Дик не спал в эту ночь. Обойдя свои новые владения, он нашел корзинку с едой, немного постоял под лестницей в доме советника магистрата, прислушиваясь к мирному шороху ежедневной уборки и голосам слуг, вернулся в руины и заснул в подвале. Это единственная часть дома достроенная полностью. Тут даже успели поставить засовы на некоторых дверях.

Проснулся Дик от шороха и приглушенных голосов.

— Постойте, я должен предупредить о гостях, — Илли первым пробрался в подвал. — Дик, это мы!

— Вижу.

— Ой, ты здесь! Со мной ребята из нашей школы. Они хотят узнать…

— Идемте наверх, хочу видеть лица.

Мальчишки собрались вокруг очага. Они заняли весь этаж. Басель и сын советника стояли у окон, следя, нет ли опасности снаружи. Лив сторожил ход в подвале.

Легкое недоверие рассеялось очень быстро. На Дика посыпались вопросы. Мальчишки называли имена тех, о ком хотели услышать. Дик отвечал, положив Тореллинг на виду и держа руку на его лезвии. Иначе, при любом ответе, постоянно слышалось: «А ты не врешь?»

— Хоннар Хент? — спросил один худенький мальчик.

— Ранен. Это ведь часовщик? Боюсь, он не скоро вернется к своему ремеслу, у него раздроблено плечо. Но для боя рука будет двигаться, лекарь обещал.

— А ты знаешь что-нибудь о дяде Дитаре? Э-э… Ди́тар Гродов, булочник. Он пропал полгода назад. Нет никаких новостей?

— Ты его родственник?

— Нет, сосед. У него только дочки, но Рыжий сказал, что девчонкам сюда нельзя, что они разболтают, если узнают, что вестник в городе.

— Не думаю, что мальчишки хранят тайны прочнее, — слегка усмехнулся Дик. — Но Лив в чем-то прав. Не надо подвергать их риску, к тому же ни один самый глупый шпик не спутает меня с девчонкой, а со многими из вас — запросто. Передай жене булочника, что Дитар в плену. Он жив, но выкуп собирать бесполезно. Никого не отпустят. Возможно, его обменяют, но у наших сейчас всего дюжина офицеров и солдат на обмен, а мятежников в плену гораздо больше. По крайней мере, пленных не убивают… даже если пытаются сбежать, точно знаю. Армия наемная, они не считают себя в праве судить подданных вашего края. Если магистрат подавит мятеж и город откроют, судить ваших родственников будут здесь.

— Хоть увидимся, в худшем случае, — проворчал Басель, не оборачиваясь.

— Маро́на Хати́на!

— Красотка Маро? — широко улыбнулся Дик. — Кто ты ей? Она ведь пока не замужем. Была, во всяком случае, свободна ещё вчера. За ее руку и сердце бьются сотни бравых молодцов, но Маро только смеется над ними. Когда она бежала вместе с мятежниками, никто толком не умел сражаться, всех делили на отряды и обучали военному ремеслу. Ее, как нежную даму, хотели оставить в укрытии, оказывать помощь раненным. Маро рассвирепела, как бешеная кошка. Сейчас она разведчица и самый страшный для врагов командир летучей кавалерии. Ее боятся даже пули и стрелы, не то что люди.

В недавнем сражении наемники выпустили на мятежников свору огромных злющих собак. Вся наша кавалерия, и без того жутко немногочисленная, смешалась. Не растерялась только Маро. Вцепилась в ближайшего вражеского солдата и столкнула его с седла в самую гущу своры. Собаки бросились на него, а Маро повела свой отряд на штурм. И захватила в плен трех командиров, в том числе и «собачника». Только он мог остановить этих огромных зубастых тварей.

— Тетя моя родная! — с гордостью сообщил мальчишка с пышными каштановыми волосами, такими же, как у знаменитой мятежницы.

— Карин Соркин!

— Его ранили, попал в плен. Знаю, что жив, потому что он есть в списке на обмен, но это все новости, — вздохнул Дик. — Дальше.

— Гарильон Тома́но!

— Убит месяц назад. В том сражении погиб весь их маленький отряд. Их окружили в лесу, они не смогли пробиться обратно к своим. Противники не собирались драться насмерть, после тяжелого боя все устали. Им предлагали сдаться, но Томано надеялся проскочить в долину. До нее казалось рукой подать… С ним вместе погибли Санни Крош, Алео Дормин, Тоби Горич…

Имена падали в тишину. Здесь, в руинах, никто не плакал. Слёзы будут позже, когда придется сообщить новость родным.

Когда те, кто пришел, узнали о своих родных и друзьях всё, что могли, они продолжали задавать Дику вопросы. А что едят мятежники? Куда прячутся от дождя? Где достают лекарства? Как проходят сражения, где держат пленных? И только к вечеру разговор коснулся того, есть ли у мятежников шансы выиграть этот затяжной спор с магистратом?

— Не знаю, — честно ответил Дик. — Уговоры здесь не помогут, пока сила золота на стороне вашего магистрата. Военные силы мятежников… ну, пока держатся. Но если Шарг во власти совета, ничем это хорошим не кончится.

— Папа говорит, надо просить помощи у соседнего края, — тихо сказал Илли.

— Никто нам не поможет! — заявил сын часовщика Хента, Хор. — Восстание, это внутренняя война. Если магистрат хорошо заплатит, ему могут помочь соседи, но мятежникам никто не поможет!

— Официально, конечно, нет, — серьезно ответил Илли. — Надо просить помощи тайно… но для этого нужны верные люди и немало денег.

— Твой папочка пойдет на переговоры? — скептически прищурился Хор.

— Он не может покинуть город, так же, как все! Ты это прекрасно знаешь!

— Довольно, — Дик поднял руку. — Жалею, Илли, что утром не предупредил тебя не повторять домашние высказывания господина советника при людях. Думал, сам знаешь, насколько это опасно.

— Но это мои друзья, — смутился Илли. — Они всё и так знают.

— Не хочу никого обижать, — сдержанно произнес странник. — Вы уверены в том, что сохраните тайну. Но когда, не позже чем послезавтра, с площади объявят, что в Шарг проник мятежник, а по всем углам расклеят розыскные листки, там будут мои приметы. Тогда вы иначе посмотрите на каждое сказанное здесь слово.

Переждав возмущенный гул, Илли очень серьезно спросил, отчего Дик так думает? Тот криво усмехнулся:

— Не знаю. Так всегда бывает. — И обратился к мальчишкам: — Прошу вас, не передавать новости родным и знакомым, пока не покину город! Ещё многие, чьи родственники стоят лагерем в долине, не получили от них весточки. Жду их в любое время, днем и ночью, и завтра весь день.

— А можно, я тоже приду ещё раз? — спросил Мали Крош, по прозвищу Малёк. Он выглядел лет на восемь, но соображал лучше многих, кто постарше и повыше ростом. — Я не боюсь, что меня объявят мятежником. И я не выдам, где ты прячешься, если меня спросят. Санни мог остаться в живых, если бы сдался, но мой брат не сдался. И я тоже не отступлю, что бы там ни было. А за остальных, я не ручаюсь. У нас очень легкомысленная компания, Дик…

— Малёк, соображай, что мелешь! — вскинулся Хор. Его любимое занятие спорить со всеми. Но никто больше не возразил. Каждый прикидывал, какой выбор сделал бы перед лицом смерти. Если задуматься, что это значит всерьез «быть героем», то никому этого не хотелось.

— Считаешь себя самым умным, Хорёк? — угрожающе спросил Басель. — Так скажи, как Дику незаметно выйти из города?

— Я не знаю, и это не мое дело! — ощетинился Хор. — Мое дело держать язык за зубами и не навести на руины шпиков! За это я могу поручиться!

— Ну-ну, — нахмурился племянник красотки Маро. — Кого же здесь ты считаешь слабаком и предателем?

— Не я сомневался в нашей выдержке, а этот… Головастик!

— Не обзывайся, — Басель показал огромный кулак.

— Ты первый начал!

— Как ни назови, — лениво потянулся Дик, — суть дела не изменится. Выдать меня можете только вы. И хотя каждый сейчас готов принести клятву, что ни в коем случае этого не сделает, в городе обо мне очень скоро узнают. Говорю это из своего многолетнего опыта. Лучше подумайте, что нам делать в таком случае. Мне у вас нравится. Но не настолько, чтобы сгинуть здесь навсегда.

— Вообще-то, риск есть, — неожиданно признал Хор. — За мятежников дают очень неплохую награду, десять золотых за голову. Кто-то случайно поделится радостной новостью раньше времени, кто-то другой услышит, и готово — донос на одного из нас и десять золотых в кармане! А в полиции смогут выяснить, откуда кому известно о судьбе бунтовщиков за стенами города. И самый расторопный гвардеец явится сюда, выследит тебя и получит свои десять золотых.

— Не получит, — усмехнулся Дик. — Придется делиться с товарищами. Один меня вряд ли арестует. Но в целом, возможно.

— А если кто-то из жадности, в самом деле, выдаст тебя? — испугались мальчишки помладше.

— Награда достанется родителям, а не нам, — весело сказал Илли. — Вряд ли доносчик получит деньги. А уж о почете и уважении может и не мечтать!

— Кое-кто может рискнуть своей репутацией, если очень захочет поддержать семью, — со злостью возразил Хор. — Десять золотых никому бы не помешали! Проклятье, я теперь во всех сомневаюсь!!

— Ты всегда во всём сомневаешься! Скептик! — добродушно посмеялись друзья над сыном часовщика. — Надо доверять людям. Дик ведь нам доверяет!

— У него нет выбора! — сквозь зубы ответил Хор Хент.

— Верно, — спокойно согласился Дик. — Но у вас выбор есть. И моя жизнь полностью зависит от вашего выбора. Объясняйте это остальным, прежде чем позвать их сюда. Если кто придумает план, как сбежать из города, буду очень рад. Расходитесь…

Родственники и, отныне, сообщники тех, кто поднял мятеж, неохотно покидали руины. Но очень скоро они возвращались, приводя с собой каждый по одному «самому надежному человеку».

Дик рассказывал обо всех, о ком его спрашивали, если знал ответ. Гораздо сильнее тех, кто слышал печальные вести, грустили те, чьих родных Дику не довелось встретить или слышать о них. Таких оказалось всего двое, и одному мальчику пришлось узнать, что его старший брат пропал, неизвестно куда. Не вернулся из селения, куда ушел раздобыть немного еды. И там его никто не видел. Будь он убит или захвачен в плен, тут всё ясно, а так — гадай, куда он мог деться?

Струсил? Сбежал и прячется где-то? Или его схватили бандиты, которые не упускают случая урвать свой кусок добычи в любом несчастье, будь то война или голод, или черный мор? Что бы ни было, Братство Дороги узнает, куда он делся. Но на это могут уйти долгие годы. Особенно, если он жив и прячется сам.

Руины недостроенного дома стали оживленным муравейником. Вряд ли когда-нибудь, когда дом будет достроен, тут ещё соберется столь многолюдное общество.[1] Вечером спустились в подвалы и развели костер там, чтобы не видели с улицы.

Мальчишки приходили в руины весь тот день, и весь следующий. Даже те, чьи родственники не покидали города. Каждому хотелось увидеть Дика своими глазами и услышать хоть слово от легендарного рыцаря. Живого, а не в историях. Поздно вечером, когда Дик наконец остался один, в дверь подвала неуверенно постучали. В такое время незаметно выйти из дома мог единственный мальчишка в Шарге, тот, кому не надо идти по улице, чтобы появиться в руинах.

— Илли, — поднялся ему навстречу Дик. — Что случилось?

— Загаси огонь, — посоветовал Фоссет-младший. — Поговорим наверху, там теплее.

Весенняя ночь в самом деле выдалась теплой и ясной. Звёзды висели над крышами, иногда застревая на флюгерах, как на вилках. Они встали у оконного проема. Тихонько беседовали, смотрели на ползущие по улицам короткие цепочки огней, похожие на гусениц, — квадратные фонари в руках патрульных гвардейцев.

— Ты прав, — с трудом проговорил Илли. — Тебя ищут. Именно тебя, Дик.

— Откуда знаешь?

— Папа сказал. За ужином он рассказывал нам новости, как обычно. И мама спросила, так, как говорят о погоде: «Что за слухи, будто в городе вестник?»

«Кто тебе сказал, дорогая?» — удивился отец.

«На рынке я слышала два раза подряд в разных лавках, в молочной и в зеленно́й, что такие цены, такие покупки, такие траты возможны только, если пришли новости из-за стен. Это правда?»

«Не знаю, о чем ты», — ответил папа, только он совершенно не умеет врать. Так опускать глаза может только тот, кто прекрасно всё знает! И он признался, что да, шпики донесли о необычном оживлении. Заговорщицком! И, если волнения наблюдаются именно среди мальчишек, то всем ясно, кто этот вестник. Поэтому, в магистрат определенно сообщили: «Есть опасность, что в город явился Дик».

Городской совет в донесение не поверил. Старейшины сказали, что мальчишки затеяли собственную игру в бунт и надо ожидать от них, то есть от нас, демонстрации и всякие хулиганские выходки. Патрулям дано распоряжение повнимательнее приглядываться ко всем мальчишкам и только.

— Ясно. А что отец? Поверил?

— Сначала, нет, — вздохнул Илли. — Но потом, шутки ради, он спросил меня: «Если это правда, наш сын должен об этом знать! Ну-ка, признавайся, видел ты Дика в нашем городе или нет?» А я ответил: «Если б видел, разве признался бы?»

Мы посмеялись, и я ушел. Но через дверь я слышал, как он говорит маме, что это безрассудство, ты пришел на верную гибель. Она что-то возразила, но отец сказал: «Жизненного опыта у него хватит на тысячу взрослых, но во всем, что касается благоразумия, он мальчишка!» — и он по-настоящему сердился. Значит, он уверен, что слухи — правда. Почему? Что я такого сказал?

— Ничего. Ты ведь сразу видишь, когда отец пытается что-то скрыть. Вот и он понял, что шутка показалась тебе не такой уж смешной. Думаю, ты сыграл всё отлично, полиция не догадалась бы. Но близкие тебя слишком хорошо знают.

Сын советника был в отчаянии.

— Прости меня. Получается, я уже тебя выдал!

— Твой папа прав. Благоразумие, как его понимают взрослые, нам нелегко дается. Как делать вид, что ничего не случилось, если тебя переполняет радость от того, что кто-то из близких жив? Шпики это сразу чуют. Мальчишки в Шарге сейчас ходят не так, как в обычный день, не так смотрят вокруг. У вас праздник, верно? Думаешь, это трудно заметить со стороны?

— Хорошо… — медленно и угрожающе сказал Илли. — Мы устроим им демонстрации и заговоры! Завтра выходной. Пойдем гулять в город. Если повезет, найдем тебе выход за стены.

— Что будет? — заинтересовался Дик.

— Увидишь!

* * *

[1] (прим. Лины) Этот дом теперь все знают. Когда восстание закончилось, новый городской совет во главе с Фоссетом-старшим выкупил эту стройку у разорившегося хозяина и весь город достроил дом сообща. На картинках с ним теперь стоит подпись «здание Новой Ратуши в вольном городе Шарге», но все, кого знаю, по-прежнему называют этот дом «руинами». Я ездила в Шарг вместе со школой. На втором этаже в главном зале совета то самое окно так и не застеклили. Даже не вставили раму. Там осталась дыра в стене, которую в самые холодные дни закрывают ставнями, но в них всё равно есть небольшой глазок в центре. И камин в этом зале — круглый, по центру, как в дэйкских кругах старейшин. Считается, что сохранение памяти и духа «руин» помогает магистрату Шарга принимать верные решения. У них есть поговорка: «Не ты смотришь в окно, а прошлое в окошко смотрит на тебя».