С утра город готовился к нападению. Но сколько дозорные ни всматривались в предрассветную мглу, в прозрачное ясное утро, в марево жаркого полудня… ничего не происходило. В городе устали ждать и решили, что до темноты штурма опасаться нечего. Но к двум часам дня дозорные с башен подали сигнал тревоги. На город наступали со всех сторон!

Поднявшиеся по тревоге солдаты гарнизона и горожане высыпали на крепостные стены. Завидев неприятеля, они поначалу разразились хохотом. На город наступали мальчишки! Но вскоре смех замер и сменился напряженным вниманием. В полной тишине, без криков и звона оружия вокруг города смыкалось кольцо. Дети города медленно шли на расстоянии видимости друг от друга. Их цепь приближалась. Каждый — слабый и безоружный. Но они синхронно двигались со всех сторон. Наконец дети встали цепью по краю крепостного рва. Они смотрели на город так, словно хотели взглядом разрушить стены. Солдаты замерли в растерянности. Они не могли стрелять в тех, кто не нападает и не угрожает, но мирными этих гостей вряд ли назовешь. Из леса послышался сигнал боевого рога. Трубили атаку!

Вокруг стен поднялся пронзительный свист. Никто никогда прежде не представлял, что обычный мальчишеский свист, который считают мелким нарушением порядка, бывает столь оглушительным. От него закладывало в ушах. Казалось, налетела буря. Свист длился всего секунд десять. Только затих его отзвук, город содрогнулся от пушечного залпа. Если представить, что одновременно стреляла сотня орудий, и то взрывы казались невероятными даже для привычных к грохоту пушек солдат.

Это мальчишки всего лишь синхронно швырнули по одному тяжелому камню в крепостной ров. Только эхо прокатилось и умолкло, снова раздался свист, на этот раз более долгий и сильный. Он снова сменился грохотом, от которого вода под стенами города бурлила и выплескивалась из берегов.

Те, кто продолжал смотреть, а не присел, закрыв уши, быстро поняли, что мальчишки рассчитались через одного. Половина из них свистела, половина швыряла камни, пока соседи переводили дух. Те, чья очередь получить передышку, подавали сигнал. Пока город сотрясал свист, вторая половина подбирала с края рва неизвестно откуда возникшие валуны и выходила на свою позицию. Закаленных в гвардейской муштре солдат удивляло, насколько четко и слаженно действуют юные мятежники. Когда прозвучало больше двадцати пяти водных залпов, кольцо вокруг города стало отступать так же безмолвно, как появилось. Восставшие скрылись в лесу.

Наблюдатели не видели, что происходило там, под покровом лесных ветвей. Но город трясло, как в лихорадке. До темноты ждали новой атаки. Едва стемнело, из леса снова появились огни. Теперь никто не сомневался, что это не звери, а люди. Армия мятежников. Вдоль опушки леса выстроились цепи факелов. Их становилось всё больше и больше. Они наступали. Скоро вся равнина вокруг городских стен полыхала огнями. Из леса с разных сторон постоянно слышался вынимающий душу волчий вой. Когда звучал рог, факелы двигались и умножались. Но что происходит, никто не понимал. Город почти всю ночь провел в огненном кольце. Огни перемещались, гасли, зажигались вновь, подвластные собственной загадочной логике. Сосчитать невозможно, но и без счета все понимали, их в десятки раз больше, чем детей.

Действительно, каждый мальчишка по первому сигналу вынес один зажженный факел. Потом, пока предыдущий ещё горел, на значительном расстоянии в землю втыкали новую палку, и так снова и снова. О погасших заботились девочки, заново обматывая их пучками просмоленной травы и поджигая. Но самое страшное испытание для осажденных и, как ни забавно, самое легкое для атакующих, ждало город на рассвете.

Дик велел своей армии убрать наполовину сгоревшие палки и укладываться спать в беспорядке, прямо перед крепостным рвом. Рассветное солнце осветило жуткую картину: равнина усеяна неподвижными телами детей города. Среди жителей началась истерика. Женщины кричали и требовали открыть ворота, чтобы проверить, что случилось с детьми. Городской совет и командир гвардии, естественно, запретили это делать, подозревая ловушку. Но правда в том, что никто достоверно не знал, что происходило ночью на подступах к городу. Часовым на стене тоже стало не по себе от этой картины, слишком напоминавшей поля после настоящих сражений. Но сейчас спали мертвым сном только дети, что совсем страшно. Нигде, как ни всматривались дозорные, не видно ни капли крови, ни торчащей стрелы или дротика. Иногда кто-то слабо шевелился, приводя наблюдателей в ещё большую панику.

Когда солнце скрылось за лесом, тихо протрубил рог. Дозорные сообщили, что видят движение напротив главных ворот. К городу шел один человек в темном рыцарском костюме. Он остановился напротив поднятого моста и ждал. На стенах точно так же ждали, что скажет глава восстания. А он долго молчал.

Дик прислушивался. По его расчетам с такого расстояния после столь мощной атаки уже можно услышать перебранку горожан с гвардейцами. И действительно до него долетели женские вопли и приглушенный шум за стенами города. Наконец он дождался, когда часовые сами спросили: «Что тебе надо? Что у вас творится, в конце концов⁈»

— Городской совет выйдет на переговоры? — поинтересовался Дик. — Надеюсь, вы помните наши требования. У вас есть ночь, посовещаться. Завтра на рассвете, в случае согласия, ждем городское посольство на опушке, — он показал большим пальцем за спину. — Если нет, будем продолжать войну.

Он сухо поклонился защитникам города и ушел, открывая спину их стрелам. То, что никто не попытался его застрелить и лишить армию мятежников главнокомандующего, означало только одно: город принял малолетний сброд всерьез. И почитает за лучшее соблюдать закон о переговорах. Выстрел в гонца означал бы войну без всякой пощады и бесчестие для города.

Посольство явилось. Все шестеро отцов города и несколько знатных граждан, без детей в лагере восставших, пешком направились к лесу, едва взошло солнце. Из солдат с ними шли двое молодых знаменосцев, безоружных и открыто улыбающихся, не тая своих симпатий к мятежникам.

Дик стоял один. Дети города поодаль прятались за деревьями. Посланники чувствовали их присутствие и внимание к себе, но не могли никого разглядеть.

— Закон о раннем совершеннолетии будет принят, — без долгих предисловий заверил глава городского совета. — Если уж Город, столица миров, то чем мы хуже, действительно… Всем детям города мы обещаем беспрепятственное возвращение домой.

— Дальше, — Дик видел, что старейшины мечтают на этих словах и завершить переговоры.

— Что, простите?

— Гарантии безопасности для участников восстания.

Глава совета смущенно развел руками:

— Помилуйте, это же дети! За кого вы нас принимаете, рыцарь, за людоедов? Пусть они только вернутся, их встретят с распростертыми объятьями!

— Кто? Тюрьма?

— Родители! Если б вы только знали, что у нас там творится, — доверительно понизил голос глава совета.

— Знаю. Нам нужны письменные гарантии безопасности. С печатью городского совета.

— Вы не верите слову отцов города?

— Вы пока его не давали, — невозмутимо заметил Дик.

— Хорошо, я клянусь чем только ни пожелаете, дети не пострадают! — глава совета торжественно поднял руку. Дик непочтительно засмеялся.

— Своим указом вы мигом сделаете их совершеннолетними, значит, формально, уже не детьми!

— Вы подозреваете столь изощренное коварство там, где его нет! — обиделся глава совета. Но Дик смотрел на его спутников. На лицах тех мелькнуло жестокое разочарование голодного зверя, мимо морды которого пронесли кусок мяса, а он не успел схватить. «Не прошло…» — вот о чем они думали.

— Хорошо, — глава совета достал из рукава готовую грамоту. — Вот постановление о помиловании восставших детей города. Мы при вас заверим его подписями и печатью. Этого достаточно?

— Нет. То же самое клятвой чести подтвердит каждый из вас.

Старейшины недовольно переглянулись. Глава совета решительно кивнул.

Когда поставили большую печать, Дик взял документ и отнес показать его своим советникам.

— Ваш герб?

— Похож, — пожал плечами Тавер, тот самый мальчишка с улицы, кто сомневался в благополучном исходе восстания. — Ты им веришь?

— Нисколечко! Но отступать некуда. Единственная надежда — родители.

— У кого они есть.

— Будем держаться вместе, как договорились, — Дик вернулся на поляну к посольству. — Что ж, господа заверили нашу полную безопасность словом чести и подписью при свидетелях. Дети города вернутся, если на подъемный мост их выйдут встречать родители, а не стража.

Старейшины, скрипя зубами, согласились на это, хотя понимали: волнений не избежать.

Но стоило объединенным семьям со слезами и нервными подзатыльниками, объятиями и укорами пройти ворота, как гвардия окружила толпу и потребовала выдать юных мятежников властям для примерного наказания. Многие родители отступили, дав дорогу солдатам. Другие с яростью защищали своих детей, крича, что никому их не отдадут. Их арестовали вместе с участниками восстания.

— Вы больше не можете считаться властью этого города, — заметил Дик главе городского совета. Тот, ухмыляясь, встал по другую сторону цепи гвардейцев, чтобы видеть арестованных. — Вы нарушили уговор.

— Отнюдь! Наш договор не имел силы, поскольку не заверен надлежащим образом. Большая печать не покидала здания городского совета. Посольство — всего лишь хитрость. Это война! Нет бесчестья в том, что мы оказались хитрее!

— Ясно. Клятва на словах тоже подлог? А, по-моему, просто подлость!

— Всех в крепость! — распорядился глава совета. — Мы продолжим переговоры в другой обстановке.

Участников восстания и тех взрослых, кто поддержал их, согнали во двор крепости и потребовали сдать оружие. Только Дик бросил на землю меч, остальные пришли без оружия, общая просветка это удостоверила. Арестованных пытались разделить на три части: взрослых отогнать отдельно и разделить мужчин и женщин. Мальчишки и девчонки без протестов разошлись в разные стороны, но взрослые женщины не собирались оставлять своих сыновей. С этого момента для гарнизона началась обещанная Диком адская жизнь.

Стоило десятку солдат сделать шаг по направлению к женщинам, все девчонки стали пронзительно визжать и выставили вперед согнутые пальцы, как когти. Матери быстро присоединились к ним. Они не только визжали, но и кричали угрозы солдатам и городскому совету, смысл которых сводился к «только попробуйте подойти!»

Комендант крепости закрыл уши и выскочил за стены, на главную городскую площадь.

— Женщины в бешенстве. Это хуже, чем разорить гнездо чаек или очутиться в пещере, полной летучих мышей. Прикажете применить оружие?

Глава совета поморщился:

— Избавьтесь от них поскорее, это не столь важно. Отпустите всех девчонок и женщин по домам, они успокоятся.

— Боюсь, те, у кого здесь сыновья, не уйдут, — усомнился комендант.

— Отдайте им детей. У вас останется ещё больше сотни мальчишек!

— Слушаюсь! — комендант бегом вернулся во двор крепости. — Убирайтесь отсюда! — громыхнул он зычным командным голосом. — Проваливайте! Остальных — в подвал!

Солдаты не могли орудовать пиками, как обычно. Они рисковали убить преступников. Поэтому, вооружившись хлыстами, они оттеснили тех, кто не хотел идти по домам, к вратам крепости. Остальных удалось отвести в нижнюю камеру. Она занимала весь подвал. К потолку поднимались массивные каменные опоры, но разделяющих стен там нет.

— Остыньте! — запыхавшиеся солдаты закрыли тяжелую железную дверь. — Сегодня будете спать без ужина.

Им ответило насмешливое улюлюканье. У каждого мальчишки в карманах лежал скромный запас деревенской еды: хлебные лепешки, яблоки, кленовый сахар. В углу камеры крошечная загородка для умывания. Очередь в эту каморку растягивалась на несколько часов, но там постоянно есть вода, кран в стене. Умереть от жажды мятежникам не грозило, даже если их вовсе не станут кормить, «пока не поумнеют».

Разделив припасы на три части, чтобы осталось на завтра, дети города и два десятка родителей и старших братьев отметили возвращение.

— Что теперь будет? — спросил Арти-трубач.

Все участники восстания снова собрались вокруг Дика, так же, как собирались в лесу. Взрослые настороженно слушали, но не приближались. Для детей эти последние дни оказалась очень похожи на школу. Но никогда ещё они не учились столь прилежно.

— Нас слишком много, — сказал Дик. — Отцы города, особенно глава совета, очень хотели бы примерно наказать каждого, но не могут оставить город совсем без детей. Девчонок уже отпустили, и от нас скоро останется десяток-другой, вряд ли больше.

— Выберут главарей, — со знанием дела подтвердил Тавер. — Остальным всыплют по дюжине плетей и гуляйте!

— Возможно, — кивнул Дик. — Но это займет много времени. Их задача разделить нас, чтобы снова сделать покорными, маленькими и одинокими в окружении взрослых. На допросы, уверен, будут таскать по одному. И на площадь всех вместе не выведут. Тавер прав, им нужны главари. Со мной ясно, но я чужак. Думаю, на всех будут давить, чтобы назвали имена зачинщиков мятежа. Остальных отпустят. Даже без публичного наказания, чтобы острее чувствовали себя предателями. Это и к вам относится! — обернулся он в сторону родителей. — Своих не отправите к палачу, это все понимают. А чужих?

— Допрос в крепости дело серьезное, — хмуро заметил один из старших мужчин. — Думаешь, они устоят? — он скептически обвел взглядом кружок мальчишек.

— Моя воля, выгнал бы вас из камеры за такие слова, — усмехнулся Дик. — Но что взять со взрослых! Сами не боитесь сломаться?

— Боюсь, — отозвался мужчина и многие из родителей поддержали его. — А ты настолько в себе уверен?

— Абсолютно! — невесело откликнулся Дик. — Думаю, на меня даже времени тратить не будут. Первыми заберут тех, кто кажется им послабее. А вам потом каждому скажут, что ваш сын всеми назван главным зачинщиком наравне со мной, и единственный способ спасти его, указать на других.

— Что же делать? — Бартен, которому уже исполнилось шестнадцать, не мог бросить двух младших братьев, только поэтому оказался в лесу.

— Так ведь под стенами города была игра, — сказал Дик. — Настоящая война начинается здесь…

Узнав новый план действий, мальчишки до поздней ночи обсуждали его подробности между собой. Взрослые недоверчиво качали головами, но не спорили. У них-то вовсе нет никакой идеи и, по здравому размышлению, им казалось, что если Дик хоть наполовину угадал мысли отцов города и приказы, отданные коменданту крепости, выхода нет.

Утром в камеру двумя стройными рядами по четыре человека прошагал тюремный конвой. Они хотели увести одного из арестантов на допрос, но через четверть часа вылетели из подвала ни с чем. Вторую попытку предприняли уже двадцать стражников с хлыстами. Они тоже не смогли выполнить приказ. Третья попытка провалилась ещё позорнее. Солдаты вообще не смогли войти в камеру. Арестанты их не впустили. До вечера солдаты пытались прорваться. Увещевали, угрожали… всё без толку.

Глава городского совета и командир гарнизона пришли в бешенство, когда комендант крепости доложил обстановку.

— Неслыханно! — возмущался глава совета. — Вы исправно служили на этом посту много лет, а теперь не можете справиться с несколькими детишками? И где, в тюремной камере? Невероятно!

— Можете смеяться, господин глава, — отвечал комендант. — Но это не дети. Они не ведут себя как дети. Это маленькие чудовища, неподвластные голосу разума.

— Бросьте, комендант! — перебил его командир гарнизона. — Отвечайте прямо, почему вы не смогли взять какого-то мальчишку из камеры?

— Советую вам попробовать самому, — огрызнулся комендант. — Тогда я с удовольствием задам вам тот же вопрос!

— Отлично! — потер руки глава города. — Предлагаю вам заключить пари на бочонок эля.

— Готов! — главный гвардеец самоуверенно пожал руку коменданту тюрьмы.

На следующий день уже он в ужасе докладывал обстановку городскому совету в полном составе.

— Никогда такого не видел, — растеряно бормотал он. — Так ведут себя хищные самки, если у них забирают детенышей, но чтоб дети…

— Почему вы не смогли взять кого-нибудь из камеры, дракон вас сожри! — в ярости стукнул кулаком по столу один из старейшин.

— Только мы вошли, мальчишки сбились в плотную кучу и стали кружиться. Они держались друг за дружку, кусались, царапались, и солдатам не удавалось схватить одного. В руку каждого их моих подчиненных мгновенно впивались десятки рук. А когда казалось, что кого-то мы вытащили из круга, это неизменно оказывался Дик. Вы же приказали его не трогать.

— Он главный зачинщик! Вы должны убрать его из камеры, тогда у остальных не будет вожака!

— Мы пытались, но тогда все набрасывались на нас, это ещё хуже. Держать преступников в повиновении обычно помогает только угроза смерти. А мы не можем убивать детей!

— Вы что, не могли разогнать их хлыстами? Разлить водой?

— Пытались. Со звериным визгом они ринулись врассыпную. Мы все разом погнались за ближайшим мальчишкой, надеясь загнать его в угол и схватить. Но тут же эта толпа налетела на нас, сбила с ног…

— И что?

— Снова разбежались. А Дик и взрослые мужчины стояли в стороне и смеялись. Но стоит понадобиться их силе, как они заодно с этими. Солдаты уже самой двери подвала боятся. Стоит одному открыть окошко, проверить, что происходит, как сквозь решетку к нему тянутся цепкие руки или плещет вода. Они отобрали у нас ведро, и комендант предупредил, что даже обыск толком провести не удалось, возможно, у них есть опасные острые предметы! Войти к ним, это всё равно что оказаться в клетке с десятком разъяренных медведей! Они орут все хором, начиная с глухого рычания, которое нарастает всё громче, а потом переходит в визг. Или мычат сквозь зубы, встанут цепями, держась за руки, и раскачиваются в разные стороны, как волны или змеи перед броском. Мои люди не выдерживают и бегут. А ведь это солдаты, закаленные не в одной осаде! Мы пробовали применить хитрость. Вызывали детей по именам, говоря, что к ним пришли посетители. На вопрос, кто из них такой-то, все в один голос кричат: «Я!» — и не трогаются с места, а хохочут над нами.

Это всё творится только если заключенным хочется развлечься. Если у детей нет настроения играть с нами, они попросту не впускают солдат в подвал. Мы пытались пробить дверь тараном, сделали больше двадцати попыток, но двери в крепости сделаны на совесть, это во-первых. А во-вторых, что будет, если она соскочит с петель? Этот сброд хлынет наружу и захватит караульные помещения⁈ Господин глава совета, больше так продолжаться не может. Уж не говорю о том, что творится за стенами крепости. Большинство женщин города день и ночь требуют отпустить арестованных. Сил у них хватит до конца света, они дежурят посменно, а наши душевные силы, честно говоря, на исходе. Это ведь всего третий день! Что же будет потом?

— Мы тоже слышим крики в зале совета, — сочувственно вздохнул глава. — Вы должны любой ценой вытащить оттуда одного мальчишку, любого! Когда через несколько часов вы вернете его полумертвым, остальные поймут, кто хозяин положения, и станут благоразумнее.

— Мы сделали всё возможное, — твердо ответил командир гарнизона. — Они не отдают никого. Упавших под ударами хватают руки сообщников. Те, кто сильнее, нарочно рвутся вперед и вырывают у солдат хлысты. На нас они не нападают, заметьте! Но приходится признать, что все вместе они слишком сильны и опасны.

— Придется не давать им еды, пока не ослабеют настолько, что их можно будет схватить, — сказал один из отцов города. — Это правило любой осажденной крепости.

— Морить детей голодом? Вы с ума сошли! — сквозь зубы процедил глава совета. — Мы не под стенами вражеского гнезда, а внутри него! Вы хотите настоящего бунта? У нас есть один выход: уменьшить число арестантов. Оставить двадцать зачинщиков, лучше тех, у кого нет родителей. Но и несколько домашних мальчиков для лучшего усвоения урока следует наказать. Сейчас просмотрите списки, выберите главных сообщников Дика. Лишних деток и родителей отпускайте. А его — сюда, к нам.

— А если они не пойдут по домам? — спросил комендант.

— Пойдут. Он им не позволит остаться. Этот негодяй разбирается в военной тактике! Но и он всего лишь ребенок… — глава совета сложил руки «звездой», палец к пальцу, вздохнул и задумчиво устремил взгляд в окно…