преступление? И даже условности светской беседы не могли скрыть истинные чувства зрителей, пришедших поутру в зал суда.

Часы на башне ратуши коротким переливчатым звоном отметили половину десятого. Чем ближе подходило начало слушания, тем сильней нервничала почтенная публика. Светские выражения постепенно вытеснились более искренними, и почти в каждом ряду между скамейками шел оживленный спор, не переходящий в драку только благодаря оцеплению стражи вдоль всего зала.

— А кого судить будут?

— Банду Во́рона взяли, когда они дом советника грабили.

— Говорят, они в магистрат пробрались, чтобы очистить городскую сокровищницу! — наполовину с ужасом, наполовину с восторгом прошептала пухленькая лавочница.

— А я слышала, они хотели унести все собранные налоги обратно и раздать беднякам! Это же какая гора золота будет?.. — резко перебила ее торговка цветами.

— Вовсе нет! — авторитетно возразила жена одного из мелких чиновников городского совета. — Они хотели добраться до большой печати и ключей от города, чтобы самим писать грамоты и законы! И упечь весь совет магистрата на каторгу!

— А кто бы тогда стал мэром?

— Ворон, конечно!

— Да что же они не понимали, что их поймают? Никакие тут подписи и печати не могут помочь, — жалостливо вздохнула лавочница и почти смахнула слезу. Но удержалась. В лазурных шелковых перчатках она чувствовала себя слегка скованно и старалась не делать никаких лишних жестов.

— Так ведь дети, сударыня! Разве они соображают? Им всё игрушки! Драть их надо на площади, чтоб порядок в городе был! — прогремел коренастый, внушительных размеров дядька в жилете с толстой золотой цепью.

— Да сколько раз уж… а толку-то никакого! — вздохнула жена чиновника.

— Я всегда говорил, из таких как этот Фингли и Плар вырастают настоящие разбойники и убийцы! — впечатывая каждое слово, как неопровержимую истину в мозг всякого, кто его слышал, обладатель золотой цепи потянул ее из кармашка на богато расшитом жилете и посмотрел на часы. — Однако! Уже скоро мы увидим торжество правосудия над сорняками трущоб!

— Не надо так говорить, Ясик очень хороший мальчик! — вмешалась остроносая дама с гладко-гладко зачесанными волосами. — Он сирота и вынужден бросить школу, но я-то помню его на уроках. Ялис чрезвычайно способный!

— На воровство и проказы они все способны! Да весь город знает, что Яська Плар — самый испорченный ребенок в округе! — загремел человек, который считал себя правым во всем.

— Это кто ж вам такое сказал?

— Надо было слушать объявление магистрата!

— А который из них главарь? — любопытная пожилая дама так пристально вглядывалась сквозь лорнет в окружающих, словно думала, что преступник мог затеряться в толпе.

— Да вы что, Дона Во́рона никогда не видели? — опешил долговязый студент в коричневом сюртуке. — Высокий такой растрепанный шкет в цилиндре. Он же на моем курсе учился, пока не выгнали. Прикусил бы язык, так и сейчас бы в отличниках ходил, гордость университета. Оратор! И теперь на каждой ярмарке влезет на бочку и рассказывает, как мы плохо живем под игом нашего славного магистрата!

— Тише, парень, а то смотри, там широкая скамья, все поместитесь! — предупреждающе тронул студента за локоть лавочник с пышными седыми усами.

— Да я что? Только рассказываю, как он выглядит. Фингли — рыжий, вертлявый, настоящий лис, а Яська Плар — такой дохляк белобрысый, самый младший из них. Да вы его на площади сто раз видели! Глазками голубыми хлопает, как невинная овечка, когда слышит приговор мясника, — умора! Если б у него хоть капля мозгов осталась, давно бы сбежал! А то крутится здесь, под носом у дядюшки Мейнгрема, сам напрашивается!

— А я вам говорю, Ялис очень хороший мальчик! Он музыке учился, у него пальцы…

— … словно созданы для того, чтобы лазить в чужие карманы на ярмарке! Уж будто не знаем, какую они с Фингли «музыку» закатывают всякий раз: сначала скрипки, потом барабаны! — расхохотался студент. Учительница обиженно поджала губки:

— Выражайтесь яснее, сударь, вас не все понимают в приличном обществе.

— Да куда уж яснее⁈ Сперва ограбленные вашими «музыкантами» воют хором и, как правило, женскими голосами, точно дюжина кошек, которым наступили на хвост! А как поймают наших «недостойных детей достойного города», палач на площади выбивает барабанную дробь на их шкурах. Вашим «мальчикам» давно в кандалы пора, все ведь — совершеннолетние! Отправят сегодня эту тройку в каменоломни, и город вздохнет свободно! — издевательская интонация однокурсника Ворона зародила вопрос в пытливых умах шпиков: а не навестить ли им то почтенное заведение, где дают образование столь блестящим ораторам?

Тетенька в лиловом чепце тоже внимательно слушала словесную живопись портретиста-студента. И когда он умолк, всплеснула руками:

— Трое? А судят вроде бы одного?

— Кто вам сказал⁈ Их четверо! — вмешался бравый господин в мундире городской гвардии. — Мой племянник нынче ночью в карауле стоял и ясно говорит: четыре одноместных апартаментов с утра в подземной гостинице освобождали — четыре!

Хорошенькая девушка, поигрывая кружевным веером, с тем же узором, что на ее перчатках, капризно сморщила носик:

— Папочка, может, это вообще не сегодня? Я хочу дело Ворона, а не что-то другое!

Высокий статный господин, судя по всему, тоже служащий городского совета или даже один из отцов города, терпеливо вздохнул. А студент бесцеремонно фыркнул, явно считая девушку дурой и не заметив ее обольстительных взглядов в свой адрес:

— Да на здании суда почитайте: «Дело об ограблении ратуши. Слушание в десять часов».

Дама с лорнетом вытянула шею, чтобы лучше видеть и слышать:

— Но я слышала об убийстве! Как, разве Мейнгрема не зарезали⁈

— А вы предпочли бы услышать «да» или «нет»? — зубоскалил студент.

— Как вы смеете, молодой человек, насмехаться над такими вещами! — зарычали на него хором учительница и тот человек, с которым она непрерывно спорила.

Почувствовав неловкость оттого, что сошлась во мнении с неприятным ей типом, бывшая учительница одного из преступников отошла и присоединилась к соседней группе.

— Не знаю, сколько их там было, но взяли всех! — оглядываясь, не подслушивают ли его, говорил лавочник с Гусиной аллеи. — И главаря, я слышал, будут судить отдельно!

— Вот и правильно, его преступление больше, он в ответе за своих подчиненных, — тут же подхватила учительница. — А Ясинька тут вообще ни при чем! Его втянул этот… Ворон!

Тут же в разговор встрял студент, которому надоело спорить с тем, кто считает себя самым умным. Студент, несомненно, считал достойным этого звания только себя.

— Так в том-то и дело, что не Ворон — главарь, — тут же авторитетно сообщил он.

— А кто?

— Да не знаю. Вроде, он не из наших.

— Молодой человек, раз не знаете, не говорите! — снова набросилась на него учительница.

— А я что? Я только…

— Это заговор! Бандой руководили из другого города! Неужели вы думаете, такие сложности только из-за золота ратуши? Тут политика! — высказался кто-то тонким срывающимся голосом и тут же испуганно прикрыл себе рот рукой.

— Очень даже может быть. Но тише… чш-ш! Не надо упоминать об этом так смело.

Беседа сама собой угасла, и обладатели тайного знания расползлись по залу, стараясь не смотреть на сообщников и скромно занимая места на скамейках подальше от стражи.

— Советник Мейнгрем вправе требовать смертной казни, если докажет заговор против городской власти, — веско сказал отец молодой кокетки. Студент клялся себе, что больше шагу не сделает в сторону этой компании, но, услышав такое, не смог промолчать.

— Кому смертная казнь? Яське? Да на нем петля не затянется, он как пушинка! Мальчишке только тринадцать!

— По закону этого более чем достаточно. За покушение на жизнь отцов города по головке не гладят!

— Папа, а почему все говорят, что главный враг господина Мейнгрема — какой-то хилый мальчишка? Разве главный не Ворон? — вмешалась девица, которая от подобных дискуссий безумно скучала.

— Да потому что все знают…

— Чш-ш! — кто-то в толпе подал знак соблюдать осторожность, и представитель городского совета благоразумно умолк.

Но простые женщины у стены — лавочницы, цветочницы, и не думали укоротить свой язык. Они говорили о том же, но более откровенно.

— Мейнгрем точно потребует приговор по всей строгости. Его этой ночью чуть не убили!

— И поделом ему! Виданное ли дело, сводить счеты с ребенком!

— А кто виноват, что он змееныша пригрел в своем доме? Мог бы сразу Яську на каторгу сослать! Он его ещё пожалел…

— Ой, только не надо… Будто вы и правда так думаете, моя милая! Может, Плар в самом деле безнадежно испорченный мальчик, но советнику магистрата не пристало так низко мстить! Сколько облав по городу прокатилось, только для того, чтобы Яську снова на площадь вытащить!

— Помолчите! Стражники ведь всё слышат! — не выдержал стоящий рядом водонос, чувствующий себя в воскресном костюме, как трубочист — в белом смокинге. — Трещат и трещат, как сороки!

— Смотрите, дверь открылась! Ведут!

— Ой, что сейчас будет!..

В зал один за другим стали входить люди, имеющие непосредственное отношение к процедуре суда.

Прошмыгнул на свое место за столом писарь, привилегия которого не только вести протокол, но и объявлять перерыв или призывать к порядку не в меру разбушевавшихся зрителей. Царственно развернув плечи и выступая, как павлин перед курами, прошел к почетному месту в первом ряду сегодняшний обвинитель — доверенное лицо советника Мейнгрема, управляющий его делами — красавец в черно-синем камзоле. Похоже, он будет безраздельно царить на допросе — защитника что-то не видно, его место пустует. Да оно и понятно, кому нужны эти «сорняки трущоб». А за государственный счет защита полагается только несовершеннолетним. Люди в зале вздрогнули, сообразив, что тень у стены — городской палач тоже занял свое обычное место. Никто не заметил, когда он проходил в дверь, но с его появлением в зале повеяло холодком. Даже развязный студент съежиться, чтобы не быть столь заметным — самый длинный в своем ряду.

Появились двое стражников и с оружием наизготовку встали по обе стороны от открытой двери. По этому знаку все присутствующие замерли, глядя на дверь.

В сопровождении еще двух конвойных в зал вошел подсудимый. Общий вздох и легкий недоуменный шепот пронесся по залу. Никто из присутствующих не знал этого человека, и он не походил на то, что зрители ожидали увидеть.

Этот мальчишка еле доставал до плеча рослым стражникам. На вид преступник моложе завсегдатаев университета. И на маленького испуганного заморыша походил меньше всего. И не рыжий. Его волосы темные, в тон одежде.

По коричневому костюму из ластиковой кожи самый неосведомленный обыватель сразу угадал бы в мальчишке странствующего рыцаря, в крайнем случае, бродягу. В том, что этот парень не уроженец их славного города сомнений нет. В его независимой манере держаться, в походке и в повороте головы сразу чувствовался простор и буйный ветер многих дорог. А выражение лица — просто каменное! Спокойное и отрешенное. Такое лицо бывает у взрослых мятежников, которые точно знают, на что идут и уже ничего не боятся.

Пока все рассматривали его, Дик тоже обвел взглядом зал. Издали все люди казались ему на одно лицо, но по светлым волнам лучших нарядов, по запаху дорогих духов и по блеску цветных атласных перчаток он легко угадал, какая публика здесь собралась. Для них он — диковинный зверь. Каждому хочется рассмотреть его поближе, но все жутко боятся подойти: вдруг укусит?

Стражники подвели его к скамье подсудимых.

Не клетка, просто широкая удобная лавка без спинки, стоящая на небольшом возвышении, с деревянным ограждением вокруг из точеных столбиков с перилами.

Пропустив его, стражники закрыли дверь в заборчике, в точности как деревенская хозяйка запирает калитку: на легкую щеколду, только чтобы сама не открылась. Дика удивило, что прежде чем приковать его руки длинной цепью, пропущенной сквозь кольцо в полу, его попросили снять куртку.

— Зачем? Я пока не на эшафоте.

Стражники пояснили, мол, это для того, чтобы из зала подсудимого лучше видели. Пожав плечами, Дик бросил куртку рядом на скамью и остался в белой рубашке. Защелкнув кандалы на его запястьях, два стражника встали по бокам, снаружи ограды. Они должны следить, чтоб никто не приближался к подсудимому, не мог тайно ничего передать ему и не покушался на его жизнь. Сбежать преступнику, благодаря кандалам, весьма затруднительно. Цепь позволяла только сидеть или стоять, но нельзя сделать в сторону больше шага.

Опустив руки на деревянные перила и уткнувшись в них лбом, Дик рассчитывал пару минут отдохнуть. Этой ночью ему не пришлось сомкнуть глаз, да и утро выдалось бурным. Но тут же дверь зала распахнулась, и резкий голос писаря прокричал:

— Всем встать! Суд идет!!