Тем временем в подвале шел очередной урок.

— Почему ты уверен, Дик, что они до нас доберутся? — дети города удивлялись мрачному настроению их главы.

— Их больше. Они привыкли, что в тюрьме десяток вооруженных людей легко управляется с сотнями безоружных. Но, в конце концов, сюда войдут четыреста солдат с дубинками и кандалами и всех посадят на цепь, как зверей. Колец в стенах достаточно. Остаётся надеяться, что вы настолько надоели коменданту и гвардии, что они замолвят за вас словечко перед советом, лишь бы не связываться.

— А если не выйдет, если их не послушают? — забеспокоились в рядах арестантов. — Что нам делать?

— Мастера на допросах бывают очень убедительными, — подали голос взрослые. — Самый сильный человек чувствует себя там беспомощным.

— Если соглашается на роль жертвы и боится нарушить правила их игры! — возразил Дик. — А когда страха нет, сильный не станет слабым. Над душой человека не властен ни один мастер.

— Ну, а как не бояться? — печально вздохнул Арти. — Они ведь нас на куски разорвут.

— Не совсем ведь, — усмехнулся Тавер. — Только сверху, немножко.

— Угу, самую малость, — саркастически согласился Дик.

Те мальчишки, которым за годы самостоятельной жизни случалось бывать на площади, оценили черную иронию и усмехались, с хрустом сжимая кулаки и глядя в пространство. Дик безотчетно сделал так же.

— Надо всего лишь проститься с мыслью сберечь шкуру целой, — медленно сказал он. — После такой беседы, целой она всё равно не останется, а больше ли, меньше ран, всё равно. Или заживет, или больше не пригодится. Будешь стараться сохранить шкуру, погубишь душу… Боль и мучения бывают не только снаружи. Неизвестность, беспомощность, жажда… это жжет, даже если тебя не трогают. Но всё проще пережить, чем предательство и бесчестие.

Стояла такая тишина, что шаги усиленного конвоя услышали ещё во дворе. Они приближались, и сейчас мальчишки поняли, отчего так бесит тюремщиков, когда ночами они ритмично стучат в дверь и пол своей камеры, мешая уснуть. Шаги совпадали с ритмом сердца и заставляли его напряженно отсчитывать удары. Словно оно напрямую зависит от этого мерного стука снаружи. Наверное, точно так же действует на смертников стук молотков, которыми сколачивают эшафот.

Солдаты не без опаски, но беспрепятственно открыли дверь и замерли на пороге. Их пока не четыреста. Мальчишки остались сидеть на полу, не обращая внимания на гостей.

— Прошу встать названных детей города, — комендант стал торжественно перечислять почти всех присутствующих. Дети не шелохнулись, даже когда им объявили, что они свободны.

— Вы можете идти по домам! — комендант нахмурился.

— А остальные? А Дик?

— Городской совет пожелал задержать их для особой беседы. Но, уверяю вас, их судьба тоже скоро решится. Идите же, вас заждались дома… Обвинения в мятеже с вас полностью сняты.

Дик подал незаметный знак, соглашаться. Это лучшее, на что дети могли рассчитывать. Полную победу восстания, к сожалению, отняли отцы города, нарушив свое слово.

Молча, ударяя всех остающихся по ладони вместо рукопожатия, большинство детей и родители покинули подвал. Вместе с Диком остались Тавер, Бартен (его братья не хотели уходить, но Бар сам попросил их), Вальден и полтора десятка других.

Дверь за освобожденными только закрылась, как конвой явился снова и потребовал Дика. Он точно так же хлопнул своих сообщников по ладоням, проходя между ними к двери. Конвой провел его через внутренний дворик крепости, потом через главную площадь, и вот уже Дик поднимался по мраморной лестнице в зал совета.

Круглощекое румяное лицо главы лучилось самодовольством. Он гостеприимно пригласил Дика подойти ближе к столу совета. Конвойные остались за дверью, но двое часовых, охраняющих зал, встали рядом и держали наготове оружие.

— Правда ли, что вы присоединились к восстанию в самом конце, и считали его заранее обреченным? — спросил худой, как щепка, отец города с самыми суровыми морщинами и сухими длинными пальцами. Из его слов Дик заключил, что кто-то просил за него перед советом.[1] Он молча кивнул.

— Тем не менее, вы согласились стать во главе детской армии. Почему?

— Чтобы защитить их.

— А не для того ли, чтобы дать им почувствовать свою силу?

— Это лучшая защита. От вас, — Дик имел в виду весь совет. А возможно, и всех взрослых горожан.

— Но вы потерпели поражение, — сладко напомнил глава совета. — Двадцать ваших сообщников будут отправлены на каторгу. Как совершеннолетние!

— Двадцать не двести. С пожизненной каторги тоже бегут. Думаете, вы отобрали лучших? Нет, только старших. Они уже все равны. И те, кого вы сперва предали, а после помиловали, этого не забудут. Закон о раннем совершеннолетии не будет принят?

— Разумеется, нет, — по ряду старейшин прокатились смешки. Но Дик одобрительно кивнул:

— Правильно. В скором времени вас ждет низложение и неизбежное переизбрание городского совета. К чему вам столько новых граждан, имеющих право голоса? Но теперь даже те родители, что по слабости поддержали вас, будут умнее.

— О нашей судьбе вы сожалеете больше, чем о своих сообщниках! Интересно… — самый полный и крупный отец города пристально глянул на Дика. Почти такой же здоровяк, как глава совета, но без его холеной сытости и светского лоска. — А что вы думаете о собственном положении? Примкнув к восстанию, собой вы заранее согласились пожертвовать? Как глава мятежа вы не можете надеяться на прощение.

Рыцарь не ответил, а совет не торопился объявлять свою волю. Они совещались или делали вид, чтобы растянуть время. Наконец самый тощий сурово глянул на мальчишку.

— Вы приговорены к смертной казни во многих союзнических королевствах и городах…

— Знаю. Дальше.

— Вас расстреляют на крепостной стене, — другой старейшина до сих пор хранил молчание, возможно, поэтому голос его звучал хрипло.

— Опять? — удивился Дик.

Лица отцов города дрогнули. Они удержались, чтобы не оглянуться в поисках поддержки друг у друга. Вероятно, их головы разом посетила мысль о бессмертии, не поддающемся нормальным законам. Они слегка растерялись. Только глава совета скептически прищурился и спросил:

— Вас уже расстреливали?

— Обещали. Когда?

— Завтра в полдень, — по тону ответа слышно, что у всех судей отлегло от сердца. Они снова чувствуют себя владыками жизни и смерти этого мальчишки.

— Главная смотровая площадка над воротами? — Услышав подтверждение, Дик неодобрительно хмыкнул: — Пожалейте зрителей и своих лучников, это же против солнца, откуда ни посмотри! Что за публичная казнь, если никто ничего толком не увидит?

Совет качало, как деревья под ветром. Они снова похолодели и сдвинули лбы, шушукаясь о чем-то. Их неприятно смутила дерзость молодого рыцаря. Шикнув на старейшин, глава совета наклонился вперед, широко расставил руки для упора и сурово заметил Дику:

— Мы ценим ваши познания в особенностях стрельбы на крепостных стенах, рыцарь, но проведение казни целиком наша забота, вам не о чем беспокоиться. Лучше подумайте о себе. Приготовьте свою душу к грядущему испытанию. Завтра вас ждет смерть!

— Готов к ней всегда. Это входит в мое призвание, — Дик взглядом отодвинул главу совета на расстояние, исключающее назидательный тон. Отец города в самом деле выпрямился и убрал руки со стола.

— Уведите. Ждать казни в общей темнице рыцарю не пристало. Любые связи с сообщниками исключить!

Часовые скрестили копья перед грудью Дика. Это не помешало ему коротко поклониться городскому совету, прежде чем покинуть зал.

На этот раз камера смертников одиночная, небольшая. Ее передняя стенка забрана вертикальной решеткой. Дик видел стражников, которые то скрывались в общей караулке, то прохаживались из конца в конец тускло освещенного коридора. Они постоянно сменялись. Видно, каждый в гарнизоне желал посмотреть на рыцаря, о котором болтают столько небылиц. Они не прочь и поговорить со смертником, но устав тюрьмы запрещает.

То, что остальные ничего не узнают, Дик считал подлостью. Он сам сказал, что эта пытка хуже голода и не легче других медленных телесных мучений. Он пробовал уговорить седого солдата постарше, передать весточку его друзьям. Но тот отказался. Шепнул только, проходя мимо, что завтра утром весь город узнает о предстоящей казни. Так что и те, кто сидят в подвале, узнают, а, возможно, даже увидят.

Вечером к Дику пришел стражник в поварском белом фартуке поверх мундира. Он сказал, что приговоренные к смерти могут заказать на прощальный пир любые самые изысканные лакомства. Отказывать не принято. Что господин рыцарь желает на ужин и что на завтрак?

— А нельзя за мой счет накормить ещё кого-нибудь? — спросил Дик. — Мне это, в общем-то, уже ни к чему…

— Накормить всех голодных в городе? — повар задумчиво потер подбородок. — Это дорого, но возможно. Так делал один король, когда проиграл войну, и родной брат приговорил его к смерти… Но в городе поднялось восстание, народ освободил доброго короля, и после этого столь широкие жесты смертникам запрещены. Вы могли пожелать накормить всю тюрьму, но боюсь, это сочтут передачей сообщения вашим соучастникам. Кто-нибудь ведь непременно догадается, по какому поводу устроен роскошный ужин.

— А еду для гарнизона сочтут попыткой подкупа, да? Тогда катитесь вы со своим ужином в пасть дракона! Жрите сами, что пожелаете. Мне принесите какое-нибудь питье…

— Какое количество? Насколько крепкое? Нектар, эль, вино, настойку, бальзам, дубовый сок, ром?

Дик криво усмехнулся:

— Что-нибудь детское. Молоко, отвар, сок… Всё равно, лишь бы не сладкое. Большой кружки будет достаточно. И на завтрак то же самое и свежий хлеб с сыром.

Повар с поклоном удалился.

Стражники, особенно молодые, не умели скрыть любопытные взгляды. Их хождение перед камерой туда-сюда раздражало. Дик отодвинулся в глубину каменного мешка, сев на светлый решетчатый квадрат под окном. По тому, как двигалось солнце, он видел, что время хоть и медленно, но уходит. Уже золотой вечер. Несколько раз Дик разбегался и, подпрыгнув, цеплялся за прутья. Но за окном только глухие стены заднего двора крепости. Проходящие мимо слуги и стражники… куры и гуси… но неба не видно.

В камеру Дика явился комендант крепости. Крупный мужчина с начальственным басом, который он старался сейчас приглушить. Роскошные черные усы, молодецкий вид, но виски уже серебрятся. Комендант держал на лице скорбную мину, считая ее наиболее подходящей к случаю. Говорил очень вежливо и так старался не громыхать командным голосом, что постоянно кашлял в кулак, одергивая сам себя.

— Мой долг позаботиться о том, чтобы исполнить ваше последнее желание, рыцарь. Вы не можете желать ничего, связанного с отсрочкой или отменой казни. А также, ничего, идущего вразрез с прямым приказом городского совета. В остальном… Гхм! Для начала, когда вы желаете пригласить хранителя души, кхм! — священника? Сейчас или утром?

— Утром. Хочу, чтобы освободили тех детей города, которых совет называет моими сообщниками.

— Это… гм!.. невозможно, — комендант сочувственно склонил голову.

— Могу, по крайней мере, увидеться и переговорить с кем-то из неарестованных горожан, родителей «сообщников»?

— Увы, это запрещено.

— Тогда не знаю, чего желать. Подскажите. У вас ведь большой опыт!

— Немалый, — скромно улыбнулся в усы комендант. Но тут же спохватился и закашлялся. — Может, хотите написать письмо родным?

— У меня нет родных.

— Тогда друзьям?

— Сами узнают.

— Сделать какие-то распоряжения насчет вашего имущества? — намекнул комендант.

— У меня нет имущества, кроме меча. Он именной, его передать невозможно. Будьте добры выбросить Тореллинг на ближайшей лесной поляне. Наследники объявятся сами.

— Непременно, — сдавленно пообещал комендант. — Но раздать имущество вам полагается по закону. А последнее желание?

— Хочу выйти наружу, — со вздохом провел рукой по лбу Дик. Он устал от всех этих формальностей. — Хочу видеть солнце. Мой последний закат, луну, звезды и дальше…

— Это будет исполнено, рыцарь. Но последняя прогулка вам тоже полагается. Желание может состоять в чем-то другом.

— Хочу надеть завтра на казнь новую рубашку!

— Она вам полагается, — комендант смиренно устремил взгляд в пол.

Дик улыбнулся:

— Нет. Хочу рыцарскую, а она дорогая. Это можно расценить как желание. Возьмите мой меч для удостоверения звания, иначе вам не продадут.

— Будет исполнено, рыцарь, — с явным облегчением комендант встал. — Желаете отправиться на прогулку прямо сейчас? Прошу…[2] — он раскрыл перед приговоренным дверцу в решетке. Подозвал двух часовых, велел им сопровождать рыцаря и не мешать ему.

Дик поднялся на крепостную стену. Туда, где завтра состоится расстрел. Впрочем, на площадку над воротами Дик не пошел. Он стоял, прислонившись плечом к одному из каменных прямоугольных зубцов выше человеческого роста, и смотрел на лес, на холмы и дорогу, убегающую от него навсегда.

Золотые облака стали красными. Небо налилось темной синью. Издалека едва-едва долетал запах реки и последних цветущих садов. Весна уже уходила. Зато ветерок изнутри города доносил из открытых окон запах только что испеченных сладких булочек с миндалем. На крыши, огненные под лучами заката, опускалась ночная тень, они гасли. Часы на главной башне пробили десять. В небе стали зажигаться и тут же падать первые звезды. Когда взошла молодая миндальная луна, повеяло наконец прохладой. До этого вечер был очень теплым. Дик набросил на плечи куртку, которую снял, чтобы лучше чувствовать дыхание своего последнего весеннего вечера.

Стражники постоянно находились рядом, отходя не дальше, чем на длину острой пики. Они боялись, как бы приговоренный не прыгнул со стены вниз, поэтому следили за Диком очень внимательно, не отвлекаясь на красоту заката и звезд. Молодой стражник осторожно подошел ближе.

— Два часа прошли. Вам пора возвращаться.

Дик обернулся.

— Почему не могу гулять всю ночь?

— Не положено.

— А рассвет мне встречать положено?

— Да, если вам угодно, — другой стражник был постарше, с менее растерянным лицом. — Прикажете разбудить вас пораньше?

— Да. Пожалуйста, — прибавил Дик, не желая казаться перед этими солдатами закованным в непроницаемую броню суровой надменности. Они и так считают, что он слишком важничает, не желая показать ни капли слабости. А ему тяжело разговаривать с ними. Хочется спокойно подумать, одному… а тут даже двери в камере нормальной нет!

— Можно ещё четверть часика побыть здесь? — попросил он.

— Не больше, — предупредил старший.

— Благодарю, — Дик вдохнул ночной воздух полной грудью. — Никогда не думал, что готовится к смертной казни так сложно. Столько посетителей и хлопот! А коронованные особы так живут каждый день…— он весело оглянулся на стражников: — Что бы сами пожелали на моем месте?

— Чтобы мама испекла мои любимые пирожки с рубленым мясом, — не задумываясь, ответил младший. Видимо, уже выбрал для себя ответ за время прогулки. — И чтобы не уходила… до самого конца.

— А вы?

— Свидание с женой, — буркнул старший. — Последнюю ночь. И роскошный стол, всяких там королевских яств заказал бы. И чтоб музыканты обязательно! А то моя, вечно ворчит, что на бал в ратушу и даже в дорогой трактир, где танцы, ее сводить не могу. Ни времени нет, ни денег… Вот, напоследок, устроил бы ей танцы, чтобы запомнила! — стражник хмуро умолк. После долгой паузы он спросил: — А чего вы на самом деле хотите, рыцарь?

— Жить, — Дик с улыбкой пожал плечами: — Чего же ещё? Но, вообще-то, хочу туда, — он кивнул за стены города, — на свободу. Если бы предлагали жизнь в клетке, спасибо, лучше не надо! Ну, идемте, а то вам влетит… — Дик бегом спустился по лестнице во внутренний дворик крепости. Стражники потащились за ним.

— Сдам пост и напьюсь до беспамятства, — шепнул старший младшему, когда они вернули приговоренного в камеру.

— А жена? — испуганно напомнил тот.

— Наплевать, пусть пилит! — с мрачной решимостью отмахнулся старший.

— А он, правда, опасен, даже один, — в суеверным страхе оглянулся на камеру младший. — Скажу капралу, что больше я туда не пойду.

— А завтра?

— Завтра пойду! Хочу сам всё видеть.

— Ну и дурак, — злобно процедил старший. — Насмотришься ещё, не последний!

— Сам ты олух! Он не такой, как все остальные. Я должен там быть до конца!

— Ты, что, его мамочка? — издевательски ухмыльнулся старший, намекая на последнее желание.

Молоденький гвардеец вспыхнул и схватился за оружие. Старший оттолкнул его двумя руками так, что часовой впечатался в стену, и сердито прошел мимо, в караулку, сдавать свой пост следующему тюремщику.

Дик знал единственный способ остаться сейчас в одиночестве и не видеть коридора и часовых — закрыть глаза. Он лег на деревянную лавку, заменявшую здесь кровать, и смотрел в стену напротив. Но и там двигались тени. Поэтому Дик сдался и прикрыл веки. Он понимал, что заснет, что время до рассвета промелькнет, как один миг, и ни о чем важном он так и не успеет подумать. Ну и пусть…

* * *

[1] (прим. Лины) Кто! Отец Вальдена, конечно! Господин защитник руководил протестами снаружи тюрьмы.

[2] (прим. Лины) Дик говорит, что старинное обслуживание смертников по классу «люкс» год от года упрощалось. Сперва перестали предлагать на выбор еду. Если сам не попросишь что-нибудь особенное, то роскошный ужин заказывался на вкус коменданта. Сменился тон. Стали более резко сообщать: «Перед смертью у вас есть право на то-то и то-то. Желаете?» Потом о правах уже приходилось напоминать самому или просить. Потом отменили прогулку. И, в конце концов, кроме священника и завещания прав вообще не осталось. Хочешь чего-то ещё — используй последнее желание. А позже отменили и визит хранителя души из-за того, что через них передавали оружие, деньги и вообще они могли оказать помощь в бегстве. Кроме того, под видом священников могли пройти сообщники приговоренного. Последнее напутствие стали получать прямо перед казнью, уже на эшафоте. Именно на таких условиях они вместе с Чарли ждали суда и казни. Не было никаких возможностей к бегству.