Тюремщик, старший в том конвое, что сперва арестовал Дика, а потом доставил его в комнату для очных ставок, устал ждать, когда же знаменитый пленник вернется в камеру. Он знал, что завтра мальчишку ожидает полдюжины стрелков во внутреннем дворе тюрьмы. Каждый мятежник, кто осмелился ступить внутрь шаргских стен, уже приговорен к расстрелу, без всяких исключений. Сначала тюремщик надеялся на особую милость отцов города. Но сейчас уже знал, что время и порядок казни утверждены. Завтра, в шесть утра. Всех юных сообщников, кого удастся выявить, до этого времени оставят под арестом, а утром, когда они собственными глазами увидят, что бывает за легкомысленное отношение к законам, отпустят по домам. Позже, с каждым из них следователи разберутся отдельно, в зависимости от возраста, поведения на допросе, от репутации и общественного положения их семей.

Тюремщика вызвал комендант и сам заговорил о долгожданном повышении. Когда страж вернулся взволнованный и снедаемый противоречивыми чувствами, арестант уже сидел на полу камеры под стеной. Страж осторожно подошел к решетке вплотную:

— Вернулись? А я уж беспокоился, признаться. Прошло уже время и обеда, и ужина… Вообще-то, вам полагается последний ужин. Но позже, через два часа. Желаете сделать заказ?

— Нет.

— Вы не будете ужинать? — страж прекрасно знал, что Дик ничего не ел весь день. — Желаете написать письмо родным?

— Некому.

— Я тоже не могу похвастать большой родней, — сочувственно заметил тюремщик. — Только жена и сын. Хотите сделать какие-нибудь особые распоряжения о своем имуществе или…

Дик, молча, с закрытыми глазами помотал головой, не слушая перечень всех услуг, на которые мог рассчитывать смертник. Он еле дышал от нервной дрожи, которая сжимала горло.

Тюремщик чувствовал раздражение постояльца камеры. Опыт подсказывал, что это не паника перед лицом скорой смерти и не злость на сам арест и приговор. После допроса сидящий на полу мятежник казался невредимым, только усталым и злым. Но опытный взгляд отметил резкую бледность и круги под глазами, и разорванный глубже разрез рубашки и угольный след на его краю, словно ткань задело что-то раскаленное. Его не только жжет рана на груди, скорее раздражает бессмысленность мучений. Неужели не ясно, что он не назовет сообщников в Шарге? Всем это ясно. Тогда зачем⁈ Зная, что допрос — пустая формальность, сильные люди всегда злятся. Они готовы к смерти, но к чему лишние страдания или отсрочки? А уж предложение купить себе жизнь ценой предательства… Смешно и глупо говорить с ними об этом!

— Это запрещено, но ради вас я сделал бы исключение, — тюремщик заговорщицки наклонился ближе к решетке. — Могу принести воды. Хотите?

— Хочу. Ведро, — Дик мрачно смотрел исподлобья на стража, который от такой наглости потерял дар речи. Даже глоток воды дать заключенному раньше, чем через два часа после допроса, строго запрещено. Но флягу, хотя бы, пронести нетрудно…

— Но как? — растерялся тюремщик, уже соглашаясь нарушить правила.

— Сделайте вид, что проводите уборку.

Тюремщик обещал постараться. И вскоре принес Дику ведро воды, хорошо понимая, что арестант хочет не только утолить жажду, но и охладить рану.

— Благодарю, — хрипло сказал пленник. — Отчего такая щедрость? — спросил он позже.

— За вас мне обещано повышение по службе. У нас неделю свободна должность помощника коменданта и вот, теперь… Вы уже выбрали последнее желание?

— Как обычно, — Дик дернул на груди рубашку, показывая, что она не годится для торжественного случая. Тюремщик понял и обещал исполнить.

— Уж не сердитесь на меня, — миролюбиво попросил он.

— За что?

Стражи не обладают обычно такой властью над заключенным, чтобы просить прощения. Это, скорее, тон палача.

— За приговор. Это ведь я вас нашел. Что одному удача, другому беда. Как странно: был человек, и нету. Вот я сейчас говорю с вами, а завтра вас уже не будет…

— Я. Не. Сержусь, — приговоренный произнес это с таким накалом, что верилось в его прощение с трудом. — Надеюсь, вы получите повышение. А сейчас, пожалуйста, не могли бы оставить меня в покое?

— Да, да, — спохватился тюремщик. — Вы, верно, хотите подумать о своей жизни… Впрочем, сколько там уже осталось, десять часов? Наверно, вы хотите отдохнуть, вам очень рано вставать…

— Нет, что вы! Захотите поболтать, всегда обращайтесь! До утра к вашим услугам, деваться мне некуда! — саркастически ответил Дик.

Тюремщик пожелал ему спокойной ночи, посоветовал позвать стражу, если Дик всё-таки захочет ужинать, и ушел, заглушая свое бормотание лязгом связки ключей и громыханием пустого ведра. Дик прислонился затылком к холодной стене, закрыл глаза и медленно глубоко вдохнул воздух камеры смертников.

«Человек чувствует свою вину и проявляет всю возможную заботу, а ты на него рычишь! — упрекнул себя пленник. — Думаешь, ему бы не хотелось получить повышение только за твой арест, без всяких приговоров и убийства? Очень хотелось бы. Но разве это в его власти? Всё. Он ушел. Время теперь только твое, успокойся. Не хочешь терзаться долгим ожиданием, ложись спать. Это будет лучше всего… Кто там ещё?» — слыша шаги и шорох о решетку, Дик с досадой открыл глаза.

Прижавшись к прутьям, на него сочувственно или испугано смотрел молоденький гвардеец с тонкой шеей и такими глазами, будто ему несправедливо поставили двойку и за это лишили сладкого.

— Что?

— Простите, я…— гость судорожно глотнул, собираясь с силами. — Меня назначили в наряд утром. Чтобы стрелять.

— Первый раз?

— Нет, — солдат гвардии отвел глаза. Дик удивленно спросил, что же он тогда здесь делает? Грубейшая ошибка разговаривать с жертвой перед исполнением приговора. Только сильные мастера могут позволить себе такую встряску нервов.

— Вы же не сможете уснуть.

— Это пустяк. Я не смогу выполнить приказ, вот что страшнее. — Гвардеец решительно заявил: — Хочу, чтобы вы знали, завтра я не буду стрелять!

— Зачем? Мне это не поможет, если все остальные солдаты не промахнутся или все не откажутся. Жертва будет напрасной.

Молодой гвардеец смутился:

— Я только хотел, чтоб вы знали…

— Благодарю. Дальше. У вас есть родные в стане мятежников? Хотите узнать об их судьбе?

— Нет, все мои родные здесь, в Шарге, — тихо ответил страж и откланялся: — Простите, что побеспокоил вас…

Дик сразу закрыл глаза, не провожая взглядом посетителя.

«Зачем обидел этого мальчика? Что он такого сделал, чтоб разозлить тебя? — ругал себя за резкость Дик. — Его услуга тебе ничего не даст, ты не почувствуешь, будет пять пуль или шесть… Тебе-то всё равно. Поэтому он и сказал! Чтобы ты завтра знал, что по ту сторону стволов есть кто-то, кто мысленно на твоей стороне. Для солдата это важнейший выбор, решить, с кем воевать, с кем — нет. И он готов не выполнить приказ. Хватит ли у него ума стрелять мимо, или откажется открыто? Тогда ему грозит не только увольнение из гвардии, могут отправить на каторгу за соучастие в мятеже».

Дик безнадежно вздохнул. Раздражение не проходило.

«Дурацкое благородство. Бессмысленное. Лучше бы делом занялся! Не нравятся тебе порядки в городе, борись или беги. Но откуда мне знать его жизнь и мысли, и что за обстановка у него в семье? Он честен, это хорошо. А всё равно дурак…Теперь из-за него переживай ещё! Других забот нет?..»

Рассчитывая проспать часа два-три, а после, когда усталость слегка угаснет, а вся тюрьма уснет, проснуться и подумать обо всем, Дик сполз на пол. В камере лежал широкий соломенный матрас в углу. Многие заключенные в последнюю ночь не находили себе места и мерили камеру шагами, бродя из угла в угол. А матрас оставался новеньким. Дику сейчас безразлично, лежать на мягкой перине или на голых камнях, лишь бы не задевать два глубоких ожога на груди. Мельком глянув в окошко, поймав последний закатный луч, он сразу провалился в сон, из которого его в прошлый раз вытащила тюремная стража. И в этот раз, Дик не сомневался, будет так же.

Во сне перед ним мелькали знакомые лица. Все отворачивались, отказываясь признать его.

Разбудил его звук открывающегося замка. Он мгновенно вселил тревогу. Не досаду, что ночь минула слишком быстро, а предчувствие чего-то тайного. Ключ поворачивался слишком осторожно. Хозяин открывает дверь иначе, чем взломщик.

В приглушенном полой курточки свете фонаря, Дик узнал ещё одно испуганное лицо, которого не видел на очной ставке. Мальчик лет восьми-девяти, в темной форменной одежде с двумя рядами железных пуговиц, протянул Дику его вещи. В куртку был завернут меч. Увидев блеск широкого лезвия, Дик сразу спрятал оружие в тень. Быстро застегнул пояс и набросил куртку.

— Теперь уходи. Дальше — сам.

— Я проведу, я здесь всё знаю, — мальчик потащил Дика за руку из камеры.

— Стой. Где взял ключи?

— У отца. Я сразу верну. Он не заметит.

Дик, рискуя скрежетом привлечь внимание стражи, кончиком меча исцарапал замочную скважину на двери.

— Ни к чему им знать, что камеру открыли ключом, а не взломали, — ответил он на испуганный взгляд своего спасителя. — Твоего отца могут обвинить в пособничестве. А что будет с тобой, если поймают, понимаешь?

Спаситель молча кивнул несколько раз, но Дик не верил, что сын тюремщика вполне представляет, чем ему грозит участие в этом побеге. Мальчик не соглашался уйти, полный решимости показать Дику дорогу к свободе.

В коридорах было тихо. Ни одного стражника.

— Третья смена, — шепотом пояснил проводник. — Скоро обход будет.

Они осторожно, не дыша, проскользнули мимо приоткрытой двери в караулку. Все часовые этого яруса собрались там, без азарта играли в кости и пили ореховую настойку, которая помогает не спать ночами.

Беглецы успели проскочить до начала обхода на этаже. Они петляли по коридорам, замирая на месте от каждого шороха. Во дворе стража не могла покинуть свои посты, но сын тюремщика хорошо знал, где в крепости кухня и черный ход. Он часто бывал там и легко нашел нужную дверь и ключ в полной темноте. Черный ход вел через неохраняемый двор к воротам.

— У меня нет ключа от ворот, — потупился спаситель, когда они вышли из черного хода. — Ты можешь перелезть через стену?

— Попробую. Там ходит стражник?

— Их там двое.

— Что ж, спасибо, — Дик сжал плечо кругленького невысокого мальчишки. Тот не поднимал головы и не мог ничего толком сказать на прощанье, даже пожелать удачного побега.

— Твой папа более разговорчив, — усмехнулся беглец. — Верни ключи на место. И никому не говори, что сделал. По крайней мере, ещё лет десять.

— Не скажу, — печально вздохнул сынок тюремщика, понимая, что похвастать своим подвигом ему не придется.[1]

— Уходи. Подожду, пока снова не окажешься в своей постели. Никто не должен догадаться, что ты уходил из дому этой ночью.

Мальчик испуганно посмотрел на Дика, сразу поверив, что тот не двинется с места, пока рядом будет такой опасный свидетель и соучастник. Он сбивчиво попрощался и исчез в темноте кухни.

Снова повернулся ключ в замке, и только тогда Дик вздохнул с облегчением.

Беглец легко взобрался на широкую стену, но не спешил прыгать вниз. Ворота охраняли два стражника. Они сходились перед створками ворот, потом одновременно разворачивались спинами друг к другу и шли каждый до своего угла стены. Потом снова сходились. Дик улучил момент, когда часовые выглядывали за угол, мягко прыгнул в освещенный фонарем круг перед воротами и тут же метнулся в тень.

Ворота выходили в переулок, за которым начинался неосвещенный, без единого огонька, пустырь. За пустырем — один из беднейших кварталов, примыкающий к стене города там, где река убегает наружу, сквозь решетчатую крошечную калитку. Дик именно там и проник в Шарг, этот путь ему известен. Замка на калитке нет, только засов.

«Нет преступника, нет и патрулей на улицах. Нет волнений для свидетелей и исполнителей приговора. Нет сообщников… Думаю, всех возьмут на заметку в полиции, но наказывать их уже глупо. Люди скажут властям: "Сами лучше ловите и охраняйте настоящих преступников, и не впутывайте в свои неудачи наших детей!»

Но, нет меня, не будет и награды за арест? Не повезло честному тюремщику с повышением на этот раз. Зато, ему повезло с сыном…"

(конец истории)

* * *

[1] (прим. Лины) Хвастать тут нечем, на самом деле. Этот самый «спаситель» и выдал убежище Дика, чтобы «заработать» повышение своему папочке. Я ужасно злюсь на себя, что так и не догадалась об этом сама, а узнала совсем недавно, случайно. Ведь в истории ясно сказано, что сына тюремщика не вызывали для очной ставки. А почему? Да потому что папа поручился за него следователям, это же очевидно!

Дик говорит, что сынок тюремщика, естественно, хуже всех сознавал опасность, грозящую мятежникам и их сообщникам. Ведь для него стража, тюрьма, аресты — привычные домашние понятия, он вырос в крепости. Он и о смертной казни имел самое отдаленное представление, маленький ещё — что с него взять! По-настоящему предатель испугался после очных ставок, когда понял, что остальные мальчишки догадаются, кто выдал Дика. Ведь их закрыли в камере, а он — свободен. Его не было в коридоре, хотя детей других стражников тоже вызывали. Они задразнят его «предателем» и никогда больше не возьмут ни в одну игру. Это и привело его в ужас. Вот он и поспешил исправить ошибку, как сумел, снова не думая о последствиях и подвергая опасности родного отца.

Их прощание с Диком в истории сильно урезано, чтобы не указывать на предателя. Тем более, что Торель, так его звали, раскаялся. А мы-то столько веков считали его героем и ломали голову, кто же выдал? Или стража случайно нашла Дика во время облавы? Теперь я знаю правду, и она меня снова не радует. Зато, если правда не просочилась в истории, значит, всё обошлось без огласки, тюремщика и его сына не обвинили в побеге ценного пленника. И у всех сообщников Дика было алиби на ту ночь — их ведь закрыли в камере. Интересно, как объяснили этот таинственный побег? Похищением фей? Отрядом, который ворвался в крепость, но почему-то освободил только одного узника?

Через полгода шарладская война прекратилась. Требования мятежников были приняты и подписан мирный договор. Все, кто остался жив, получили прощение от властей и вернулись по домам к своим семьям.