.

История тридцать четвертая, о рабстве на Юго-Востоке

Не во всех мирах компас указывает путь на пять сторон света. Не везде этот страшный и загадочный край — Юго-Восток — существует отдельной державой. Кое-где он распорошен мелкими островками, живет внутри всякого другого края отдельной кочевой бандой, кварталом в городе или царит всего лишь в одном доме на главной или окраинной улице. Если — на главной, этот дом чаще называется «банк»; если где-то в сведенных от голода узлом внутренностях переулков, это будет, скорее всего, ломбард или притон.

Это край, где нет, и никогда не бывало королей. Место, где кровь вовсе не является ценностью. В том числе не в цене и ее родовое благородство. Здесь важно только количество денег в твоем кошельке, только оно определяет, чего ты здесь стоишь. И только одна принадлежность имеет значение: раб ты или свободен?

Заморскому богачу в кандалах будет выказано меньше почтения, чем местному нищему, у кого нет хозяина и кому не грозит больше оказаться в рабстве из-за старости, немощи или безумия. Он бесценен, кому он нужен⁈

Красивой молодой горничной на рынке цена будет гораздо выше, чем ее надменной хозяйке, если та не только не умеет работать, но и без драгоценностей, прически и красивого платья, в одной короткой рубашке, не затмит служанку своей красотой. И пусть радуется, что осталась почти одета! Порядок торгов защищает не ее честь, а права будущего хозяина. Не пристало чужим глазеть на его собственность!

Здесь нет «добрых хозяев», которые выкупают несчастных, чтобы дать им свободу. Так могут поступить только родственники или те, кого наняли для спасения захваченных в плен. Раньше находились такие, кто платил своим работникам или, хотя бы, обращался с ними неплохо. Но все милосердные разорились и сбежали за море, если успели выскочить из горящих домов. К ним на плантации бежали рабы всех окрестностей, а укрывательство беглых здесь не приветствуется соседями. Либо это кража ценного имущества, либо преступление против закона о ссыльных преступниках. Ни то, ни другое, тут не прощают, если могут поймать похитителя.

Поэтому у тех, кто ворует, защищает или освобождает рабов, здесь не может быть дома…

На Юго-Востоке всякий закон — с двойным дном.

Государственный всеобщий закон о долговом рабстве и праве частных лиц забирать под свою ответственность на перевоспитание самых мелких или самых безнадежно неисправимых преступников, отрастил здесь огромный потайной карман. И карман этот набит золотом от незаконной торговли людьми.

Хуже того, чем более жесток хозяин, тем больше он может себе позволить законных рабов. Мягкосердечному с ними не справиться. Чем больше у него рабов из каторжников, тем больше у него привилегий: уважение властей, освобождение от налогов, пособие на дополнительную охрану плантации. Чем страшнее хозяин, тем он богаче. И тем шире у него возможности держать незаконных рабов. Кто его тронет? Он — опора общественного порядка, уважаемый человек. И он будет богатеть ещё и ещё, получая выкупы за похищенных детей, разоряя мелких торговцев, которые отдают всё имущество, чтобы заплатить выкуп за самих себя.

Пират и работорговец здесь такие же достойные профессии, как банкир или фабрикант.

Здесь нет свободных искусств, не окольцованных кандалами. Ни театра, ни цирка. Артисты сюда добровольно не едут. Только художники, думая, что угодить вкусу королей труднее, чем вкусу банкиров, иногда перебиваются портретами жен, дочерей и любимых рабынь богачей. Только скоро, тот, кто и вправду талантлив, может угодить в долговое рабство, и теперь уже деньги за его искусство получит хозяин. Он же будет решать, что, когда, где и по какой цене нарисует художник. И горе тому, если работа не понравится заказчику. Но чаще, дорогих певцов, поэтов, художников специально выписывают из-за моря. Тогда им обеспечена райская жизнь среди ярких тропических красок и жгучих страстей.

Сколько наивных путешественников приезжало сюда за новыми впечатлениями. Сладкий голос музыки Юго-Востока манил их, так же, как путников ночью манит лесная песнь. И так же, как из лесной страны, отсюда нет выхода тем, кто переступил границу владений пятой части света. Но загадка продолжает мерцать огнем, на который летят всё новые и новые мотыльки.

Только здесь природа враждует с людьми. Юго-Восток — единственный край, куда не простирается власть государя Большого леса. В непроходимых лесах опасность может подстеречь даже дэйков, повелителей этой стихии, а эльфов и фей здесь не встретишь. Здешний лес опасен для всякого, кто посмел проникнуть под его полог. Это месть за то, сколько тропических лесов вырублено, чтобы разбить огромные поля сахарного тростника, льна и хлопка. Оставшиеся заросли научились обороняться и стремятся пожрать любого человека, кто ступит на их территорию. Джунгли, подступая к плантациям, охраняют их лучше цепных собак и охранников с ружьями. Рабам некуда бежать. Даже если им удастся пройти по лесу до жилья, это будет снова то же царство, где правят два кнута: ременный и денежный.

Цвет герба Юго-Востока — цвет солнца и золота. Вкус — коктейль двойной соли, крови и моря. Ощущение — вечерней прохлады и жары, от которой кровь закипает и готова свернуться в жилах. Мягкость шелка и цветочных лепестков в ладонях, и каленое железо рубцов, от которых кипит и покрывается обугленной коркой сердце.

Только на Юго-Востоке так прекрасны закаты, если ты сумел дожить до вечера, и так кошмарны рассветы, если ночью ты не смог умереть.

Только здесь умеют по-настоящему варить пряный шоколад с корицей и пить кофе.

Только здесь за море смотрят с такой тоской, которая никогда не наполняет глаза жителей южного Побережья.

Только здесь растут цветы, запах которых прекрасен, но если вдохнуть его слишком много, он может убить.

Только здесь жёны не считаются половиной своих мужей. Доля их души в общей жизни значительно меньше, а слова их стоят ровно столько, сколько золота было в приданом. Это край, где любовь никогда не сходилась с законом. Всякий, кто осмелился полюбить здесь, проходил через выбор: бежать или погибнуть. Ведь любовь очень редко подчиняется власти денег.

Только здесь производят сахар, который слаще, чем кленовый и минеральный, что растет кристаллами в горных пещерах. Коричневый тростниковый сахар слаще меда, но мед сладок для пчел, а тростник горек для тех, кто трудится, собирая его.

Только здесь умельцы ткут лучшие по всем мирам ткани. Шелк, который можно смять в кулаке или завязать тройным узлом, но на нем не останется ни морщинки. Ткани плотные или прозрачные, с муаровыми узорами, расписанные яркими красками, расшитые золотой нитью и самоцветами. Их названия вызывают перед глазами образы удивительных тропических птиц и цветов.

Только здесь человеческая музыка и голос иногда превосходят по красоте и печали музыку детей леса.

Говорят, это родина детей Каина. Родина кузнеца, впервые сковавшего цепи для людей; родина ткача, впервые соткавшего шелк, окрашенный кровью сердца. Родина торговцев, бороздящих моря и земли ради выгоды, а не из любви к путешествиям. Это край, враждебный ко всему человеческому, и при этом, самый густо населенный из всех частей света. Под здешним солнцем растет и цветет в садах всё, что в других краях считается сорняками. Это край, ведущий самую ожесточенную и постоянную войну с Братством Дороги, в то время, как в других землях оно выше любой королевской власти. То земли, где правит Слово. А на Юго-Востоке царит арифметика. И считать она должна только золото. Все слова здесь — рабы точных цифр.

Говорят, здесь нет переходов. Во всяком случае, никто не слышал, чтобы кто-то из братства проходил сюда и отсюда другим путем, кроме морского. Но в морях вокруг Юго-Восточного полуострова — множество переходов, открытых порой не одним только странникам, но и всякому настойчивому искателю новых земель. На островах и на море. Но не на суше.

Скорее всего, самые богатые люди Юго-Востока наняли магов, и те, за большие деньги, запечатали здесь все найденные переходы на определенный срок. Когда действие волшебства подходит к концу, после щедрой оплаты оно снова возобновляется.

Это объяснение пришло Дику только что. Его мысли крутились вокруг невероятных особенностей Полуострова рабства, пока руки, привыкшие управляться с мечом в долгих тренировках, рубили тростник. Занятие, в общем-то, не из легких.

Деревянистый стебель двухметровых жердин неохотно ломался под тупым широким лезвием резака. Легче наносить удары под острым углом, но тогда срез получается слишком длинным, из него текло много сока. Надсмотрщики снимали за такие стебли штрафные очки. Тот, кто собирал срубленный тростник, всегда указывал, на чьем участке взял эти стебли.

Дик вгрызался в ряд тростника, как во вражескую пехоту. Метелки соцветий наверху были султанами на шлемах или флагами капитуляции, когда стебли падали. Восемь в ряд. Четыре подрублены замахом слева, четыре — справа. За рубщиком оставалась ровная аллея. Чтобы прокладывать рядом другую, надо отсчитать ещё четыре стебля и оставить эту стенку нетронутой. «Половинки» будут срублены в другой день, по двойной норме.

Послеполуденное, самое злющее солнце жжет даже сквозь ластиковый костюм. Только на Юго-Востоке рыцарям братства позволяют работать в доспехах. Их выгоняют в поле, когда солнце в зените, и у всех остальных перерыв, а работают только в наказание, на штрафных участках. Надсмотрщики в этот час отдыхают в тени и совсем не свирепствуют. За них это делает солнце. С разных концов поля охрана наблюдает за тем, как мерно колышутся при полном безветрии метелки на падающих стеблях. Если только работа на одной из полос замирает, всадник скачет туда и наводит порядок.

После четырех часов дня, в поле снова выходят все. Работы надсмотрщикам прибавляется. Снова свистит и хлопает бич, сердце у пеших прыгает в ритме копыт, когда охрана приближается или удаляется.

Молодой надсмотрщик ехал по расчищенным «аллеям». Он превосходно изучил искусство нестись верхом очень быстро по этому лабиринту в любую точку поля и не ломать тростник. По звукам и теням, по волнам в тростниковом море, которое только он мог видеть мягким и пушистым, глядя поверх стеблей, надсмотрщик ориентировался, как лоцман в знакомом проливе.

Он любил предвечернее время, но только не в дни дежурства. Утренний час и последние два часа рабочего дня — худшие в сутках. Рубщики и сборщики еле ползают, как разморенные на солнцепеке ящерицы. Надо погонять их, а от этого сам обливаешься соленой росой.

Что поделаешь, это будни. За это ему и платят. Завтра у него ночное дежурство — отдохнет. И, возможно, даже успеет полюбезничать со своей Руминой, пока старшие охраняют бараки рабов и границы плантаций. А что их охранять? Кто на них нападет среди ночи? Вокруг — лес. Леопард или тигр? Хищники боятся огней и собак.

Рабы убегут? Куда? Да хоть бы и все разбежались, ему хлопот меньше. Впрочем, тогда придется искать их по лесам и оврагам, и вступать в неприятные перебранки с соседями. Плантаторы и фабриканты весьма неохотно позволяют проводить обыск в селениях своих работников и собственных поместьях. Прячут беглых не сами рабы, а хозяева. Рабы легко выдают чужаков, чтобы избежать наказания. А вот если бежал кто-то из похищенных, а не каторжники, их попробуй, верни обратно! Новый хозяин с большой охотой получит за них выкуп, от которого не придется отнимать цену, выложенную за товар на рынке рабов.

Да, рабство на Юго-Востоке не способствует сплоченности товарищей по несчастью. Моряки, торговцы и путешественники держатся отдельно от каторжников. Детки из приличных семей, кто рассчитывает на выкуп и помощь родных, боятся и тех, и других. Дети дороги не могут держаться вместе, они делят между собой ответственность за других рабов и следят, чтобы те не перегрызлись. Хуже того, женская группа работает тут же, на краю поля, не отделенная от бандитов и убийц ничем, кроме тех же кнутов надсмотрщиков, которые в этом случае действуют заодно с братством, что само по себе невероятно.

«Собачья у нас работа, — мысленно вздохнул молодой надсмотрщик. — Отец говорил, мы — генералы, среди пастухов. Но, куда ни кинь, от рабов всегда больше неприятностей, чем от любого другого скота!»

По всему полю слышались мерные удары, хруст и сочное чавканье, когда широкое лезвие вгрызается в красно-коричневый или золотистый стебель.

С высоты седла надсмотрщик оглядел свой участок, одну из клеточек шахматного поля огромной плантации. Даже приподнялся на стременах. Ага, вот он, лентяй! Новенький взял всего три прутика и тащит, как муравей гусеницу. Вместо того, чтобы собрать хорошенькую аккуратную вязанку, выбрал самые длинные стебли. Думает, так быстрее наберет норму. Тащит. Да еще и время от времени опирается на них, чтоб отдохнуть. А драгоценный сладкий сок уходит в землю.

Свист… и щелчок длинного бича выбил из рук лентяя опору. Так, так, теперь собирай, да ещё штук десять коротких стеблей прихвати!

А там, на краю, еле ползет огромная вязанка, круглая, точно ёж. Человека и не видно под ней. Кто-то пожадничал! Надсмотрщик развернул коня и галопом помчался по свежей прорубленной аллее, между двумя высокими стенами тростника.

— Что, трудолюбивая скотинка, за один раз хочешь всю норму притащить? — засмеялся надсмотрщик. — Не тяжело? Помочь?

От удара хлыстом, веревка на вязанке, скрученная из тех же измочаленных тростниковых волокон, лопнула. Стебли посыпались, завалив работника с головой.

— Вставай, лежебока, вставай! — подгонял надсмотрщик, наблюдая, как низенький, полный, изнемогающий от жары и жажды человек — мирный торговец, захваченный в рабство пиратами, пытается подняться и снова собрать свой груз.

Вскоре стало ясно, что ему это не по силам. Надсмотрщик хотел, чтобы работник разделил вязанку надвое и продолжал свой путь. Но торговец, новичок на плантации, увязал такую гору тростника не из жадности. Силы его на исходе. Решив, что больше не сможет вернуться в поле, он хотел дотащить весь остаток нормы за один раз. Пусть медленно и тяжело, зато, это последняя ходка. Единственный шанс избежать наказания, получить отдых и порцию воды. Ничего не вышло. Он упал и больше не мог подняться. Надсмотрщик понукал его, как упрямого осла, но не мог сдвинуть с места.

— Шевелись! Вставай! Так… считаю до пяти. Или ты хотя бы ползком собираешь тростник, или мой конь затопчет тебя. Хозяину нужны работники, а не падаль! От слабаков лучше сразу избавляться! Ну⁈ Раз… два… три…

Голос надсмотрщика звучал в тишине. Хруст вокруг прекратился. Из соседнего ряда, сквозь высокий, но редкий заборчик тростника высунулась по плечо худая загорелая рука и потащила торговца за шиворот сквозь заросли. Последним усилием тот уполз из-под копыт, уже теряя сознание, не чувствуя ударов и не слыша ругани за спиной.

Хотя жертву теперь отделял всего лишь ряд высоких стеблей, в соседний тростниковый коридор надсмотрщик не сунулся. За этой стеной верхушки тростника ходят волнами, как при сильном ветре, и падают на две стороны. Тот, кто рубит тростник — вооружен, с ним лучше не связываться. Им дают затупленные резаки, но проще разобраться с заступником позже, на вечерней проверке.