У вас что, кладбище?

Алистер мгновенно берет все под контроль:

— Каспиан, возьми миску с водой и все свечи, какие найдёшь. Мик, нам нужна соль из кладовой, перья из старых подушек наверху и камни. Возьми их с кладбища.

— У вас что, кладбище? — выдыхаю я, мозг отказывается понимать.

Он улыбается, снисходительно:

— Ты еще спрашиваешь?

В доме начинается суета: скрипят ящики, гремят двери, шаги гулко разносятся по коридорам. Все, кроме меня, носятся туда-сюда. Я сижу и смотрю в камин. Поленья оседают с мягким шипением, будто сам дом ждёт вместе со мной.

«Я выхожу с фонарями искать саму себя», — писала Эмили Дикинсон. Я цепляюсь за эту фразу в редкие минуты одиночества, думая, кого или что, мне предстоит найти: будущее или прошлое.

Я перемещаюсь туда, где раньше сидел Каспиан во время нашей партии в «Монополию». Его рисунок лежит лицом вниз. Я переворачиваю лист и встречаю свой собственный взгляд. Он нарисовал меня смеющейся: приподнятые щеки, блестящие глаза. Я провожу пальцем по линии улыбки. Узнаю ее. Эту девушку. Ту, что смеялась за семейным ужином громче всех. Ту, что целовала родителей на ночь. Невероятно, но факт: в доме, полном чудовищ, я была счастлива.

Эта истина выведена на бумаге уверенными штрихами.

Рука Алистера ложится мне на плечо, мягко встряхивает.

— Пойдем наверх. В мою спальню.

Даже после всего случившегося мой мозг оживляется. Сейчас я увижу, где спит Алистер. Где он делает… прочие вещи.

Он берет меня за руку, переплетая пальцы. Пока мы поднимаемся по лестнице, я замечаю, что мы одни. Ни Мика. Ни Каспиана.

Будто прочитав мои мысли, Алистер усмехается:

— Тихо без них, правда?

— Ага. Я даже немного скучаю, — признаюсь, уголки губ тянутся вверх при мысли о грубоватом, неукротимом Мике и тихом, печальном Каспиане. Мне страшно от того, что ждет впереди, но спокойнее от мысли, что они будут рядом.

Мы словно ножки одного стола, понимаю я. Чтобы устоять, нужны все трое.

Пальцы Алистера сжимают мою ладонь, ледяные, и я невольно вздрагиваю.

— Брр, — говорю я, — напомни купить тебе перчатки на Рождество.

Он тихо смеется:

— Я просто остужаю себя. Для тебя.

— В каком смысле?

— Это моя обычная температура. Ведьмы во время пробуждения становятся горячими. Иногда, — его взгляд скользит к моему, потом отводится, — они сгорают.

Я сглатываю, чувствуя, как опускается живот. Он говорит буквально.

— Но раньше, когда я касалась тебя, ты был теплым?

— Я могу заставить свои клетки вибрировать, вырабатывая тепло. Так же, как могу приказать сердцу биться или легким дышать.

— А ты… не обязан это делать?

— Нет, — просто отвечает он. — Я мертв. Уже давно.

Я пытаюсь скрыть потрясение, но выходит плохо.

— Как?..

— Расскажу как-нибудь потом. — На лице появляется грустная улыбка, будто он все еще тоскует по тому, кем был. Потом он поднимает наши сцепленные руки и прижимает губы к моим пальцам прохладным, сухим поцелуем. — Сегодня, ведьмочка, все о тебе. Сегодня твой день рождения.

Мой день рождения.

И подумать только, все эти годы я жила, не зная даже настоящей даты своего рождения.

Мы достигаем верхней площадки лестницы. Я замедляю шаг, не спешу к цели. Внизу громче тикают часы. Над головой покачивается люстра, кристаллы звенят, отбивая время. Я жду, что Алистер поторопит меня, напомнит, что до полуночи осталось меньше часа. Но нет. Он позволяет мне задержаться. Дарит эти несколько минут, чтобы перевести дух, принять то, что будет дальше.

— Ты когда-нибудь делал это раньше? — спрашиваю я, теребя край свитера.

— Спал с ведьмой? — уголок его губ изгибается. — Да, случалось.

Я закатываю глаза — нарочно понял не то.

— Я живу давно, — добавляет он с тенью усталости. — За это время… многое было.

— Но саму инициацию ты проводил?

— Нет. Видел, но не участвовал. В одних ковенах устраивают целые торжества — юные ведьмы пробуждаются на виду у всех. В других делают это тайно, особенно те, кто охотится за Клеверной Ведьмой.

— Ты правда думаешь, что я — она? А если нет? Если у меня окажется одна стихия, или вы ошиблись, и я просто… я? — я черчу носком по полу, сердце бешено колотится.

Он берет меня за подбородок, заставляя встретиться взглядом с глазами цвета зимнего неба:

— Слушай, Мэдисон. Ведьма ты или человек. С одной стихией или с тысячей. Это не имеет значения. Ты уже совершенна — сейчас, и в том, кем станешь. Не пытайся быть кем-то другим. — Он подходит ближе, взгляд медленно опускается к моим губам.

Я вспоминаю тот миг на диване, как тогда отдала бы душу дьяволу за его поцелуй. Тогда я не знала, кто он. Не знала, кто я. А теперь, когда все открыто… чувствую ли я то же самое? Решение приходит мгновенно.

Я кладу ладони ему на плечи, встаю на носки и целую.

Его губы, как и руки, холодные, сухие и все же они воспламеняют меня. Жар пронзает тело, яркий, острый. Электричество искрит по нервам, волосы встают дыбом, по коже бегут мурашки, жар оседает внизу живота. Я стону, когда он углубляет поцелуй, мягко направляя мою челюсть пальцами под подбородком. Мои руки зарываются в его волосы, тянут пряди, и мы тонем — все глубже, все жаднее. Боже, для существа, чья природа — тьма, он горит ярче огня. Когда мы наконец отрываемся, я задыхаюсь, по телу вибрирует тихая, сладкая нота желания.

Алистер прижимает лоб к моему.

— Не дождусь, когда встречу тебя, Мэдисон. Всю тебя.

Для мертвеца он странно бездыханен.