История двадцать первая, о том, как Благородный Дик впервые увидел море

Южный приморский город Пальмир небольшой, но порт его многолюден и запружен людьми и судами из разных краев даже ранней весной. Рядом с высоким бортом огромной торговой шхуны «Легенда старого Юга» на причале стоял мальчишка с мечом на боку, в костюме странствующего рыцаря. Он смотрел на сине-искристое бескрайнее пространство воды, начинающееся от причала у его ног и убегающее куда-то за горизонт. Несколько раз грузчики, катившие к трапу бочки с северным элем и крепким дубовым соком, вынужденно сворачивали, чтобы не задеть его. Но молча обходили, даже не ворчали на то, что встал столбом, загораживает дорогу к трапу и стоит так уже больше часа, ни с места!

Каждый, кто хорошо знал приморскую жизнь, без труда понимал, что этот человек первый раз видит море. Не надо мешать их знакомству.

— Скажите, пожалуйста, — не отводя глаз от горизонта, Дик потянул за рукав проходящего мимо коренастого моряка с синим платком на шее.

— Чего тебе, парень?

— Скажите, пожалуйста, сколько можно пройти по морю, не видя следующего берега.[1] Целый день можно?

Моряк, помощник капитана на этом судне, добродушно рассмеялся.

— Больше!

— Двое суток?

— Больше!

— Три дня?

— Больше, представь себе! Всё зависит от того, куда направить корабль. Через час-другой после отхода, — разумеется, смотря какой ветер, — земля исчезает за кормой и вокруг тебя ровный пустой горизонт, в какую сторону ни глянь. И можно идти, идти… суток десять можно не причаливать, даже если никуда не сворачивать. Но всё равно рано или поздно уткнешься в островные цепи. Южные моря густо населены. До Юго-Восточного полуострова рукой подать, дня четыре пути при хорошем ветре. От силы, неделя. Я имею в виду их крупные города, конечно. А так и двух часов иногда не пройдешь, как налетят эти шакалы под пиратскими флагами. И прощай рейс…

— Десять дней? — Дик с трудом оторвался от водяной равнины и поднял глаза на помощника капитана. — Не шутите?

— Даже больше. Можно идти мимо островов, вовсе выйти из южных морей и окажешься в западном океане. А он бескрайний. Ниже самого южного мыса Юго-Востока земли больше нет. Даже островов нет. Можно идти и идти сколько угодно. По кругу. Только где взять столько еды и провианта, чтобы не заходить в порт?

— Да, — вздохнул Дик. — Ваш корабль скоро выйдет в море?

— Послезавтра на рассвете.

— Как можно уйти с вами?

Помощник капитана покачал головой.

— Нет, мальчик. Этого никак нельзя. Ты можешь работать?

— Да. Что надо делать? Быстро научусь!

— Значит, в море тебе делать нечего, — подвел итог бывалый моряк. — Сразу заберут в рабство. Корабли Побережья все последние военные годы не берут пассажиров в сторону Юго-Востока. Только оттуда. Или пассажир должен арендовать корабль, полностью оплатить рейс и взять на себя ответственность за плавание, что бы там ни случилось. Торговцам с Юго-Востока это вполне по карману. Их деловым поездкам война не помеха. А тебя я не взял бы ни за какие деньги!

— Почему? Рыцарь на борту приносит несчастье? — До сих пор Дик стоял как во сне. Он не мог вспомнить, когда ещё чувствовал себя настолько маленьким мальчиком перед чем-то огромным, волшебным, пугающим и манящим одновременно. Но получив отказ в самой горячей своей просьбе, идущей из глубины сердца, другой мальчик мог и заплакать. Дик всего лишь увидел себя со стороны и ему стало смешно. Столкнувшись с препятствием в дороге, которое шептало ему драконьи голосом «ты не пройдешь», он быстро пришел в себя и привычно стал искать способы преодолеть границу, не пускающую его в море.

— Могу хорошо заплатить. Выкупить корабль мне не по силам, но сражаться с пиратами, если нападут, — вполне. Не пожалеете, взяв на борт мой меч.

— Верно, меч у тебя красивый. Именной? Ты из Братства Дороги? Знаешь, не торчи тут на виду у недобрых глаз. В порту шастают целые орды шпиков, как крысы. Спрячься куда-нибудь, если можешь.

— Благодарю. Совета послушаюсь. Но, возможно, ещё вернемся к нашему разговору, — Дик коротко кивнул моряку и, лавируя в тени кораблей, поспешил в сторону трактира. Глядя ему вслед, помощник капитана подавил вздох.

В трактире Дик успел только подойти к стойке.

— Хозяин, есть эстафета для Дика?

— Беги! — трактирщик замахнулся на него полотенцем, словно прогонял бродягу. Таким образом он указал Дику путь через кухню. Рыцарь мгновенно скрылся там. И заметил, как первый встреченный поваренок отскочил от него, словно задел раскаленную сковородку, а не ластиковую кожу на куртке.

— Туда! — испуганно показал рукой поваренок.

Дика не пришлось упрашивать, за ним уже гнались двое.

«Что ж такое творится⁈ — он спрятался от погони в ближайшем дворе, заваленном старыми ящиками, среди которых беглеца не заметили. — Ни поесть человеку, ни об эстафете спросить… так ещё и гулять по набережной нельзя! Море!.. Далекий край!.. А всё то же самое!»

Осторожно выскользнув из укрытия, Дик вернулся к трактиру с черного хода. Позвал служанку и просил вызвать хозяина к дровяному сараю. Сам спрятался от «недобрых глаз» за поленницей.

— «Помощи и защиты», — окликнул он оттуда хозяина.

— А, вот ты где. Ушел, это замечательно. Мы не можем здесь говорить. Меня будут искать. За трактиром следят днем и ночью. Нельзя так открыто врываться в зал, там ведь всегда есть шпик. А то и не один. А тому, над кем в Пальмире висит смертный приговор, лучше вовсе в порту не показываться.

— Эстафета?

— Дика просят быть осторожным. Это всё.

— Совет братства?

— Ещё не назначен. Иди по задворкам порта, потом на запад, вдоль берега, в скалы. Когда тропа уйдет под воду, ты увидишь, из моря торчит плоский камень и больше идти некуда. Не бойся, встань на него и увидишь пещеру. Я приду поздно вечером, принесу еды. Тогда и поговорим. Не высовывай нос из пещеры, если жить хочешь.

— Спасибо. Меня уже нет.

Дик всё сделал, как ему объяснил трактирщик. Перепрыгнув на камень, увидел за острым выступом скалы, обрывавшейся прямо в море, маленький пятачок галечного пляжа и вход в пещеру. В ней Дик расположился с удобством. Там лежали ковры, подушки, меха, золотая и серебряная посуда. Вероятно, это зимний тайник контрабандистов, ещё не вывезенный.

Дик нашел там запасы ключевой воды и красного сухого вина и початый мешок морских сухарей, тонких и соленых. Дик сгрыз их не меньше сотни, блаженствуя в тишине и глядя на море. Но когда скалы порозовели в закатных лучах, а потом потемнело, Дик стал чувствовать беспокойство. И не потому, что он думал, будто хозяин трактира не появится. По морю стали ходить длинные волны с белыми гребешками. Камень, прочно выступавший над водой потонул в них. Маленького пляжа тоже не стало. До порога пещеры вода не достанет, это Дик понимал, ведь дорогие товары не бросят в ненадежном убежище. Но его очень тревожил этот внезапный и быстрый подъем воды.

Дик не знал, что это и есть прилив, который бывает два раза в сутки. Он не представлял, как трактирщик проберется сюда, если вода только поднимается и поднимается. Через некоторое время, Дик увидел зеленый фонарь на носу лодки и успокоился. Сам зажег кремниевый фонарик, чиркнув о камень, и поднял свет над головой.

— Погаси! — приказал трактирщик, причаливая прямо к порогу пещеры и привязывая лодку к железному кольцу в камнях. — Тебя могут увидеть с кораблей. И сам берег изгибается подковой, не дай Бог, свет заметят в крепости.

— Что у вас тут творится? — недовольно спросил Дик. — Шагу ступить нельзя, как в пороховом погребе!

— Мы с недавних пор в нем и есть, — отозвался трактирщик. — Поешь горячего. Я пока расскажу, что случилось.

Дик слушал и удивлялся. Человеку всегда удивительно, если где-то идет бурная жизнь, о которой он не подозревал. Кажется, там, где нас нет, никакая жизнь невозможна. Но когда сталкиваешься с ней лицом к лицу, удивляешься, как ты раньше не знал об этом? Как мог существовать, не зная, что на свете есть другой мир, эти люди, такой город Пальмир… И о том, что кто-то из людей, о которых ты не знал даже, что они живут, должен здесь умереть.

— Ты хоть понимаешь, что тебя все ищут? Повсюду⁈ — напустился на него хозяин трактира. — Э, да что ты можешь понимать, ты же рыцарь! Думаете, что вот вы идете, куда пожелаете, весь свет открывается перед вами, а вас никто и не замечает? Нет, милый, если ты хотел стать невидимкой, должен родиться эльфом! А коли видимый и заметный, так головой соображать надо, прежде чем орать на весь город: «Эй, вот я! Налетайте все сразу!»

— Ничего такого не говорил. Кому я мешаю?

— Всем! — трактирщик стукнул кулаком по стене пещеры, подкрепляя свои слова так, что пошел гул. Эхо его голоса. — Я не имею в виду простых людей, Дик, — трактирщик смягчил тон. — Но если тебя так старательно ищут, и ты, в самом деле, появляешься здесь, ты рискуешь. Тебя схватят и непременно убьют, потому что они этого очень хотят. И никто из простых людей слова ни скажет.

— Почему вы уверены?

— Потому что знаю! Все промолчат.

— Что ж вы заранее не верите своим соотечественникам? — усмехнулся Дик.

Воинственность трактирщика набегала волнами, как морской прилив. Сейчас она снова схлынула.

— Они уже сделали выбор, — грустно сказал житель Пальмира. — Вчера. Неделю назад троих из братства арестовали прямо на пороге трактира. Не моего, соседнего. Среди них есть мальчик не намного старше тебя, а по виду такой же. Вчера их приговорили к смерти. Никто не возразил.

— Не понимаю…Дальше! Думал, если море — часть дороги, здесь немало людей из братства…

— Так и есть. Одних трактиров только в порту — десяток. В каждой команде каждого корабля, даже на королевских, непременно есть хоть один рыцарь или бродяга из наших. Сопровождают торговцев в опасных путешествиях… в общем, все заняты делом. Пальмир, вообще-то, вольный город мы не участвуем в войне. Формально не участвуем. Но, чтобы доказать, что мы не помогаем противникам союза наших королевств, и не стать осажденным городом, мы должны выполнять общие указы, принятые по всем союзным территориям, которые ведут войну. То есть, выдавать мятежников, подавлять восстания, отказывать от порта восточным кораблям, не продавать им еду и воду. И прочее, и прочее…

Некоторые возражали. Приморские города если не полностью принадлежат Братству Дороги, то, по крайней мере, считаются свободной территорией. Считались… Мы не вмешиваемся в ход войны силой оружия, но имеем право оказывать помощь кому пожелаем. Не дать пополнить запас пресной воды и обрекать людей на смерть от жажды это уж слишком, на чьей бы стороне те ни сражались! Что мне за дело до королевских ссор⁈ — трактирщик снова возвысил голос, и снова сник, понимая, что никто, кроме Дика, его здесь не услышит. Зачем кричать?

— Так говорили многие. Люди их слушали и соглашались. Потом на них доносили. Арест, осуждение за подстрекательство, изгнание… Потом стали говорить только шепотом, без посторонних ушей. Потом молча, тайком нарушали законы военного союза, если они шли против законов совести и милосердия.

Но вот весной, только промчались ураганы и можно стало выйти в море хоть ненадолго, в прибрежное плавание, — с первым корабликом здесь появились трое. Двое мужчин и мальчик. Ю гген его зовут. Ю га. Все называли «Юнга», — трактирщик не удержался от улыбки, вспомнив его. И тут же помрачнел. — Вольные бродяги в морской одежде. Без денег, без оружия. Они смотрели на всё глазами свободных людей и называли вещи истинными именами, как подобает тем, кто ясно видит всё вокруг. Они вернули нам наше достоинство, мы снова почувствовали себя людьми, которые имеют право сказать «нет», когда им предлагают подлость.

Что делают моряки, сходя на берег? Идут в трактир. Толкаются на площади. Гуляют по вечерним улицам и набережной. Рассказывают всем желающим, где бывали, что видели, ищут случайную работу поближе к порту, пока их снова кто-то не позовет в море… Эти делали то же самое. На них оглядывались девушки, за ними ходила толпа, желая послушать о дальних странах.

А слышали мы о себе. Какие мы стали. В трактирах всё реже во время таких разговоров звучал смех и стучали кружки. Всем было стыдно, что мы позволили чужим властям превратить себя в послушных молчунов. Два месяца нам казалось, что жизнь стала прежней, что мы свободны, и Пальмир — вольный приморский город! Только, даже когда веселились, всех холодило тягостное чувство страха. Мы боялись за них. Вздрагивали от каждой запрещенной мысли, которые они высказывали очень легко. Кому же придет в голову, что назвать войну бедствием или чудовищем, пожирающим мирных людей, государственная измена! А мы это знали. И дрожали. И больше слушали и кивали, чем сами осмеливались говорить.

Мы каждый день боялись, что сегодня они не появятся. Но слышали веселый свист, от которого на мысе гас маяк, взвивалась в воздух туча чаек, всё просыпалось, наши дети смеялись, выходя на улицу, и с завистью встречали Юнгу, которому не надо идти в школу. Но иногда он шел с ними, а иногда учителя вели своих учеников в порт, учиться жизни. В обед хоть в «Чайке», хоть в моей «Пальмовой бочке», хоть в «Зеленых досках» появлялись люди, которые говорили: «Сейчас они придут», — как сообщают о приближении кораблей. И всем казалось, что сейчас наступит праздник. А люди всего лишь приходили обедать после работы в доках или на горе; там крутые улочки, всегда нужна помощь грузчиков.

Мы говорили и говорили о самых обычных вещах, о жизни и смерти. Нам никогда не надоедало, как детям не надоедает одна и та же сказка. По вечерам устраивали гуляния. И снова появлялся Юнга, который неизвестно где носился целый день, но видно, проводил это время нескучно. Все семьи собирались вместе и шли на площадь. Нам казалось, мы празднуем окончание долгой зимы и всё никак не можем наглядеться на солнце и согреться. Как будто снова мир, снова весна и скоро начнется настоящий морской сезон… На самом деле все боялись думать о будущем, даже о завтра. Потому что завтра они могли не прийти.

Трактирщик замолчал. Дик сказал: «Дальше», — но хозяин «Пальмовой бочки» не сразу вернулся к настоящему моменту из мыслей и воспоминаний, где ему хотелось задержаться как можно дольше.

— На них донесли. Каждое слово их — вне закона, как и всё то, что я говорил сейчас. Их не могли арестовать два месяца только потому, что нашим городским советом не запрещена свобода речей и мыслей. Стража, даже когда видит, что союзные постановления нарушены, но никто в городе не жалуется на это, не должна бить тревогу. Так же они молчали, когда один за другим наши старинные обычаи гостеприимства, всё чем живем мы и что любим, оказывались под запретом. Никто не жаловался. Боялся первым вылететь из города или попасть в тюрьму или под плеть. Но это ещё ладно… А за пределами города — война, все знают. Там нас никто не защитит. Поймают как вражеских шпионов, без разговоров отправят туда, откуда не возвращаются.

А с ними, наоборот, весь город боялся, что донесут. Каждый день жили как последний. И донесли, даже не сомневайся.

— Кто? — тяжело спросил Дик, желая познакомиться с этим человеком лично.

— Не знаю. Никто не знает. Поэтому, думаю, никто. Шпики записывали каждое их слово, но именно потому, что гвардия, полиция, ее гражданские помощники и сыщики служат охране порядка, они не могут сами разбудить закон. Он спит, пока не скажет слово кто-то из «вольных граждан». Не думаю, чтобы такой нашелся. Из наших, все согласны, что это подлог. Донос без подписи, десяток арестованных из разных частей города, кто мало знает друг друга. И каждого спрашивают, что он видел, что слышал, почему не сообщил. Кто-то признался, думая, что всё равно закон проснулся, надо спасать свою шкуру. И тут пошло… Повальные аресты по городу. Хватали всех, кого нашли и требовали подписать согласие с союзническим указом.

«Я не служу мятежникам, не являюсь пособником восточной армии, не подстрекал своих сограждан к возмущению, не осуждал политику союза королевств и вольных городов…»

Из тех, кто не имел возможности по закону отказаться, как я, — ведь братство стоит выше государства, и не обязано соглашаться с такими указами, — все подписали. Кроме детей. Их ведь объявили недавно совершеннолетними с двенадцати, слышал? Поэтому тоже таскали. Из них, кто согласился, кто нет, хотя родители всех уговаривали. И в крепости им обещали всякие беды. Им лично и семье. Многие всё-таки отказались. Юнга их друг, а взрослые просили сделать что-то во вред ему. Ты ещё узнаешь, что взрослые намного крепче цепляются за жизнь, чем дети…

Никого не ударили ни разу, насколько знаю. Долго не держали. Или подписывал сразу, или сидел всю ночь, но утром отпускали по домам. В крепости места всем бы не хватило. Прошла неделя, мы ждали суда. Думали, — изгнание, а мы не согласимся! Если весь город против, любой закон городского совета будет отменен. И любой приговор, даже если вина доказана, но граждане требуют выдачи им преступника, совет не может отказать. Это как поручительство. Только все должны действовать заодно и не побояться сказать это. Мы ждали…

Вчера на площади герольды объявили приговор. Смертная казнь. И все промолчали: боятся, что с ними будет то же. Вот так-то…

— Все? — рыцарь знал, что иногда «все» — понятие условное.

Трактирщик посмотрел на Дика внимательней, чем раньше. Не удивление, не недоверие, скорей, холодная наивность, ироничное «да неужели?» слышалось в мальчишеском голосе. Он чувствовал, сказано не всё. Не верил, что «все» это действительно каждый житель Пальмира, без исключений.

— Братство кричало во весь голос, но нас не поддержали. Но и не тронули. Дети, отдельный школьный класс, набросились на герольда и отняли указ, чтобы убедиться, правильно ли они услышали и поняли. Потом молодежь постарше подралась со стражей. Хотели штурмовать крепость…

Глупо. Но самые почтенные родители пришли в такой ужас, что утихомиривали своих наследников без всякого призыва со стороны стражи. Боялись, как бы их не забрали тоже. Так что драка по сути шла между своими. Те, кто молчал, напали на тех, кто возражал, чтобы заставить их молчать для их же блага. Вот так точнее.

— Что с ними будет?

— О, не спрашивай! Не могу думать об этом. За городом есть Столбовая бухта. В ней вкопаны столбы. Видал, какие здесь приливы? Так это ерунда, — трактирщик повел ладонью над волнами, плескавшимися перед входом в пещеру. Та бухта узкая, в ней вода поднимается почти на три метра высоты. А человеческий рост немного меньше.

— Ясно. И часто у вас так?..

— Это не наше. Столбы вкопали пираты лет сто назад. Там они допрашивали богатых купцов, требуя выдать золото. Пока вода поднимается — не скажешь… сам виноват. Потом с теми пиратами поступили так же. Но это давние дела. Вообще-то, смертной казни за пиратство нет. Каторга. Ведь они главным образом похищают людей и грузы. Кто не убит в бою, того всегда можно продать. Военнопленных ведь не убивают.

С пиратами у нас война по правилам чести. Их преступления денежные. Поэтому и приговор, всего лишь отрабатывать ущерб. За редким исключением. Если нападают на мирные селения и не увозят в рабство, а грабят и разрушают город, тогда смертная казнь. Поэтому они нас и не трогают. За разговоры против войны, как видишь, наказывают строже, чем за работорговлю и убийства.

Справедливости ради, скажу: видел как-то казнь в Столбовой бухте. Это считается легким наказанием за клевету и заведомую ложь. Вроде плетей за воровство или долги. Привязывают к столбу, обычно по жаре, средь бела дня, и ждут прилива. Когда волны уже заливают рот и не дают дышать, спасают. Считается, это хороший урок. После такого, все начинают лучше взвешивать свои слова, зная, что за них можно ответить. Вот и сейчас: за разговоры. Всё справедливо.

— А сколько там столбов? — неожиданно поинтересовался Дик.

Судя по быстрой улыбке, трактирщик понял.

— Шесть. Нам хватит.

— Что можно сделать?

— Ничего. Отбить по дороге от крепости до бухты не получится, нас не поддержат, пробовали уж. Охраны будет… Дождаться темноты и подобраться с моря можно… Но там же не веревки — цепи. Ножом их не разрежешь. Да и темнеет как раз когда вода… — трактирщик провел большим пальцем в воздухе полосу поперек лица. — Вчера смотрел. Они высокие ребята. Но Юнга…

— Когда?

— Говорят, завтра вечером. Вряд ли перенесут на дневной прилив. Власти и сами не в восторге. Им не хотелось бы, чтобы вода не только поднялась, но и схлынула при людях. Поэтому, рассветный отлив лучше.

— Ещё есть время.

— А что ты сделаешь? — трактирщик не верил в успех.

— Если есть цепи, значит, есть ключ.

— Да. У начальника охраны крепости висит на поясе связка ключей от камер и кандалов. Даже знаю, как ключ выглядит. Но как достать?

С той же холодной наивностью Дик повел бровью, глядя в черную даль, которая дышала ледяной влагой и солью.

— Трое и двое это сколько? А столбов шесть…

* * *

[1] (прим. Лины) Есть такая морская легенда, будто именно из-за этой фразы моряки стали говорить, что корабли «ходят» по морю, а не плавают. Правда, Дик утверждает, что так говорили ещё до него. Моряк проникся уважением, думая, что он разбирается в их «внутренних» обычаях. Но Дик в тот момент не думал о корабле. Он хотел бы пройти всё море пешком, сам.