Его разбудил незнакомый охранник и позвал встречать последний рассвет. Гулять пришлось очень недолго. В камеру принесли воды, умыться. Пришел хранитель городского храма,[1] сказать рыцарю напутствие к вечной жизни. На время их беседы часовые перестали мелькать и обеспечили видимость уединения. Священник ушел с таким лицом, будто тоже — гори оно всё пламенем бездны! — хотел напиться до беспамятства. Но ясно, что строгий хранитель себе этой слабости не позволит.
Дику подали скромный завтрак на белоснежной полотняной салфетке и наконец оставили приговоренного в покое. Других посетителей не было. Незадолго до полудня комендант принес новую рыцарскую рубашку.
Дик неохотно, но без промедления поднялся навстречу. Ластиковая куртка, сапоги, пояс с пустыми петлями для меча остались аккуратной стопкой на краю лавки. Сменив рубашку, Дик бросил старую через плечо, переступая порог камеры.
— Завещаю вам не драться из-за нее, это принесет несчастье, — усмехнулся он. — Лучше разыграйте!
Дик босиком вышел на раскаленный полуденный двор, ничуть не похожий на тихий, рассветный. Под звон колоколов, в сопровождении стражи он в третий раз поднялся на крепостную стену. По мере того, как стена тюремного дворика опускалась всё ниже, впереди на площади перед воротами открывалось сплошное море людей. Оно росло и росло. Дик только на секунду замедлил шаг, чтобы оглянуться на здание тюрьмы. Во дворе теперь тоже стояли люди, и стражники выводили всё новых на свет из темниц. Успокоившись, относительно своих «сообщников» и не обращая внимания на укол копьем между лопаток, Дик пошел дальше.
Солнце слепило так, что желто-серая крепость казалась выпиленной из сахара. У камней остался легкий охристый оттенок, остальное выбелили полуденные лучи. Стражи крепостных стен всегда носили мундиры под цвет камней своей цитадели, чтобы неприятель не видел их среди зубцов на стенах. Эти, соответственно, в светло-желтых с железными нагрудниками и белыми ремнями. Сегодня их форма казалась желтой только рядом с рубашкой приговоренного. Металлические детали и пуговицы своим блеском резали глаз. Дик не собирался жмуриться от страха, глядя на стрелков, но и смотреть открыто не мог. Нельзя даже защититься от света ладонью. Когда его вывели на стену и пока читали приговор, двое стражников, стоящих по бокам, постоянно держали преступника за руки. Чтоб не прыгнул со стены в крепостной ров с водой. Попытка бегства перед столькими вооруженными людьми глупость, но отцы города не знали, чего ждать от мальчишки, поэтому отдали такой строгий приказ.
Эти два стража не отпускали Дика, пока не привязали его кисти к кольцам в широком проеме между зубцами на смотровой площадке. Теперь приговоренного видели отовсюду, из внутреннего двора, и со стороны крепостного рва вокруг города. Отлично видно, если бы не солнце…
Перед Диком выстроился растянутый полукруг солдат, двадцать четыре лучника.
— Это лучшие стрелки гарнизона! — с гордостью отрекомендовал их глава городского совета. Он стоял рядом и не спускал глаз с юного преступника. — Будьте спокойны, рыцарь, эти не промахнутся.
— Да мне довольно, даже если попадет каждый третий! — откликнулся Дик.
— Шутки смертника, — глава совета старательно свернул в трубку пергамент с печатью. Отошел с линии стрельбы и поднял над головой платок.
Дик смотрел мимо стражников на огненные черепичные крыши и башни города. Боковым зрением он видел, как солдаты все одновременно подняли и натянули луки. Полукруг ощетинился тяжелыми боевыми стрелами. Команда стрелять утонула в свисте и треске. Дика колол дождь каменных осколков, оставляя синяки и царапины, но стрелы летели мимо. Они ударялись в края проёма и падали к ногам приговоренного. Несколько стрел остались торчать в стене, в выбитых трещинах.
Качнувшись на веревках и вернув себе равновесие, как после порыва сильнейшего ветра, Дик поднял голову, с удивлением глядя на смеющегося главу совета.
— Это ваши лучшие стрелки? — хрипло, чувствуя сильную сухость в горле, спросил Дик.
— Самые лучшие! Ни один не задел. Как я и приказывал.
Глава города резко кивнул стоящему в сторонке палачу. В церемониях военных казней тому нечего делать. Разве что палач должен свидетельствовать смерть преступника. Он сделал шаг к Дику и легонько ударил его рукой в грудь, так что перехватило дыхание. В горло и в лицо хлынула тьма, режущая глаза не хуже, чем солнце…
Когда сознание вернулось, Дик нисколько этому не обрадовался. Странного спектакля с расстрелом он не понимал, дышать больно, жар с небес убивал его гораздо медленнее и мучительнее, чем стрелы. Все суставы онемели и не слушались. Дик висел на веревках и не мог упасть, но и твердо встать на ноги совсем непросто.
«Что им ещё от меня надо? — раздраженно подумал он, облизывая царапающиеся губы и сжимая-разжимая кулаки, чтобы как-то разогнать кровь. — Зачем? Проверяли, испугаюсь или нет? Хороши шуточки! Интересно, это и всё или будет вторая часть приговора? Вернее, третья… Вторая — это сейчас. Действительно изжарюсь до смерти на этой стене! Может, этого они и хотели? Расстрел для меня слишком легкая смерть?.. Хоть бы один болван с пикой торчал поблизости! Все разбежались…»
Сколько хватало глаз, на крепостной стене, в самом деле, ни единого стражника. В столь жаркий час они попрятались в угловых башнях или сидели внизу, в тени.
Дик пробовал освободиться от веревок, но в лучшем случае рисковал упасть со стены. В худшем, у него просто не хватало сил разорвать их, и никакой возможности дотянуться до запястий зубами. Дик смирился с тем, что раз он жив, то мучиться ему здесь до вечера, не меньше. В голове всё громче стучал раскаленный молот. Иногда он совпадал с ударами колокола на башне. Когда вечером те же двое стражников, что провожали его с утра, поднялись на стену, чтобы снять приговоренного, от мертвого он отличался только тем, что горел, как печка. Самые любопытные глаза не могли в яркий полдень рассмотреть, попала ли хоть одна из стрел в цель. Сумерки ещё меньше помогали в этом. С точки зрения многочисленных зрителей, казнь состоялась. Стражники снесли Дика во двор тюрьмы. Чтобы привести в чувство, на него вылили два ведра холодной воды. Тут же встряхнули, требуя вставать и идти в зал городского совета. Его хотят видеть отцы города.
Первые полчаса у Дика кружилась голова, он плохо соображал, что происходит. Место ответчика перед городским советом — небольшое возвышение посреди зала, спереди закрыто деревянным заборчиком. За него можно держаться, по крайней мере. В какой-то момент Дик с удивлением обнаружил, что коричневые кожаные рукава скрывают фиолетовые рубцы от веревки на его запястьях. Он совершенно не помнил, как оказался не в костюме смертника, а снова в полных доспехах, только без меча. Пока до него не дошло слово «изгнание», Дик не слышал ни звука из того, что говорил глава совета.
— Что? — ответчик напряженно старался понять, о чем речь.
— Вы отправитесь в изгнание, а ваших главных соучастников ждет каторга, — повторил тот старейшина, что зачитывал новый приговор. — Таково решение городского совета.
— Несправедливо.
— Почему же? — холодно удивился глава совета. — Они все государственные преступники, они посягнули на спокойствие нашего города… Мы и так простили девять десятых этих маленьких негодяев! Должен хоть кто-то понести примерное наказание. Чтобы преподать всем прочим урок на будущее.
— А я?
— Вы не гражданин нашего города и вы свободны. Нынешней ночью вы покинете город без права когда-либо сюда вернуться. Вам понятен приговор?
— Да, — почти беззвучно кивнул Дик.
— Вы согласны с приговором, рыцарь?
— Нет.
— Это неважно. Будет так, как постановил совет. Желаете ещё что-либо сказать напоследок? Днем вы не использовали свое право последнего слова.
— Хочу знать, кто это придумал?
— Идея всецело принадлежит мне, — глава совета самодовольно оглянулся на остальных старейшин. Те дружно закивали, подтверждая его слова.
— Тогда объясните, для чего нужен спектакль на стене и почему изгнание тайное, ночью?
— Вы ещё не поняли, рыцарь? В таком случае, я возьму на себя труд посвятить вас в мой великолепный план. Мы хотели покончить с вами раз и навсегда и надеемся добиться в этом успеха. Многие сегодня видели вашу смерть… Не спорьте! Разве люди способны выдержать такое зрелище? Дело даже не в лучах солнца. Когда полетели стрелы, многие отворачивались. Никто, кроме лучников и старейшин, до последнего момента не знал, что это спектакль. Пойдет слух, что вы мертвы, и многие, встретив вас за стенами города, будут считать самозванцем. Но в детях надежда более живуча, они, скорее всего, видели, что расстрел — спектакль. Но кому они расскажут? Только своим соседям по каторжному бараку. А вас рядом с ними не будет. Очень многие поверят в историю, которую подтвердим мы. Что ценой предательства вы купили себе жизнь и свободу, в то время как ваши друзья, как не жаль, отправились в каменоломни. Мы вернее уничтожим вас этой сказкой, чем если бы вы правда погибли. В памяти людей вы могли остаться героем. А так… Какой Дик? Рыцарь? Ах, да, тот, что предал своих друзей? Как же, помним такого мальчика. Жаль, что он оказался отступником…
Сквозь трагически сведенные брови и скорбный тон главы совета так и сочилось ехидство. Остальные старейшины прилагали все усилия, чтобы сдерживать язвительные улыбки.
— Дальше. Что должен сделать, чтобы отправиться на каторгу вместе со всеми?[2]
— Увы, — картинно развел руками глава совета. — Что бы вы теперь ни сделали, рыцарь, вам это вряд ли поможет. Приговор подписан и заверен печатью. Уверяю, в этот раз, мы действительно поступим с вами так, как пообещали. Разумеется, в личной беседе вы всегда сумеете доказать своим честным рыцарским словом, что вы не предатель, но не так уж многие пожелают выслушать вас после этой истории. Слухи, мальчик, живучая вещь. Среди близких людей вы ещё сможете вернуть себе уважение, но в народе… — глава совета уверенно покачал головой. — с лает вы, что вы не предатель, но не так уж много людей захочет вас слушать после этой истории. Это называется политика, мой юный друг. Лично мне жаль вас, но таковы высшие интересы.
Дик стоял перед ними, опустив глаза, как виновный. Лицо его словно окаменело. Неизвестно, чего ждали собравшиеся в зале совета, что он будет просить пощады или расплачется? Сам Дик лихорадочно думал, что ответить на это? Как любой нормальный мальчишка, он чувствовал себя побежденным, если последнее слово останется не за ним.
— Что сейчас пишет ваш помощник? — после паузы хрипло поинтересовался Дик.
— В книге городской хроники должен сохраниться подробный отчет о нашем суде, — очень удивился глава совета. — Разве вы не знали, рыцарь? Писарь заносит на бумагу каждое наше слово. Это называется протокол.
— Не знал, что принято записывать даже за́говоры. Значит, в городской книге будет сказано всё по правде?
— Разумеется. Надо ведь развлечь потомков. Лет через сто они ещё посмеются, как мы ловко придумали способ мирной расправы со своим врагом. Пусть перенимают исторический опыт!
— И все ваши слова будут там? — уточнил Дик.
— Можете не сомневаться. Я обязан поставить свою подпись, так что проверю, чтобы всё записали правильно.
— А мои? То, что скажу, тоже запишете?
— Если вы желаете высказаться, рыцарь, прошу, не стесняйтесь. Обещаю сохранить ваши слова для истории!
— «Вот поэтому и не хочу становиться взрослым. Чтобы не считаться своим, среди таких, как вы», — продиктовал писарю Дик. — Могу идти?
— Уведите его в караульную комнату, — кивнул глава совета солдатам городской гвардии. И сердито покосился на прилежно водящего пером писаря. — После полуночи преступник должен покинуть наш славный город. Я прошу проводить его как можно дальше, для верности.
Солдаты увели изгнанника вниз, в караулку здания совета. Зная, что Дик хорошо владеет оружием, они, даже видя его состояние, на всякий случай связали ему руки за спиной. В остальном, вели себя мирно. Заметив, что на насмешки мальчишка не реагирует, вскоре перестали издеваться. Смотрели в его сторону даже сочувственно. Хитрость главы совета не у всех вызывала восторг, но открыто солдаты не возмущались. Дик сидел на скамейке в углу, привалившись к прохладной стене и закрыв глаза. Когда он отказался от ужина, пожилой солдат намекнул младшим, чтобы собрали мальчишке немного еды в дорогу. Гвардейцы без возражений уложили в мешок кусок сыра, луковицу, пару сочных груш и краюху ржаного хлеба.
Когда колокол на главной башне пробил полночь, двое кивнули Дику, чтобы шел за ними. Так же, связанным, ему помогли сесть верхом, и один из стражников взял уздечку его лошади. Они ехали куда-то сквозь темноту до рассвета. Когда взошло солнце, гвардейцы стащили Дика с седла и разрезали веревку. Они тут же умчались, бросив изгнанника на опушке леса, далеко от людских селений.
Вздохнув, Дик отправился искать воду. Его уже много часов мучила жажда, и ужасно хотелось остудить лицо. Голова горела после целого дня проведенного на стене под безжалостным солнцем. Он заснул прямо на берегу ручья, не заботясь о том, сколько следов на тропе и какие лесные звери могли бы прийти сюда, тоже выпить водички.
Когда он очнулся от забытья, солнце уже клонилось к закату. Часов пять вечера.
Еле-еле приоткрыв глаза, Дик сполз к воде. Окончательно проснулся и с трудом, держась за ближайший кустарник, встал на ноги.
«Они что, всерьез думают, что им это так сойдет с рук? Если не вернуть мне меч, сразу стану отступником? А если увезти меня подальше от города, действительно не вернусь? Ненормальные! Настолько не понимать, с кем имеют дело…»
С удивлением Дик заметил рядом мешок с едой и неторопливо перекусил, восстанавливая свои силы. Забросив мешок на плечо, он поплелся по лесу, высматривая переход. Пришлось снова выйти на поле, возвращаясь по своим следам. Среди каменных валунов Дик припрятал еду и прошел в переход, желая оказаться как можно ближе к чудному гостеприимному городку с крепостной стеной, вид с которой замечателен во всякое время суток.[3]
[1] (от составителя) Священнослужители делятся на хранителей — настоятелей одного храма, учителей — странствующих миссионеров, и отшельников — учителей, живущих уединенно. Других званий нет, все равны в чине. В народном сознании отшельники считаются наиболее авторитетными.
Хранители — с большой буквы, это одно из званий святых (наряду с Героями и Чудотворцами).
Так же «хранителем» называют главного поверенного в жизни отдельного человека.
[2] (прим. Лины) А кто только недавно говорил, что жизнь в клетке для него хуже смерти и он хочет на свободу? Вот же тебе свобода! Нет, теперь он добровольно рвется на каторгу! И во всем такой! Ни одному слову нельзя верить…
[3] (прим. Лины) Очень часто в историях опущены имена и названия из-за самого Дика. Рассказывая что-либо сам, он всегда старался называть только тех людей и места, которым хотел выразить благодарность. Остальных он не желал прославлять в веках. «Тот город», «тот человек»… Так и не смогла от него добиться названия города. Забыл. Кар… как-то-там-дальше. На Юго-Западе это мог быть и Кармален, и Карбор, и Карталеона и ещё с десяток. Самое подлое, что проверить очень легко — существует книга городского совета.
Но никто, конечно же, не признается собирателям историй, что это произошло именно у них, и не будет хвастать памятной записью! Наоборот, все кивают на соседей. А ведь за тысячу двести лет каждый городской совет того самого Кар… знал совершенно точно, что это происходило у них. Неужели дети этих городов не могли поднять восстание ещё раз, чтобы захватить магистрат и проверить книги? Ах, да, Дик ведь запретил им повторять подобные глупости… Но я бы на их месте его не послушалась. На своем, я довольно часто его не слушаюсь, и пока оказывалась права. В общем, я подозреваю Кармален. Там по картинке абсолютно всё сходится и цвет камней крепости, и расположение гарнизона и башен… Надо будет наведаться туда и заглянуть в магистрат.