Как условлено, Дик спрятался под навес кондитерской лавки на боковой улочке, слева от входа в крепость. И почти сразу же увидел, как Талль говорит о чем-то со стражником. На голове карманника сидела огромная мятая шапка с низкой тульей, съезжавшая на одно ухо, придававшая ему смешной и жалкий вид. Он жалобно гримасничал, издали видно, что умоляет пустить на свидание к мамочке, не иначе. Стражник с непроницаемым лицом принял от просителя мелкую серебряную монету и позволил мальчишке прошмыгнуть в боковую калитку.

Старательно делая вид, что не может глаз отвести от полки со сладостями, Дик смотрел на отражение в серебряной чаше. Она сверкала гладкими высокими боками, доверху полная сладких булочек с разноцветной глазурью. В ней отражался угол площади и ворота тюрьмы.

Тем временем Талль неловко мял в руках свою шапку и заискивающе смотрел на главу охраны всей крепости, с аппетитом обедающего, облизывающего толстые пальцы, с которых в салат капал жир от индюшачьей румяной ножки. С красными щеками, обрамленными полумесяцами черной щетины, чтобы как-то удлинить лицо, с животом размером с добрую бочку, которого никак не мог скрыть черно-синий мундир, начальник охраны действительно смахивал на борова. Только не домашнего, ленивого и малоподвижного, а на лесного кабана со злыми черными глазками, способного затоптать или широкой грудью смести всех со своего пути, если его разозлить. Впрочем, в этот момент Кабан настроен добродушно. Жареная индюшка, домашняя ветчина и пирог с грибами этому немало способствовали.

— Что же это за столь важное дело, молодой человек, если вы позволяете себе отрывать начальника тюремной охраны от трапезы? У меня ведь очень тяжелая работа, мне дорог этот час отдыха и покоя. Вы что, желаете убедиться, как трудно нам здесь живется? Могу найти специально для вас местечко в одной из камер! Ха-ха!

— Нет-нет-нет, — проситель, дрожа, быстро перебирал пальцами по скомканной шапке. — Мне это ни к чему, господин начальник. Я ничего плохого не сделал. Мне бы вот только узнать точно, когда будет казнь в Столбовой бухте? Сегодня или завтра?

— Что за неуместное любопытство? — Кабан свел брови и сделал угрожающий бросок в сторону посетителя, так что тот в ужасе попятился. — Да я, знаешь, что с тобой за это могу сделать?.. Ха-ха, не бойся. Зачем тебе знать? Это не положено сообщать всякому сброду. Объявят на площади, тогда и узнаешь.

— Видите ли, в чем дело, господин начальник. Я приношу новости. Хорошие, плохие, лишь бы правдивые. Мне добрые люди платят за это, понимаете? Если они узнают о казни вместе со всем городом, что, конечно же, справедливо, я ничего не заработаю. Соберется толпа, шум, давка, лучшие места будут заняты… А вот если они узнают точное время пораньше… Вы понимаете? Я готов заплатить двадцать грошей, если…

— Ого! Да ты богато живешь, гонец?

— Желающих много, — со скромной гордостью ответил Талль. — У меня хорошая репутация. Помните свадьбу дочери главы городского совета, две недели назад? Я заработал на ней пять золотых за день.

— Так вы сплетник, молодой человек! — осуждающе покачал головой Кабан. — И занимаетесь этим за деньги! Ай-яй-яй…

— Я — вестник, — осторожно поправил Талль. — Это вроде герольда, только я служу бедным. Хотя, вообще-то, готов помочь любому. Для вас, господин начальник, я готов узнать всё, что угодно! Только и вы помогите мне, а? — вестник жалобно поднял брови.

— Ладно, уж. Сегодня вечером. Начало в семь. Давай монету… И смотри, если что узнаешь, какой-нибудь заговор или что интересное, сразу ко мне, понял? У меня брат в полиции, могу вас свести.

— Я, да, я — конечно же, — вестник подходил вплотную к столу, на краю которого лежала связка с ключами. — Только не через полицию, а лично вам расскажу. Мне дорога моя репутация. Со мной перестанут откровенничать, если узнают… — он робко пододвинул к начальнику по столу две монетки по десять грошей, снова горячо поблагодарил и откланялся. Связка ключей как лежала, так и осталась на краю стола.

В серебряном зеркале Дик увидел, как тощий парнишка, прижав к груди шапку, раскланялся со стражей, быстро оглянулся по сторонам и поспешил прочь от тюремных ворот. Такая спешка, естественно, никого не удивила. Он прошел мимо Дика, свернув в ту же боковую улочку, где кондитерская лавка. Поднялся вверх к красивому круглому храму с мозаичными стенами. Взял из банки один круглый морской камушек, размером с мелкую вишню, почтительно поцеловал его и вложил в борозду незаконченной мозаики. Бросил в кружку пожертвований монетку и пошел направо, в каменную темную арку, переход на другую улицу. Дик неспешно повторил его путь. Тоже взял камень, выбрав белый, как жемчужина, от всего сердца пожелал, чтобы приговоренных удалось спасти, поставил свой камень в узор, рядом с камушком Талля. Мозаика росла молитвами всех проходящих, нанизывая желания в бесконечные переплетенные бусы.

Талль стоял в подворотне, прислонясь к стене и дожидаясь Дика. Молча развернул шапку и достал тяжелую связку ключей.

— Он не заметил?

— Пока нет. Ему осталась «погремушка». Фальшивая связка на таком же кольце. Ещё час у него будет обед. Если повезет, вздремнет ещё на полчасика… И ещё минут двадцать в воле Всевышнего. Часа два у нас есть.

— Как думаешь вернуть обратно?

— Не знаю, — поморщился Талль. — Пока у меня один вариант: прийти вечером, сказать, что в бухте готовится побег. Разумеется, сказать, когда Кабан уже не успеет помешать вам. Казнь сегодня, в семь вечера. Вода всерьез поднимется до девяти и стемнеет не раньше. Надо придумать что-то другое. До этого времени начальнику точно понадобятся ключи. Так что, считайте, я сгорел.

— Он тебя видел. Найдет, — беспокоился Дик. Талль криво усмехнулся:

— Не найдет. Он меня не узнает. Но хотел сработать чисто. Так, пока сделаем запасной ключ, там посмотрим…

Они вместе пошли в верхний город, на каменный холм, где ютились мастерские жестянщиков, сапожников… Люди с голыми бугристыми руками и закопченными лицами таскали по холму маленькие переносные кузни. На раскинутых по камням коврах сидели торговцы побогаче. Там же развевались флаги с клеймами знаменитых оружейников.

Дик удивился, что Талль подошел к шатру сурового оружейного мастера. Хозяин шатра не слишком похож на человека, имеющего дело с ворами. Скептически осмотрел связку, разомкнул кольцо и снял указанный ключ, с зубцами покрытыми зеленью от частого соприкосновения с морской водой. Оружейник согласился сделать такой же за четверть часа и потребовал золотой.

— Гвоздь, который вам сплющить и проточить бороздки — пять минут работы, стоит два медных гроша, — Талль сунул руку в карман.

— Верно. Остальное — цена за то, чтобы я забыл вас и вашу просьбу.

— Возьмите. Только, пожалуйста, как можно скорее.

— Ждите на улице, — оружейник скрылся в своей мастерской.

— Знакомый? — поинтересовался Дик.

— Первый раз вижу. В таком деле лучше всех оружейники. Они приезжие, берут дорого, но работают точно и не задают лишних вопросов. — Талль находился в довольно мрачном расположении духа. Напряженно думал, как бы незаметно вернуть ключи. И уже представлял, что в крепости поднялся переполох. Кабан рвет и мечет и, само собой, вспоминает подозрительного мальчишку, который вертелся у него в кабинете. Потом начнутся облавы… Зачем, спрашивается, он полез в это гиблое дело⁈

— Когда он выходит на площадь, скажем, идет на рынок или в кабак, он ключи берет с собой или запирает в комнате в крепости? — Дик тоже думал о начальнике стражи.

— Из крепости не выносит, чтобы не потерять спьяну. Что вы предлагаете, рыцарь?

— Кабана можно подкупить? Он берет деньги за услуги?

— Да. Время казни он мне продал за двадцать грошей. Но его интересы включают только мелкий подкуп. Побег, например, он ни за что не устроит. Деньги возьмет, а сам доложит о готовящемся побеге. С двух сторон польза.

— У вас что, в бандах красоток нет? Передать через стражника у входа, что некая молодая девица немедленно ждет господина начальника стражи где-нибудь подальше от чужих глаз. Хочет похлопотать за брата, например. Он выйдет, ты зайдешь и поменяешь ключи.

— Если «погремушка» пока не раскололась и продержится ещё немного, можно попробовать, — согласился Талль. — Нужно время, чтобы проверить ключ. Мокрые замки часто заедают.

Мастер-оружейник вынес им два ключа с одинаковыми зубцами, старый и новый. Получил деньги и с недовольным видом посмотрел на меч, висящий на боку одного из юных заказчиков. В глазах оружейника читался упрек: как может человек, располагающий таким великолепным оружием, опускаться до интриг с подложными ключами?

Дик мог бы ему возразить, что и сам мастер унижает свое ремесло, подделывая ключи, но оружейник и его мысли рыцаря сейчас не заботили. Срезая путь через переулки, они с Таллем бегом спускались к морю. Выскочили за город и бежали через холм к Столбовой бухте.

— Стойте! Охрана, — Талль поймал Дика за руку, не давая высунуться из-за скалы. Внизу, в небольшом ущелье у самой линии прибоя торчали в шахматном порядке шесть столбов. На берегу возилась крошечная скорченная фигурка. По бокам ущелья, с одной и с другой стороны лениво бродили по пляжу стражники.

Двое сообщников, кружным путем, по тропинке спустились на пляж, но не могли высунуться из-за скалы, чтобы их не заметила охрана.

— Вот как он работает, голубчик, — сквозь зубы процедил Талль. — А как ныть потом, что он не виноват и ему никто не подавал, это мы первые! Смотрите, за какого лентяя вы заступались!

Дик с удивлением увидел на пляже «цыпленка». Маленький нищий в серой курточке, больше напоминающей растрепанные перья, сидел на корточках и перебирал разноцветные камушки.

— Он работает, — спокойно возразил Дик. — Собирает круглые, одного размера. Сам знаешь, куда их потом отнесет. Если не ошибаюсь, медный грош за сотню?

Талль молча передал Дику связку ключей, передвинулся ближе к выходу из расщелины, где они прятались, и тихо свистнул, подзывая «цыпленка». Увидев хозяина, тот уронил все камни, вскочил, вытаращил глаза, дрожа от страха, что его здесь застали в разгар рабочего времени. Хозяин поманил его рукой. «Цыпленок» с подгибающимися коленками подошел и сразу стал оправдываться.

— Я не виноват, хозяин! У меня никак не получается просить. Честное слово, не могу! А здесь я могу собрать даже больше… Я здесь…

— Хочешь отработать норму на три дня вперед? — спросил Талль. — Подойди к любому столбу и защелкни на своей руке кандалы.

— Зачем? — испугался «цыпленок».

— Потому что я тебе приказал. Сожми браслет посильнее, там зубцы должны сойтись на твой размер. Если рука всё равно будет болтаться, дергайся и плачь, как будто не можешь вырваться. Говори, что не виноват и не нарочно, как ты умеешь. Я подойду чуть позже. Понял?

— Угу, — заранее всхлипнул нерадивый работник нищенской банды.

— Имей в виду, если хоть раз назовешь меня при людях «хозяин» или по имени, пожалеешь, что родился на свет!

— Я и так каждый день жалею, — буркнул «цыпленок».

— У нас режутся зубки? — не поверил Талль. — Иди! — он вытолкнул своего подопечного обратно на пляж.

Очень скоро стража услышала звон цепи и приглушенные всхлипы пойманного в ловушку ребенка.

— Ну что ты будешь делать! — всплеснул руками стражник постарше. — Зачем ты туда полез, недоумок?

— Я не виноват! Оно само защелкнулось! Дяденьки, вытащите меня отсюда!

— Не можем, брат, понимаешь? — горестно развел руками пожилой стражник. — Так тебе и сидеть здесь на цепи. А ночью вода поднимется…

— А-а!! Не хочу! Спасите меня-а!

— Что ты орешь вечно? Где тебя носит? — с недовольным видом старшего брата, которому поручили следить за младшим, Талль вразвалочку подошел к прикованному «цыпленку». Вокруг него совещались, что делать, два солдата из крепости. — Вы его арестовали, господа? Вот, спасибо, наконец-то я от него избавлюсь!

— Я же ничего не сделал! — захлебывался слезами настоящего страха нерадивый нищий. Талля тоже его поведение раздражало вполне искренне.

— Никак не уследишь за этим маленьким негодяем, — пожаловался он страже. — Мама, конечно, расстроится и будет горевать… Но с другой стороны, зачем ей такой сын, который вечно теряется и не слушается старших? Давайте оставим его здесь, пока не поднимется вода, а потом скажем, что он сам утонул.

— Да, видимо, придется, — преувеличенно строго согласились стражники. — А что делать, если не слушался? Совался куда не надо…

— Отпустите меня! — отчаянно трепыхался пойманный птенчик. — Я хочу домой! Я больше не буду!

— Парень, дело-то нехорошее, — шепнули «старшему брату» охранники. — У нас ключа, правда, нету.

— Да не мог он там всерьез застрять, — так же шепотом ответил Талль. — Вы его ручонки видали? Отойдите немного, я попробую его успокоить и вытащить.

— Попробуй. А то придется к начальнику крепости на поклон идти. А он не обрадуется… такой выкуп потребует… мама точно расплачется.

Стражники отошли, показывая, что ничем не могут помочь и нет им до несчастного пленника никакого дела. Их не беспокоило, что старший мальчишка возится с цепью, а железо звякает и скрежещет. Талль уговаривал «братишку» расслабить руку и осторожно вытащить ее из кольца. А сам успел несколько раз открыть и закрыть замки на кандалах, проверяя ключ.

— Наконец-то, — он вывел «младшего брата» за исцарапанную руку. — Спасибо вам, господа, что не сообщили в крепость.

— Выскочил?

— Конечно. Он в панике не соображал, куда дергать. Простите нас, мы уходим. Больше этого паршивца ни на шаг одного не отпущу! — Талль открыто и решительно направился к тропинке между скалами. «Цыпленок» торопливо семенил за ним.

— Повезло мальчишке, — вполголоса заметил пожилой стражник, когда «братья» скрылись в камнях.

— Мда, вечером некоторым так легко не отделаться, — буркнул молодой. — Тот парень такой же, лет пятнадцати?

— Даже помладше. Что про кольцо закрытое скажем, если заметят?

— Ничего не скажем. Так и было до нас. Мы же не проверяли. Если исполнителям именно этот столб приглянется, возьмут ключ и откроют, большое дело!

Наверху на холме, откуда открывался вид на бухту и на половину Пальмира, Талль отпустил своего подопечного, сказав, катиться, куда хочет, только больше не попадаться на глаза страже в бухте. Дик поблагодарил «цыпленка» за помощь.[1] Они с Таллем помчались обратно на площадь, карманник высмотрел в толпе знакомую светловолосую красотку и попросил срочно выманить Кабана из логова.

Стоя возле той же кондитерской, Дик снова наблюдал за воротами крепости. Как девушка заискивающе вьется вокруг привратника, умоляя передать господину начальнику ее почтительнейшую просьбу. Как грузный черноволосый дядька с мясистым носом и черной круглой бородкой выходит из ворот с самодовольным видом. Непохоже, чтобы Кабан в панике метался и разыскивал пропавшую связку ключей.

Как Талль пробирается в крепость с другого входа, Дик видеть не мог, но надеялся, что имея на руках ключи от многих помещений внутри тюрьмы, карманник не пропадет. Засмотревшись, Дик не заметил, как сообщник подошел, и вздрогнул, когда Талль тронул его за плечо.

— Всё, — сказал карманник. — Дело сделано.

— Спасибо. Снова в порт? Деньги там, в трактире, не мог же носить столько золота с собой.

— Если мы куда-нибудь пойдем, то поодиночке, — сумрачно ответил Талль. — Потому что мы не знакомы. Я вас не знаю и никогда не видел. Так же, как вы меня.

— Дальше.

— Это всё. Никаких денег вы мне не платили, потому что ничего мы вместе не делали. «Королю» я сказал, что заплатят пятьдесят. Сбор, десять золотых, отдал сразу.

— Чем же ты рассчитывался за ключ и прочее…

— Не ваше дело. Простите. Если хотите оказать мне услугу, заберите подставные ключи. Нехорошо если их найдут в Убежище. Удачи вашей половине работы.

— Прощай, Няня Талль, — Дик шутливо поклонился своему помощнику. — Не обижай своих улиток, видишь, и они на что-то годятся! Спасибо ещё раз. Возможно, ты спас сегодня три жизни. И очень тебя прошу, снизойди, хоть на прощанье скажи мне «ты».

— Не могу, — заморожено повторил Талль, словно через силу. — Разве вы могли бы, рыцарь, назвать вора своим другом?[2] У нас деловой союз.

— Нет. Ты не взял денег, какой же это союз, если не дружеский? Да, мы могли бы стать друзьями когда-нибудь. Сегодня, наверное, не успеем. У меня осталось ещё дело в Столбовой бухте. Кстати, мой хороший приятель — карманник по кличке Филин. Но, честно говоря, после нашей встречи он сменил профессию.

— Я не сменю.

Дик пожал плечами:

— Таких условий в дружбе не ставят. Делай, что хочешь, только и другим жить давай, Няня Талль. Счастливо оставаться![3]

— Прощайте, рыцарь. Храни вас Бог.

* * *

[1] (прим. Лины) Всегда хотела знать, как он жил потом, кем стал, уйдя из банды по совершеннолетию? «Цыпленок» очень скоро попросил убежища в храме и остался там… Через двадцать лет занял место Пальмирского хранителя. Дик не узнал его, когда просил убежища. Бывший «цыпленок» сам напомнил их первую встречу. Он сильно изменился, хотя остался мягким человеком, больше никто не упрекнул бы его в слабости. Он погиб в Южной войне, защищая город словом, а не оружием. Призывал людей не бояться отстаивать свою правду…

[2] (прим. Лины) Судьба сыграла с Диком злую шутку: его лучшего друга осудили и казнили за кражу очередной «королевской погремушки». И в глазах окружающих он был вором. А Дик снова был его сообщником в полной мере.

(от составителя) Лина не могла позже исправить в своих комментариях, что Чарли можно назвать вором без всяких оговорок. И всякий раз это его абсолютно сознательный выбор. Но в его случае обстоятельства уникальные, поэтому любой, кто желает его осуждать, пусть поостережется.

[3] (прим. Лины) Дик очень часто не хочет рассказывать, что случалось с героями его историй позже, даже если хорошо это знает. Но у меня есть секретный прием: «Скажи, хотя бы, стал ли он взрослым?» И смотря по тому, что Дик отвечает, можно сделать множество выводов. В этот раз он раздраженно ответил: «Ну, если восемнадцать, это — взрослый…» — и понял, что проговорился. Не хотел меня расстраивать.

Стать близкими друзьями они не успели. Виделись ещё только раз, через год, во время заключения договора ограниченной взаимопомощи между Братством Дороги и Пальмирскими бандами. Отсрочка купленная «королем» внезапно закончилась, Талля всё-таки отправили на каторгу. Его продал один из богатых «учеников». Не знаю, что Талль отказался сделать или чему научить, но, наверное, соглашаться было подлостью. Начальство каторги обожало его и носилось, как с редкой диковиной, показывая чудо-карманника всем высоким гостям. Таллю жилось неплохо. Там же, на каторге, он вступил в братство, с прежним прозвищем «Няня». Пользуясь положением любимчика, устраивал побеги несправедливо осужденным и защищал товарищей от наказаний. Случайно погиб во время «бунта убийц» от рук других каторжников. Охрана сожалела о нем не меньше, чем заключенные, тем более, что Няня спас жизнь охраннику, которому предназначался тот камень.