Вечер в ресторане уже почти выдохся. Основной зал шумел где-то далеко, за несколькими дверьми, приглушенно, будто это происходило в другом здании, а не на первом этаже. В кабинете Вахтанга Отаевича было тихо. На длинном столе под зеленоватым абажуром стояла бутылка «Боржоми», большое блюдо с виноградом, персиками и крупными грушами, пепельница из темного стекла и раскрытая папка с какими-то бумагами. Сам Вахо, развалившись в мягком кресле, сидел во главе стола и лениво чистил маленьким ножичком персик, аккуратно снимая мохнатую кожицу длинной спиралью.

В дверь коротко постучали.

— Заходи, Саша, — не поднимая головы, сказал он. — Чего ты мне там воздух портишь под дверью.

Фрол вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился у стола.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, если ты пришел не с плохими новостями. — Вахо, наконец, поднял глаза на вошедшего. — Садись. Минералки будешь? Или, чего покрепче?

— Нет, спасибо. Я ненадолго.

— Ну, раз не надолго, значит, точно не просто так пришел, — вздохнул Вахо и кивнул на стул сбоку. — Рассказывай.

Фрол сел не сразу. Несколько секунд постоял, будто еще раз прокручивая разговор у себя в голове, потом все же опустился на стул.

— Есть одна вещь по Ивану. Думаю, вам лучше знать ее сейчас.

Вахо перестал чистить персик. Не насторожился открыто, но взгляд у него сразу собрался.

— А что с Ваней?

— Ничего плохого. Но есть непонятные для меня вещи. Ваня — мой старый боевой товарищ, и моя кандидатура, я отвечаю за него…

— Ну так не крути хвостом, Саша. Не девка на выданье. Говори прямо.

Фрол кивнул.

— Наш человек, который живет рядом с матерью Юры Костылева, несколько раз видел Ивана у ее дома. И он не мимо проходил. Подъезжал, заносил продукты, сидел у нее по часу, иногда больше. Делал это тихо. Без шофера, без ребят, сам.

Вахо молча посмотрел на него, потом положил ножичек рядом с тарелкой.

— И давно?

— Уже какое-то время. Я не говорил, сначала хотел сам понять в чем дело.

— Хм.

Вахо откинулся на спинку кресла, потер большим пальцем нижнюю губу и задумчиво уставился в стол.

— Интересно, — наконец сказал он. — Наш Ваня, выходит, не только Москвой дышит.

— Именно.

— А просто так он бы чужой матери сумки таскать не стал, — медленно произнес Вахо. — Не из той он породы. Жалостливости в нем ровно столько, сколько надо. Не больше.

Фрол промолчал. Вахо кинул взгляд на бутылку, налил себе минералки, сделал глоток и поставил стакан обратно.

— И это мне сейчас совсем не нравится, — сказал он уже жестче. — На Ване сейчас слишком много висит. Москва через него идет. Охрана на нем. Половина моих тамошних дел идет через него и его парней. И связь с Потаповым тоже сейчас на нем держится.

Он прищурился и зло усмехнулся.

— А Потапов, между прочим, в последнее время что-то быстро звездой себя почувствовал. Раньше понимал, где его доля, а где чужая земля. А сейчас уже начал многое себе позволять. Разговаривает так, будто это он мне в Энске воздух дает, а не я ему жить спокойно позволяю, и от своих щедрот отстегиваю долю немалую.

Фрол едва заметно кивнул.

— Я потому и пришел. Сейчас вокруг Ивана сюрпризы совсем ни к чему.

— Хорошо, — тихо сказал Вахо. — Дальше.

Фрол положил мощные ладони на стол.

— Это еще не все. Я сначала сам не придал этому нужного значения. А потом, когда всплыл Юра и его мать, один старый хвост встал на место.

— Какой еще хвост?

— Три с половиной года назад. После той истории на даче, где легли Земеля и его люди, перед тем как прийти к нам, Ваня искал одного молодого парня.

Вахо посмотрел на него уже внимательнее.

— Так.

— Искал в Москве. В районе Новогиреево. По его словам — парень работал дворником на Сталеваров. Я это тогда запомнил потому, что сам не понимал, зачем Ване понадобился какой-то дворник.

— Он тебе так и сказал?

— Не все сказал. В общих чертах обрисовал, что случилось там на даче. О парне том странном упомянул, которого хотел найти… Искал он дворника в районе Новогиреево. Мне тогда это особо не интересно было… Другие важные дела были.

Вахо чуть склонил голову набок.

— А сейчас ты полез проверять?

— Полез. Уже потом, когда узнал, что Иван заглядывал к матери Костылева. Проверил несколько ЖЭКов в тех краях, там подняли бумаги. На Сталеваров действительно числился дворник — Юрий Костылев.

В кабинете повисла тишина.

Вахо не шевелился несколько секунд. Потом очень медленно взял кусочек персика, но есть не стал, а просто покрутил его на вилочке.

— То есть, — спокойно сказал он, — ты сейчас мне говоришь, что тот самый парень с дачи, который положил троих на даче и Юра Костылев — один человек?

— Возможно.

— Насколько возможно?

— Настолько, насколько можно быть уверенным без прямого признания Ивана. — Фрол выдержал его взгляд. — Слишком много совпадений. Район. Улица. Работа. Возраст. То, как Ваня потом искал парня. И то, что он приходил к его матери…

Вахо отложил вилку.

— Продолжай.

— После того вашего разговора с Юрой в кабинете, Ваня сам подошел ко мне и спросил, кто такой этот парень. Не по вашему делу спросил, а именно так, будто его самого это крепко задело. Тогда я решил, что он просто заинтересовался. Теперь понимаю — он тогда узнал его, или подумал, что узнал.

Вахо медленно кивнул, а потом вдруг коротко усмехнулся себе под нос.

— Вот даже как.

Фрол ничего не сказал.

Вахо встал, подошел к окну, оттянул край шторы и посмотрел в темноту двора. За стеклом желтели фонари, у черного входа стояла чья-то машина, ветер раскачивал ветви деревьев.

— А ведь именно Ваня тогда сидел за стеной со стволом на страховке, — сказал он, не оборачиваясь.

Фрол приподнял глаза.

— Да.

— И Юра сидел у меня в кабинете. Передо мной. — Вахо отпустил штору. — Если бы они вдвоем хотели сделать что-то плохое, момент был почти идеальный. Один передо мной. Второй за стеной со стволом. Лучше случая не придумать.

Он обернулся.

— Но они ничего не сделали.

— Да.

— Значит, если между ними и есть связь, то она не против меня.

Фрол чуть помедлил.

— Скорее всего.

— Скорее всего, — передразнил его Вахо без злости. — Ты сегодня скупой на слова, Саша.

— Потому что здесь лучше недосказать, чем добавить враньем.

— Это верно.

Вахо вернулся к столу, сел и какое-то время молчал. Потом посмотрел на Фрола уже без насмешки.

— Что ты сам думаешь?

Фрол пожал плечами.

— Думаю, между ними старый долг, или старая тайна. Что-то очень личное. Такое, о чем Ваня не захотел говорить ни мне, ни вам. И не потому, что крыса. Если бы он решил играть против нас, мы бы это уже почувствовали. Но и просто так, он это держать не стал бы. Значит, там что-то серьезное.

— Да, — тихо сказал Вахо. — Ваня не крыса. Я бы уже понял, будь это иначе…

Он снова взял ножичек и стал чистить уже грушу, так, будто мысли у него шли отдельно, а руки работали сами.

— Знаешь, что мне в этом всем не нравится? — сказал он. — Не то, что Ваня как-то с этим Юрой связан. Это как раз бывает. Жизнь длинная, узлы и пересечения в ней могут случиться всякие. Мне не нравится, что рядом со мной есть история, в которую меня пока не пригласили. А я не люблю, когда у меня под боком есть темный угол, в котором непонятно, что творится.

Фрол ничего не ответил.

— Но и лезть в этот угол с фонарем сейчас глупо, — продолжил Вахо. — На Ване сейчас слишком много держится. Если его дернуть в лоб, он закроется. А мне этого не надо. Особенно сейчас, когда Потапов и так начал уже берега путать. В Москве мне нужен не дерганый Ваня, а спокойный и надежный Ваня. С ясной головой.

— Я тоже так думаю.

— Что по самому Костылеву?

— После нашей попытки узнать о нем в части, где он служил, закрутились очень неприятные колесики. Мой человек тогда еле ушел. Мы тогда с вами решили, что он попал в зону интересов либо КГБ, либо военной разведки. Вы распорядились, чтобы я оставил попытки разузнать о нем в лоб, но за его домом приглядывал и держал руку на пульсе.

— Ну и как, ты держал? — Остро посмотрел на Фрола Вахо.

— Немного подзабыл за остальными, более важными делами, — покаялся Фрол. — Но, когда всплыло знакомство Вани и Юры, снова пробил информацию.

— Юра, по идее, должен был уже вернуться из армии. Я тоже за делами о нем совсем позабыл. — Задумчиво сказал Вахо, а потом оживился — Кстати, если ты помнишь, у меня его деньги на хранении. Большие деньги — тридцать тысяч рублей, которые я по его просьбе, перевел в доллары. Получилось чуть меньше десяти тысяч. И что интересно, Юра тогда был прав. Пошел разгон инфляции. И доллар уже неплохо вырос в цене и еще будет расти. Все, как он и сказал пару лет. Вот только откуда он это знал?

— Не представляю — пожал плечами Фрол.

— Ладно, это потом… Так, что там с самим Юрой? Он уже вернулся из армии?

— Нет. По моим сведениям, он пропал без вести в Афганистане при выполнении какой-то секретной операции.

— Вот как значит — погрустнел Вахо. — Жаль. Интересный был парень… Думаешь погиб?

— Может да, а может и нет. — развел руками Фрол — Там всякое могло случиться. Но то, что там торчат уши военной разведки — это точно.

— Так. Мать Костылева не трогать, — сразу сказал Вахо. — Там не копать. Только осторожно смотреть со стороны.

— Понял.

— За Ваней постоянный хвост, когда он находится здесь в городе. И нужно его послушать. Осторожно. Если сам что-то скажет — хорошо. Нет — не давить.

— Сделаю.

— Если Юра все же снова всплывет — сразу сообщи мне. Это важно, не откладывай. Сразу же.

— Да.

Вахо прищурился.

— И еще… Потапова держи отдельно в уме. Если он решит лезть глубже, чем ему позволено, я хочу знать об этом заранее. Этот московский орел что-то слишком рано начал расправлять крылья.

— Я понял.

— Нет, Саша, ты не все понял, — мягко сказал Вахо. — Тут ведь узел закручивается очень неприятный. Потапов, Ваня, И Костылев…

Фрол коротко кивнул.

— Ваня, он наш и не предаст. Просто нужно понять, что у него с этим Костылевым.

— Да, нужно понять, — согласился Вахо. — Москва — место грязное. Там все линии рано или поздно пересекаются.

Он отрезал кусочек груши, наконец отправил его в рот и, пожевывая, задумчиво посмотрел на Фрола.

— А Юра этот… — сказал Вахо после паузы. — Он и тогда, до армии, был не простой пацан. Я это еще когда увидел его бой у Абрамыча, нутром почуял. Но, если честно, недооценил. Думал — редкий по молодости звереныш, с характером, и с головой, но все-таки пацан. А он, похоже, уже тогда был гораздо глубже.

Фрол молча ждал.

— Теперь, в свете того, что ты мне рассказал, — продолжил Вахо, — многое начинает неприятно стыковаться. Не складываться до конца, а именно стыковаться. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Если это действительно он троих на даче положил, значит, и тогда он был опаснее, чем казался. Не только кулаки. Не только гонор. Холодная голова и специальные умения тоже были. А это уже совсем другой разговор.

Вахо покрутил в пальцах ножичек, потом отложил его.

— Тогда становится понятно, что и Нукзара он, теоретически, мог убрать. И с Виктором мог разобраться, при всей несопоставимости их подготовки. И цех мой спалить, тоже мог, если считал, что бьет по мне. Не говорю, что так и было. Но раньше мне это казалось сильной натяжкой, а теперь уже нет.

Фрол чуть наклонил голову.

— Мотив у него тогда мог быть только один — Марина.

— Вот именно, — кивнул Вахо. — Если он думал, что это я ее убрал, тогда все сходится. Для влюбленного пацана — более чем. Такие в этом возрасте за бабу и не на такое идут.

Он пожевал губами и посмотрел в стол.

— Но тут есть одна вещь, которая мне не дает эту картину принять целиком.

— Какая?

— Он меня не добил. — Спокойно сказал Вахо. — Если допустить, что это он бил по мне через Виктора, через цех, через все остальное — у него ведь потом был шанс и на меня выйти. Хотя бы попробовать. Но он этого не сделал, а просто ушел в Москву.

Фрол не перебивал.

— И это не потому, что испугался… Значит, либо это вообще не он, либо в какой-то момент он понял, что бьет не в того, — тихо продолжил Вахо. — А если понял, значит, где-то по дороге вышел на Потапова, потому он за ним в Москву и пошел.

— Это уже похоже на рабочую версию, — осторожно заметил Фрол.

— Да, похоже, — согласился Вахо. — Но Потапова он тоже не тронул. Почему? Не нашел, не успел, или оставил на потом?

Он усмехнулся одними губами.

— И знаешь, что мне особенно не нравится в этом раскладе? Что теперь у нас в одной связке начали всплывать Юра, Ваня и Потапов. А это уже не красивая история про старый долг. Это уже узел.

Фрол коротко кивнул.

— Согласен.

— Поэтому, повторяю, пока никого не трогаем, — твердо сказал Вахо. — Ни Ваню, ни мать Костылева, ни самого Потапова по этой линии. Только смотрим. Слушаем. И ждем, когда история сама даст нам какую-то зацепку.

— Понял, Вахтанг Отаевич.

— Вот и хорошо.

* * *

В Сьенфуэгос мы вошли под утро. Лоцман поднялся на борт уже на рейде. Худой кубинец в белой рубашке с закатанными рукавами, в выцветшей фуражке. Он коротко переговорил с мостиком, потом «Мар Карибе» медленно потащили к причалу, где уже ждали портовые буксиры.

Порт встретил нас не музыкой и пальмами, а пылью, железом и сахаром. Не сладким сахаром из детства, а промышленным — сырым, теплым, чуть прелым, с тяжелой липкой пылью, которая лезет в ноздри, прилипает к шее, к ресницам, к мокрым от пота рукам и смешивается с угольной копотью, соляркой и вонючей стоячей водой у стенки причала. На терминале грохотало железо, над причалом тянулась закрытая галерея транспортера, а над нашими раскрытыми люками уже висели толстые погрузочные рукава.

С самого утра началась работа. Сначала экипаж готовил трюмы под груз. Сняли брезенты, проверили люковые закрытия, осмотрели комингсы, прогнали всех, кто лез под ноги, потом спустились вниз. В трюмах стояла сладкая духота. Там пришлось таскать бумагу, расстилать ее, подметать, подчищать, убирать все, что могло потом попасть в груз или испортить его. Иначе, груз могли забраковать в месте прибытия. Старпом носился злой, как пес и орал на всех не переставая. Рамон, в отличии от него, ругался коротко и точно, не тратя силы на длинные речи. Матео, как всегда, почти не говорил, только показывал глазами, за что хвататься и куда не соваться.

Когда пошла сама погрузка, сверху в трюм через рукав повалил сахар — не мешками, а насыпью. Сначала редкой струей, потом плотнее. Бело-желтая масса сыпалась вниз, глухо шуршала, ложилась конусом и сразу поднимала в воздух такую сладкую пыль, что во рту становилось вязко и сладко. Кубинские докеры и мы активно работали лопатами и длинными скребками, разгоняя сахар, чтобы он ложился ровнее. Пот катился по спине ручьями. У всех ребят рубахи к обеду стали жесткими — сахарная пыль въедалась в ткань, смешивалась с потом и солью и превращала одежду в стоящую колом корку.

Чино быстро начал ныть, что от этой дряни в горле скребет. Рамон послал его коротко и без фантазии. Тигре молчал и работал без лишних слов и движений. Я тоже молчал. Сахар был не самым тяжелым грузом из того, что мне приходилось таскать в обеих жизнях, но в такой жаре и пыли он тоже брал свое. Скоро казалось, что вся кожа липкая, даже там, где до нее руками не дотрагивался.

Погрузка шла весь день с небольшими перерывами. Пока один трюм добивали и ровняли, в другом уже гнали новый поток. Под ногами все время хрустело сладкой пылью. Железо было горячим, воздух густым. Над терминалом висел гул, как над огромным пчелиным ульем.

К вечеру меня уже шатало не от усталости даже, а от жары, пыли и постоянного напряжения в руках. Но работа была сделана. Когда люки закрыли, а палубу начали поливать водой, смывая сахарную белизну в шпигаты, Рамон прошел вдоль борта, посмотрел, как люди отмывают железо, и коротко кивнул сам себе. Потом подошел ко мне.

— Ну что, не развалился, Санчо?

— Да вроде нет. — Пожимаю плечами.

Он хмыкнул и полез в карман шорт. Достал сложенные купюры, отсчитал две бумажки и сунул мне.

— Аванс. Двести. Не пропей все сразу, cabrón.

Я взял деньги, посмотрел. Две сотки. Чистые, почти новые.

— Спасибо.

— Не мне, — сказал Рамон. — Себе. Честно заработал.

Потом ткнул пальцем в сторону сходни, где уже шла вниз часть команды.

— До полуночи назад. Кто опоздает — будет спать на причале, если повезет. Кто влезет в драку с портовой полицией — полетит домой за свой счет быстрее, чем протрезвеет. Кто притащит на борт девку — я сам тому яйца отрежу. Все понял?

— Понял.

— Ну тогда иди. И смотри за этими идиотами.

Он не уточнил, кого имеет в виду. Но и так было ясно. На берег со мной сошли Чино, Тигре, Матео и еще двое из машинной команды. Город от порта начинался почти сразу, но портовая полоса тянулась еще долго: склады, рельсы, выцветшие заборы, ржавые цистерны, грузовики, солдаты в оливковой форме, люди с пропусками на веревочках. Уже дальше улицы стали чище. Низкие дома, облупленные фасады, редкие машины, тяжелый южный вечер. В воздухе пахло морем, кухней, бензином и ромом.

* * *

Бар, куда нас потащил Чино, был не открыткой для туристов, а обычной портовой дырой с громкой музыкой, желтым светом и липким полом. Над стойкой висел Фидель в рамке, чуть ниже — календарь с полуголой мулаткой, уже пожелтевший по краям. За стойкой работал черный кубинец в белой майке, наливал ром из толстых бутылок и даже не пытался изображать радость от такого количества гостей.

Люди там были как на подбор: моряки, докеры, какие-то местные пройдохи, несколько женщин, слишком ярко одетых для простой вечерней прогулки. Это еще не девочки из девяностых, которых потом по всему острову будет предостаточно. Те будут очень яркими шумными и томными. Эти пока еще работали тише. Садились рядом, смеялись чуть громче, чем нужно, просили сигарету, смотрели, у кого часы получше, у кого кроссовки поновее, у кого в кармане может шуршать валюта. Им нужны были не чувства, а Marlboro, доллары, мыло, духи, джинсы — все что угодно, что пахнет заграницей.

Чино почти сразу подцепил себе одну — тонкую, в красном платье, с быстрой улыбкой и цепкими глазами. Еще одна присела к машинному мексиканцу на колени. Тигре пил ром и сначала никого не трогал, потом тоже начал о чем-то переговариваться с темноволосой местной мулаткой, не красивой, но гибкой, с откровенным взглядом. Матео взял пиво и сел с краю, как старый человек, который уже все это видел много раз и ничего нового для себя уже не ждет.

Я сидел вместе с ними, но почти не пил, больше подносил стакан к губам для вида, чтобы не выделяться. Тут ведь как, не пьешь со всеми: значит — либо больной, либо стучишь… К женщинам я не лез. Не хотелось. Совсем.

Не потому даже, что устал. Просто все это было мимо. Слишком много за плечами, слишком много внутри, чтобы покупать себе вечернее тепло у девушки, для которой это просто работа и шанс выцыганить у тебя что-нибудь яркое и редкое, чего здесь на острове не достать.

Музыка гремела так, что сначала было трудно что-то расслышать. Потом уши привыкли и сквозь этот общий гул я вдруг уловил за соседним столом русскую речь. Я даже не сразу поверил своим ушам.

За столом у стены сидели четверо. Двое в гражданке, двое в тельняшках под расстегнутыми рубахами. Загорелые, крепкие, явно с советского судна. Перед ними стояли бутылка рома, тарелки с чем-то жареным и наполненные стаканы. Один говорил быстро, с характерным одесским говором, другой отвечал лениво, протяжно, с тем самым русским матерком, который здесь, в кубинской духоте, резанул мне уши чуть ли не сильнее музыки.

Я замер. Русская речь. Не по радио. Не во сне. Не у меня в голове а живая, настоящая. Я слушал и почти физически чувствовал, как внутри что-то тянется к этим парням, как голодный к запаху хлеба. Они говорили о какой-то ерунде — про строгого стармеха, про смену, про то, как в Гаване одному не дали сойти в город, потому что тот при выгрузке спер банку краски. Потом кто-то вспомнил Одессу, потом заговорили про сигареты, про курс, про то, что в Черном море осенью опять будет мерзкая качка. Ничего важного. Но я слушал это как лучшую в моей жизни музыку.

— Что, Санчо, влюбился? — захихикала рядом девка Чино, заметив, как я смотрю на соседний столик.

— В язык, очень красивый — отвечаю ей, а сам продолжаю слушать.

Она не поняла, но улыбнулась так, будто поняла все.

Я отвернулся, сделал глоток и снова стал слушать. Один из советских моряков засмеялся, бросил:

— Да иди ты нахер, Колька, я тебе серьезно говорю…

И мне, от одного этого родного «иди ты нахер», стало так хорошо, что я чуть не прослезился.

Чино, к тому времени, уже был заметно пьянее, чем стоило бы. Еще не в хлам, но уже так, когда крыса начинает считать себя волком. Он шептался со своей кубинкой, пил, косился по сторонам. Потом заметил соседний столик. Что именно его зацепило — русский язык, чужая уверенность, или просто нужда на ком-то показать зубы — я не понял. Но понял другое: сейчас полезет.

Сначала он просто громко заржал в сторону советских. Потом отпустил какую-то реплику по-испански про «blancos de mierda» (белое дерьмо), надеясь, что те не поймут. Те, конечно, слов не поняли, но тон уловили сразу. Один из русских повернулся, посмотрел тяжелым взглядом и сказал что-то своему. Второй поднялся.

Чино тоже вскочил.

— Сиди, — тихо сказал я ему.

Он даже не посмотрел.

Тигре уже тоже поднялся. Не потому, что хотел успокоить приятеля. Просто увидел движение и автоматически встал. Машинный мексиканец подался вслед. Кубинки сразу ушли в сторону, как кошки перед дракой котов. Бармен потянулся под стойку — то ли за палкой, то ли просто на всякий случай.

Советские моряки тоже все поднялись. Один был широкоплечий, лет тридцати пяти, с короткой шеей и руками грузчика. Другой — худее, но жилистый, с тем взглядом, который у людей появляется после нескольких лет проведенных в море и пары нормальных драк на берегу. Двое остальных тоже были готовы к схватке.

Чино шагнул к ним первым и что-то рявкнул. В ответ тот, широкий, сказал по-русски:

— Да иди на хер отсюда, обезьяна…

Тот, конечно, не понял слов, но понял интонацию. И этого было достаточно.

У Чино в руке уже блеснул нож. Почти сразу свой нож вытащил и один из наших машинных. У Тигре ножа в руке пока не было, но по лицу было видно: сейчас достанет.

И вот тут я понял: если они сейчас сцепятся, то здесь будет резня.

Не киношная красивая драка, а настоящая резня с ножами, в тесном баре, среди столов, стекла и пьяных тел. Тут уже никого будет не разнять. По любому случится «мясо», потом будет портовая полиция, наручники, допросы, суд или как минимум сход с судна в ближайшем порту. А мне этого совсем не нужно. Да и не такой я гад, чтобы смотреть, как какие-то пьяненькие латинские крысы режут моих соотечественников.

Чино рванул было вперед. Я встал и без всяких предупреждений ударил его. Кулаком. Коротко. Снизу в челюсть.

Он даже не понял, откуда прилетело. Только ноги поехали, глаза на миг стали пустыми, и он рухнул боком на стол, сбив бутылку и чей-то стакан. Все это заняло меньше секунды.

А дальше я уже шагнул между противоборствующими сторонами.

— Назад! — рявкнул я по-испански, не оборачиваясь к своим. — Все назад, быстро!

Тигре оскалился:

— Ты что творишь, cabrón⁈

— Я сказал назад! — Надавил на него взглядом.

Видимо, удар по Чино всех слишком ошеломил. Даже советские на секунду зависли. Я стоял лицом к ним, чуть боком к своим, руки пустые, но готовые. Один из русских моряков прищурился.

— Ты свой, что ли? — спросил он вдруг по-русски, с интересом всматриваясь в меня.

Я не ответил. Только сказал своим тихо, но жестко, не отрывая глаз от них:

— Если кто-то сейчас дернется с ножом — здесь начнется месиво. Тогда нам всем крышка будет.

Тигре за спиной тяжело дышал, но не двигался. Машинный матерился. Чино на полу уже начал шевелиться и хватать ртом воздух.

Русский, широкий, еще секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и сказал своему:

— Ладно. Пошли, пацаны Эти обезьяны и сами друг друга сожрут.

Он убрал руку от бутылки, которую, видимо, уже собирался использовать как оружие, и первым двинулся к двери. Остальные трое пошли за ним. Проходя мимо, тот, что спросил «свой, что ли?», еще раз быстро глянул на меня. Но ничего не сказал.

Я дождался, пока они выйдут, потом резко повернулся к своим.

— Все. Уходим.

— Ты охуел, мудила? — злобно прошипел Тигре, стравливая накопившийся внутри пар на меня.

— Потом. — устало машу ему рукой

Бармен уже что-то кричал. С улицы доносился свисток. Или мне показалось, или кто-то действительно уже звал полицию. Разбираться времени не было.

Я подхватил полусогнутого Чино за шиворот, поставил на ноги и толкнул к выходу.

— Бегом.

Мы вывалились из бара всей кучей, пересекли улицу, свернули между низкими домами, потом еще раз, потом еще. Бежали недолго, но быстро. Пока музыка не осталась за спиной, пока не стих общий шум, пока не стало слышно только наше дыхание и тяжелый прибой где-то в темноте.

Остановились в пустом переулке у стены, залитой слабым желтым светом.

Чино прислонился к штукатурке и потрогал челюсть.

— Сука… — наконец выдохнул он. — Ты меня ударил.

— Да.

— Вместо того чтобы помочь.

— Да.

— Почему?

Тигре смотрел уже без злости, но очень тяжело. Машинный тоже ждал. От этих взглядов становилось неуютно.

Я вытер пот со лба и сказал ровно:

— Потому, что вы, дебилы, уже почти закопали себя сами.

Чино хотел огрызнуться, но я не дал.

— Слушайте сюда. Еще секунда — и там были бы трупы. У вас ножи. У тех руки не пустые. Бар набит людьми. Портовая полиция пришла бы раньше, чем ты бы второй раз махнул своей железкой. И что дальше? Кубинская тюрьма? Сход с судна? Конец рейса? Без гроша? Все из-за того, что тебе захотелось погавкать на чужих?

Чино молчал, морщась и трогая щеку.

Я перевел взгляд на Тигре.

— Ты ведь сам видел. Еще шаг — и все. Дальше уже никто бы не остановился.

Тигре сплюнул в сторону. Подумал. Потом нехотя кивнул.

— Были бы трупы.

— Были бы, — сказал я. — И хорошо, если не наши тоже.

Машинный выдохнул и потер лицо ладонью.

— Нас бы точно ссадили.

— Или посадили, — добавил я.

Чино опустил глаза. Потом буркнул:

— Ладно. Может быть.

— Не может быть, а так и было бы, — отрезал я. — Еще раз такая херня — разбирайтесь без меня. Но тогда и последствия сами жрите ложками.

Повисла пауза. Потом Тигре посмотрел на меня чуть иначе, чем раньше.

— Ты правильно сделал, — признал он наконец. — Даже, если и ударил не того.

— Я ударил как раз того, — ответил я.

Чино хотел опять что-то сказать, но передумал.

Потом машинный коротко хохотнул.

— Зато запомним, что Санчо мирит людей кулаком.

— Да пошел ты, — устало сказал я.

Это уже разрядило напряжение носившееся в воздухе.

Постояли еще минуту. Потом Тигре кивнул в сторону порта.

— Идем. Пока Рамон сам не вышел нас искать.

Обратно шли уже молча. Где-то играла музыка. Где-то смеялись женщины. За спиной оставался бар, где я впервые за очень долгое время услышал живую русскую речь — и чуть не ввязался в ножевую драку.

У проходной порта Чино, наконец, сказал, не глядя на меня:

— За этот удар я тебе потом верну.

— Попробуй, — ответил я.

Он ухмыльнулся криво, осторожно потрогал челюсть и больше ничего не сказал.

А Тигре, уже почти у трапа, бросил вполголоса:

— Сегодня ты нас вытащил, Санчо.

* * *

К проходной порта мы подошли уже без разговоров. Ночной Сьенфуэгос выглядел мягче, чем днем, но ничуть не добрее. Та же влага в воздухе, тот же сладковатый сахарный и цитрусовый дух, только теперь к нему примешивались запахи нагретого за день бетона, мазута и пригоревшего мяса из какой-то ночной забегаловки за углом. У будки проходной горела голая лампа висящая в патроне, под ней сидел сонный кубинский солдат в расстегнутом кителе и лениво проверял пропуска.

Чино шел, держась чуть в стороне от меня. Он, время от времени, трогал распухшую щеку кончиками пальцев и кривился, но молчал. Тигре шагал рядом, тяжелый, спокойный, как человек, который уже все обдумал и сделал выводы. Машинный сзади тихо насвистывал что-то себе под нос — от нервов или просто потому, что опасность уже осталась позади.

Когда поднялись по трапу, на палубе нас уже ждали.

Рамон стоял у кормовой надстройки, опершись плечом о переборку. В зубах сигарета, на груди — расстегнутая выцветшая рубаха, ноги в резиновых шлепанцах. Вид у него был совсем не сонный, а такой, будто он уже знает, что его люди во что то влипли.

Рядом с ним на тумбе стояла кружка с его обычным кофе. В свете палубной лампы Рамон казался еще суше и жестче, чем днем.

Он дождался, пока мы подойдем, и только тогда оттолкнулся от переборки.

— Все целые? — спросил он.

Никто не ответил сразу.

Рамон посмотрел на Чино. Потом на его челюсть. Потом перевел взгляд на меня.

— Кто?

— Я, — просто отвечаю ему.

Чино зло дернул щекой, но промолчал.

Рамон хмыкнул.

— Хоть за дело?

— Да.

— Хорошо.

Он сделал паузу, потом посмотрел уже на всех.

— А теперь кто-нибудь из вас, клоунов, объяснит мне, почему вы вернулись с такими перекошенными рожами?

Машинный первым не выдержал:

— Да там в баре…

— Я не тебя спросил, — грубо оборвал его Рамон и ткнул пальцем в Тигре. — Ты. Говори.

Тигре пожал плечами.

— Чино полез на русских моряков. Те встали. Мы тоже. Уже ножи в ход почти пошли. Тут вмешался Санчо, вырубил Чино, влез между, и мы ушли.

Рамон несколько секунд молча смотрел на него.

Потом очень медленно повернул голову к Чино.

— Ты козел полез на русских с ножом…

Чино переступил с ноги на ногу.

— Не то, чтобы полез… так, только хотел пугнуть немного и все…

— С ножом? — повторил Рамон.

— Ну…

— Значит, с ножом.

Он даже не повысил голоса. Но от этого стало только хуже.

— Ты, что все мозги пропил или хоть немного осталось? — спросил он тихо.

Чино молчал.

Рамон шагнул к нему вплотную, так, что тот невольно отступил на полшага.

— Ты где, по-твоему, находишься? На карнавале? В борделе? В кино? Это порт, идиот. Кубинский порт. Там за такую драку вас бы не просто в участок забрали. Вас бы сначала как следует отрихтовали, потом капитану сдали, а капитан бы в первом же нормальном, не социалистическом порту списал бы на хер, без выплаты содержания. И был бы прав.

Он ткнул пальцем Чино в грудь.

— А ты, между прочим, на палубе мне еще нужен. Хоть как дерьмо в сапоге, но нужен.

Чино опустил глаза.

— Понял, боцман.

— Нет. Пока не понял. По глазам вижу, что нет. Учти, не дай бог повториться, что то подобное, я из тебя сам сначала дурь выбью, а потом выкину в первом же порту.

Рамон отвернулся от него и посмотрел на меня.

— А ты?

— Что я?

— Почему влез?

— Потому что еще секунда — и там были бы трупы.

Рамон молчал.

— У Чино нож, — продолжил я. — У машинного нож. У тех за столом бутылки, стулья и руки не пустые. Бар забит людьми. Кто-то уже звал полицию. Если бы сцепились, нас бы там и повязали, тех кто в живых остался бы.

Тигре, соглашаясь, кивнул.

— Так и было.

Рамон бросил на него короткий взгляд, потом снова на меня.

— Значит, ты сначала вырубил своего, а потом уже начал думать о корабле?

— Наоборот. Сначала подумал о корабле. Потом вырубил своего.

Угол рта у Рамона чуть дернулся. То ли усмешка, то ли что-то вроде.

— Хорошо сказано, — буркнул он. — Ладно. Все вниз. Идите спать. Завтра в шесть чтобы все были на палубе. У кого от рома будут ватные ноги — сам лично скормлю акулам.

Все уже начали расходиться, когда он вдруг окликнул:

— Санчо.

Я остановился.

— Ты останься.

Остальные ушли в надстройку. Последним скрылся Тигре, задержав на мне взгляд на секунду дольше обычного. Не тяжелый уже, а другой. Задумчивый. Когда шаги стихли, Рамон закурил новую сигарету и кивнул мне на тумбу у переборки.

— Садись.

Я сел.

Ночь вокруг была вязкая, теплая. У причала шумело не сильно: где-то глухо лязгнул металл, плеснула вода о борт, далеко гавкнула собака. Рамон постоял молча, затягиваясь.

— Русских слышал? — спросил он вдруг.

Я поднял на него глаза.

— Слышал.

— Поэтому полез?

— Не только поэтому.

Он кивнул, будто ответ его устроил.

— Я их тоже всегда слушаю, — сказал он после паузы. — Когда попадаются. Их сразу слышно. Даже когда говорят тихо. Как будто кирпичи друг об друга трутся.

Я усмехнулся.

— Похоже.

— Ты не тот, за кого себя выдаешь, Санчо, — сказал Рамон без нажима, просто как констатацию. факта — Но пока ты работаешь, мне плевать, откуда ты и от кого бежишь. Я не люблю только две вещи: ленивых и дураков. Сегодня ты, по крайней мере, не был ни тем, ни другим.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не похвала. Это отсрочка.

Он бросил окурок за борт, посмотрел, как красная точка исчезла в черноте, и добавил:

— Тигре теперь будет смотреть на тебя иначе. Чино тоже. Один зауважал. Второй затаил злобу. С первым это полезно. Со вторым — неприятно, но привычно. Не расслабляйся.

— Не собираюсь.

— Вот и хорошо. Иди спать.

Я уже встал, когда он сказал в спину:

— И еще, Санчо.

Я обернулся.

— В следующий раз, если придется бить своего, бей так же. Но только чтобы потом он мог встать и выйти на работу. Лишний бездельник на борту нам не нужен.

— Учту.

Он коротко кивнул.

В каюте было душно, темно и тесно. Синяя лампочка у двери бросала на стены мертвый свет. Матео уже лежал на своей койке и, кажется, не спал. Тигре сидел у иллюминатора в майке, курил и смотрел в черную воду. Чино лежал лицом к стенке, но тоже не спал — это было понятно по его дыханию.

Я разулся, сел на свою койку. Никто ничего не сказал. Потом Тигре затушил сигарету, не оборачиваясь, и произнес:

— Ты был прав.

Я промолчал.

— Там точно были бы трупы, — добавил он.

— Да.

Он кивнул.

— Ладно.

Для него это уже было много.

Через пару секунд с койки у стены послышался голос Чино. Глухой, но уже без прежней злобы.

— За этот удар я тебе все равно когда-нибудь верну.

— Верни, — спокойно ответил я. — Только сначала проспись.

Тишина повисла ненадолго. Потом Матео вдруг хмыкнул в темноте.

— Неплохой был вечер, — сказал он. — Один идиот получил по морде. Второй не дал всем сесть в тюрьму. Бармен, наверное, тоже доволен, что вы к чертям собачьим не разнесли ему бар.

Даже Тигре усмехнулся. Чино засопел и не ответил. Я лег на койку, закинул руки за голову и стал слушать, как за переборкой работает двигатель. Вот и еще один день закончился. Теперь на борту ко мне не просто присматривались. Меня начали учитывать. Это было хорошо. И это было опасно. Потому, что как только тебя начинают учитывать, ты перестаешь быть пустым местом — и сразу становишься частью чужой игры. А я пока все еще надеялся пройти здесь по касательной, не цепляясь ни с кем. У меня ведь своя цель, а все остальное так, сопутствующие обстоятельства.