Сегодняшняя ночь — это сплошной взрыв эмоций, и ситуация, сложившаяся передо мной — это последнее, чего я ожидала.

— Я был неправ, — говорит он.

Я поднимаю голову и смотрю на папу с затуманенными глазами. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Ни когда он проиграл в чемпионате, ни когда сломал ребра, и уж точно не когда умер его отец. Никогда.

— Я обдумывал то, что ты мне сказала, и начинаю понимать, что ты чувствуешь. Ты не приз, который нужно выиграть, Саммер. Ты — человек, моя дочь, и тебе нужна моя любовь так же, как мне нужна твоя.

Я делаю глубокий вдох, стараясь держаться. Я вспоминаю все, что мой психотерапевт разрешил мне практиковать с ней.

— Ты прав. Это не нормально, папа. Ты относился ко мне как к последнему приоритету, как будто хоккей значил для тебя гораздо больше, чем я когда-либо могла.

Он морщится, но позволяет мне продолжать.

— Иногда я думаю, нравится ли мне вообще то, что я делаю, или это все для того, чтобы насолить тебе. Плавание? Я занималась им, потому что ты хотел, чтобы я была на льду. Психология? Я погрузилась в свои книги, потому что привлечь твое внимание казалось невозможным, и я перестала пытаться.

— Я понятия не имел, что ты так думаешь.

— Потому что тебе никогда не было дела, чтобы спросить! — я не могу сдержать свой голос. — Я не могла дождаться, когда уйду из дома, чтобы не видеть твоего разочарования каждый раз, когда ты смотришь на меня.

— Разочарование? С чего бы мне разочаровываться в тебе?

— Потому что я перестала кататься на коньках и играть в хоккей. Я перестала заботиться о том, что ты любил больше всего на свете.

— Это моя вина. Я знал, что что-то не так, но не удосужился спросить тебя. Когда ты сказала, что думаешь, что мы считаем тебя ошибкой, это сломило меня, — он издал дрожащий вздох. — В восемнадцать лет, когда мы узнали, что ждем ребенка, наши родители были в бешенстве, а мы — в ужасе. Но все это не имело значения, когда я увидел тебя. Я даже не представлял, что могу полюбить что-то больше, чем хоккей. Конечно, была твоя мама, но потом появилась ты. Милая кареглазая девочка, которая называла меня Дада.

Мне приходится моргать, чтобы не разрыдаться.

— Что касается твоих сестер... Я люблю всех своих детей одинаково. Но ты, Солнышко, ты — мой первенец. Моя малышка, которая научила меня, что такое быть отцом.

Я не могу сдержать слезу, которая скатывается по моей щеке.

— Я полюбил тебя в тот момент, когда держал на ладони, и это никогда не изменится, малышка.

Это те слова, которые я так хотела услышать. Они вылились на меня, как первые капли дождя в засуху.

— Но, когда со мной подписали контракт, я должен был играть, чтобы обеспечить свою семью. Мой сезон новичка был тяжелым, но твоя мама держала нас вместе. После этого это было похоже на зависимость. Я жил и дышал хоккеем. Лига отличалась от всего, чем я когда-либо занимался. Тогда твоя мама и пригрозила, что уйдет от меня.

Это откровение поразило меня.

— Что?

— Она увидела, насколько ты была обделена вниманием. Как она была обделена вниманием. Моя семья ускользала от меня, но все происходило так быстро, что трудно было устоять на ногах.

— И тогда ее родители вернулись в ее жизнь?

Я помню, как познакомилась с Нанной и Нанни. Отца не было рядом, а мама постоянно находилась в состоянии стресса. Их поддержка как будто сняла с нее груз. Я не знала, что мне не хватает бабушки и дедушки, но теперь я ни за что на свете не променяю их любовь.

Он кивает.

— К тому времени, когда я заземлился, нам с твоей мамой стало лучше. Но я не мог понять тебя. Я думал, что мы могли бы разделить нашу любовь к хоккею или катанию на коньках, но ты так быстро меняла направления, что я не знал, что делать.

— Я не хотела конкурировать за твое внимание.

Он кивает, адамово яблоко покачивается, а серые глаза смягчаются.

— Все эти денежные дела? Я благодарна, но ничего из этого не дало мне тебя.

Слезы падают ручьем.

— Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, Саммер. Мне жаль, что я не показывал этого последние несколько лет или что я казался осуждающим. Я бы хотел, чтобы ты каталась на коньках, но я не могу принуждать к страсти. Твоя страсть — это психология, и я горжусь тобой за все, чего ты добилась. Искренне, — он вытирает лицо, красные глаза полны решимости, когда он берет меня за руку. — Я не заслуживаю твоего прощения, но позволь мне его заслужить, пожалуйста.

Искренность его голоса разрывает мне сердце. Я не знаю, прощаю ли я его, но от того, что я говорю ему о своих чувствах, становится легче. Мой психотерапевт был бы очень горд.

Я киваю, и его лицо озаряется таким ярким светом, что можно подумать, будто он снова выиграл Кубок Стэнли.

— Ты хочешь завершить ужин?

— Думаю, я хочу побыть наедине с Эйденом.

Он понимающе кивает, но я не упускаю намека на разочарование в его глазах. Он встает.

— Ты любишь этого мальчика?

— Очень, — говорю я, шокируя себя. Но я действительно, действительно люблю его. Думаю, я и сама это давно знаю. Мое сердце кажется таким полным, что может разорваться.

— Капитан хоккейной команды, да?

— Даже не говори.

Он сдерживает смех, и я закатываю глаза, подавляя улыбку.

Мы находим Эйдена и мою маму на палубе. Она смеется, когда он ей что-то рассказывает, только то, насколько он красив в своем костюме. Он так контрастирует с обычными обтягивающими футболками и хоккейной экипировкой, что меня охватывают волны тепла от одного только его милого взгляда.

Его рука переплетается с моей. Мои глаза все еще опухшие, но слезы давно ушли. Теперь я думаю только о вопросе, который задал мой отец, и о том, как легко я дала ему ответ.

Но сейчас, когда я стою рядом с Эйденом, эти слова словно стали тяжестью на моем языке.

Его губы прижимаются к моему виску.

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, — я опираюсь на его руку.

Он изучает мое лицо, чтобы успокоить себя. Перед тем как мы уходим, он обещает моей маме еще один ужин, и я смеюсь над его наивностью. Когда мы садимся в машину, он включает музыку и везет нас домой, держа одну руку на моем бедре, а большим пальцем делая успокаивающие движения по моей коже. Он ничего не сказал за всю поездку, и я понимаю, что он пытается дать мне свободу, но я не могу не чувствовать себя неловко.

— Если ты сейчас убежишь, я не буду тебя винить, — говорю я, нарушая молчание.

Эйден бросает взгляд на меня, затем возвращается к дороге, поджав челюсти.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ты только что видел это дерьмовое шоу. Никто не хочет быть привязанным к этому.

Он качает головой, но молчит, пока мы не въезжаем на его подъездную дорожку. Он глушит машину и поворачивается ко мне лицом.

— Рассказывая тебе о своих родителях, я впервые за много лет заговорил о них.

Я колеблюсь.

— Почему?

— Я боялся испытать те эмоции, которые меня охватят, если я это сделаю. Но с тобой это выглядело почти терапевтически, как будто мне не нужно нести этот груз в одиночку. Я могу поделиться своими воспоминаниями, чтобы не было ощущения, что моих родителей больше нет.

— Потому что они не ушли, Эйден. Твои воспоминания сохраняют их жизнь, и когда ты делишься ими со мной, я хочу, чтобы они сохранились и для тебя.

Его яркая улыбка расплывается.

— Разве ты не видишь, как мне повезло, что у меня есть ты?

В моей груди вспыхивает фейерверк. Когда он так смотрит на меня, я забываю обо всех своих проблемах, и мне хочется увидеть себя его глазами. Тогда, возможно, я смогла бы стать той самой версией себя.

Он берет меня за руку.

— Как бы я ни любил твое тело, твой ум превосходит все. Я не могу понять, как такой потрясающий человек может быть связан в одно человеческое существо. Ты делаешь все намного ярче, Саммер, и меня сводит с ума, что ты этого не видишь.

Я опускаю взгляд на наши переплетенные руки.

— Ты говоришь так, будто я идеальна.

— Для меня ты идеальна. Ты красивая, сильная, добрая и настолько заслуживаешь любви, что я надеюсь, что смогу доказать тебе это в этой жизни. Потому что для меня ты просто идеальна.

Каждое его слово — это то, что я хочу сказать ему в ответ. От его совершенства я снова и снова теряю дар речи. Это чувство настолько сильно, что тяготит меня.

— Как ты можешь быть так в этом уверен? — моя грудь наполняется сырыми эмоциями, которые царапают мне горло.

— Потому что я люблю тебя, — говорит он, и я замираю. — Любой бы это понял. Им достаточно одного взгляда на меня, когда ты входишь в комнату, чтобы понять это. Я люблю тебя, Саммер, — его большой палец гладит мою щеку, и когда он прикасается ко мне, я чувствую себя как один из тех лавовых тортов, из центра которых сочится теплый шоколад. — Я хочу делать все с тобой, и я хочу, чтобы ты делала все со мной.

Я смаргиваю слезы.

— Звучит по-собственнически.

— Так и есть, — он берет меня за куртку и приникает к моим губам. — Ты и я, Престон. Только так я хочу.

Вот что раскалывает центр моей груди и позволяет реке теплого меда течь сквозь нее. Этот чертов парень. Он до смешного привлекателен и мил. У меня не было ни единого шанса.