Дико

— Что? — писк срывается с моих губ, и я вскакиваю с дивана, будто меня ужалила оса. Только это не обычная оса, с жвалами, когтями и способностью растворяться в воздухе. Спина ударяется о стену, ладони распластаны, будто я могу удержать их одной лишь паникой.

Мик поднимает руки, умиротворяюще:

— Тише, милая. Никто тебя не тронет. — Его улыбка исчезла, но жар в глазах остался. Даже усилился. Голод, страх, возбуждение — все сплелось в одно, неотделимое чувство.

Алистер поднимается медленно, как расправляющийся змей, как просыпающийся хищник. Его взгляд — сталь, направленная в Мика.

— Ты не имел права говорить ей. Не так, — он указывает на меня. — Мэдисон сама решает — сколько и когда.

Мик напрягается, плечи расправляются.

— Ей нужно знать. Посмотри на нее. Она уже искрит.

— Довольно, — рявкает Алистер. Слово режет воздух. Его присутствие так велико, что на миг мне кажется — пламя в камине наклоняется к нему, будто живое и готовое повиноваться.

Я дышу судорожно. Воздуха не хватает.

Каспиан стоит у угла дивана, внешне спокоен, но глаза у него светятся, тускло, зловеще.

— Мэдди, — говорит он мягко, будто обращается к напуганному зверьку. — Все не так ужасно, как звучит. Инициация нужна, чтобы заякорить твою силу. Без нее она разорвет тебя изнутри.

Я сильнее вжимаюсь в стену, мотая головой так яростно, что перед глазами плывут тени. Снаружи гремит гром — удар за ударом.

— Нет. Нет-нет. Даже не надейтесь. Я не… — смех вырывается визгливый, истеричный. — Я не собираюсь участвовать в какой-то извращенной монстр-оргии. Вы все, кажется, совсем поехали!

Глаза Алистера смягчаются, но голод и напряжение в них остаются. Голос понижается, становится почти нежным:

— Мы не заставим тебя. Но я боюсь, что будет, если ты откажешься.

Он идет ко мне через комнату. Останавливается прямо передо мной и поворачивается к остальным — спиной ко мне, как живая стена из ярости и силы. В его голосе шипение, когда он произносит:

— Я сделаю это. Вы двое — не подходите.

— Нельзя, — спокойно возражает Каспиан, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки. Его хладнокровие пугает сильнее, чем безумие Мика или ярость Алистера. — Она слишком сильна. Один не удержишь. Нужно трое.

Из груди Алистера вырывается низкое рычание. Руки за спиной, он начинает шагать взад-вперед, точно в клетке. В отблеске огня я замечаю вспышку клыков.

— Должен быть другой способ, — рычит он.

— Нет, — отвечает Мик, без тени шутки. — Прислушайся к дому. К буре.

И правда, гром грохочет так, что стены дрожат. Дом содрогается, будто сейчас развалится на части. С потолка сыплется штукатурка, оседает на моих волосах, на ресницах. Люстра качается, словно петля. Сердце бешено колотится, будто хочет вырваться.

Даже Каспиан, вечный невозмутимый Каспиан, выглядит потрясенным.

— Она должна пробудиться до конца своего девятнадцатого дня рождения. Врата закроются в полночь, — его голос становится хриплым, низким. — Время уходит.