Июнь 1988 год. Москва.

Вечер уже плавно переходил в ночь, когда Иван поднялся на третий этаж старого кирпичного дома неподалеку от метро Ленинский проспект и открыл дверь съемной квартиры своим ключом. На кухне горел свет.

Он сразу понял, что Вика уже здесь. В прихожей, на коврике у двери, стояли ее туфли, на вешалке висел легкий плащ, а из кухни тянуло свежезаваренным чаем и еще чем то вкусным и домашним.

За последние полгода эта съемная однушка перестала быть просто его временным логовом, а превратилась в нечто большее. Здесь по-прежнему все оставалось по мужски и почти казенным: стол, два стула, диван, сервант со стоящим в нем цветным телевизором «Березка — С», спортивная сумка с его вещами в углу. Но рядом с этим уже появились следы присутствия в квартире женщины.

Изящная фарфоровая чашка с тонкой ручкой на кухонном столе. Заколка, лежащая на полочке у зеркала в коридоре. Книга на подоконнике в комнате. Большое махровое розовое полотенце в ванной, там же лишняя зубная щетка в стаканчике, и другие, почти неуловимые мелочи.

Иван закрыл дверь, повернул замок и несколько секунд просто стоял молча, не проходя дальше.

— Это я, — сказал он наконец.

Из кухни сразу показалась Вика. На ней было простое домашнее платье темно-синего цвета. Густые темные волосы собраны сзади, но несколько прядей выбились и легли вдоль щек. Увидев Ивана, она улыбнулась, а потом, внимательно посмотрев на его лицо, сразу почувствовала, что он не в настроении.

— У тебя проблемы? — спросила она.

Иван немного поморщился и кивнул.

— Да.

Вика чуть посторонилась.

— Проходи на кухню. Я заварила чай. И поешь сначала.

— Спасибо, но мне не хочется. — поморщился Иван

— Захочется. — безапелляционно заявила девушка.

Он молча разулся, прошел на кухню, повесил пиджак на спинку стула и ослабил ворот рубашки. Потом подошел к окну, открыл форточку и вдохнул воздух с улицы.

Иван, внешне был спокоен и делал все размеренно, как всегда. Но Вика уже давно научилась видеть разницу между его обычной собранностью и тем состоянием, когда внутри у него сидело, что-то не дававшее покоя. Она молча поставила на стол две чашки, чайник и тарелку с картошкой жареной с мясом и луком. Дождалась пока Иван сядет за стол и села напротив.

— Значит, встреча не задалась? — Спокойно поинтересовалась она.

— Прошло хуже, чем я думал. — Кивнул Иван, неохотно принимаясь за еду.

— Потапов захотел большего?

Иван поднял глаза от тарелки. Вика смотрела на него с тем самым вниманием, которое он уже успел в ней узнать и оценить.

— Да, — сказал он. — Ему теперь недостаточно просто доли от дел Вахо.

Она кивнула.

— И он хочет влезть в Энск?

— Да.

— Решил там поставить свое предприятие?

Он невесело усмехнулся.

— Ты, как всегда, быстро считаешь.

— Для этого совсем не надо быть гением. — ответила Вика наливая чай себе и Ивану.

— Потапов уже не хочет просто получать свою долю от дел за прикрытие, — сказал Иван. — Хочет для начала поставить свое небольшое предприятие. Туда главным своего человека. Свою бухгалтерию. Все будет независимое от Вахо. Сначала, это не будет проблемой, но потом, со временем, обязательно станет.

— То есть, он хочет постепенно подмять все там под себя. — кивнула Вика.

— Именно.

— А с тобой он говорил потому, что примерял на роль своего человека в Энске

Иван поднял на нее взгляд.

— Примерял.

Вика взяла свою кружку и немного отпила из нее.

— И ты, конечно, не пошел ему навстречу.

Иван задумчиво покрутил в пальцах вилку, а потом отложил в сторону.

— Нет.

— Я так и думала.

— Почему?

— У тебя сейчас лицо именно такое.

— Какое?

Она чуть пожала плечами.

— Как у человека, который отказался от предложения и теперь просчитывает, во что ему этот отказ встанет.

Иван кивнул,

— Признаю твою правоту. Твой дед тебя не зря натаскивал.

— Это не только дед. Просто за прошедший год, ты для меня стал более предсказуемым. — улыбнулась Вика.

Он снова взял вилку и начал есть. Видно было, что голоден, просто раньше не хотел этого признавать. Несколько минут они молчали. За окном проехала машина, где-то в соседнем подъезде громко хлопнула входная дверь на мощной пружине. В на кухне было тепло, вкусно пахло, тихо тикали настенные часы. Обычный московский летний вечер. Но и Вика, и Иван уже понимали, что с этого вечера в их жизнь вошло что-то еще. То, что раньше можно было оставить снаружи, а теперь нет.

— Для Вахо это серьезно? — Спросила Вика.

— Да.

— А для тебя?

— Тоже.

— На сколько?

Иван положил вилку на стол.

— Если Потапов полезет в Энск так, как я думаю, то это уже не просто разговоры. Это будет передел. Пока тихий. Но только пока.

Вика кивнула, принимая ответ без лишних слов.

— Значит, тебе придется во всем этом учавствовать?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Ты хочешь спросить, будут ли проблемы

— Нет, — спокойно ответила Вика. — Я и так понимаю, что будут. Хочу понять, насколько близко это уже подошло к тебе.

Иван не ответил сразу.

Потом сказал:

— Пока не вплотную. Но уже близко.

Вика кивнула и улыбнулась.

— Хорошо.

— Что именно хорошего?

— То, что ты мне сейчас не соврал.

Он посмотрел ей в лицо.

— Я тебе очень редко вру.

— По-крупному — да. Редко.

Она сказала это спокойно, без укола, почти ровно. Но он понял, о чем речь. Не о Потапове и не о Вахо. И даже не о нынешнем разговоре. А о чем-то старом. О том, что так и стояло между ними не названным. Иван выдержал ее взгляд и уточнил

— Бывает, что не договариваю…

Вика смотрела, как он отодвинул пустую тарелку в сторону и взял в руки чашку с чаем.

— Иногда, — сказала она, глядя не на него, а на эту чашку, — мне кажется, что я знаю тебя дольше, чем должна.

Иван ничего не ответил.

— Не как мужчину, — добавила она. — Не как друга Юры. А как будто видела где-то раньше. При не хороших обстоятельствах…

Он поднял глаза. Вика встретила его взгляд.

— Я не спрашиваю сейчас. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Нет? — она чуть склонила голову. — Тогда хорошо.

Пауза затянулась. Потом Иван тихо сказал:

— Когда придет время, я сам все расскажу.

Вика кивнула.

— Вот это я и хотела услышать.

Она не стала спрашивать больше. И в этом было, пожалуй, больше доверия, чем в любом признании. Иван допил чай и поставил чашку на стол.

— Ты ведь и так многое понимаешь, да?

— Да.

— И все равно здесь, со мной.

— Да.

— Почему

Вика едва заметно улыбнулась. Не не игриво, а скорее чуть устало.

— Потому, что ты не пустой, Иван. Ты большой, сильный и настоящий, а не картонный как мальчики из приличных семей вьющиеся вокруг меня. А самое главное, я вижу что ты меня любишь. По настоящему, так как каждой женщине хотелось бы, чтобы ее любили…

— Ты ведь хорошо знаешь, на кого я работаю?

— Я не маленькая девочка, Иван. Я давно понимаю, в каком времени мы живем и куда все это идет дальше.

Она чуть помолчала, потом добавила тише:

— Вопрос не в том, совершаешь ли ты не очень правильные поступки. Вопрос в том, во что ты сам из-за этого превращаешься.

Иван медленно поставил чашку на стол.

— И во что, по-твоему, я превращаюсь?

Вика посмотрела ему прямо в лицо.

— Пока — ни во что плохое. Но я не хочу однажды проснуться рядом с человеком, которому уже все равно, кого ломать и за что.

Он смотрел на нее долго, молча.

Потом встал, подошел ближе. Вика тоже поднялась.

— Только я тебя прошу, — тихо сказала она, — не оскотинивайся. Не со мной — я знаю, со мной ты не сможешь. А вообще. По отношению к другим и самому себе.

Иван положил ладони ей на плечи.

— Не буду, — так же тихо ответил он.

Она всмотрелась в его лицо, будто проверяя, нет ли здесь привычной мужской отговорки. Не нашла. Они обнялись молча, крепко, без лишних слов. Потом целовались долго с наслаждением, так, будто оба понимали, что дальше пойдет такая жизнь, где не каждый разговор удастся договорить до конца, и не каждый вечер кончится вот так.

Для Ивана на какое то время Потапов, Вахо, Энск, все будущие расклады и чужие игры действительно отступили прочь. Осталось только это маленькое съемное пространство, тихий стук часов на стене, тепло ее тела и ощущение, что он пришел туда, где его любят и ждут.

* * *

На борт «Мар Карибе» я поднялся затемно. Над портом Колон еще висела теплая, липкая от духоты ночь, но восток уже понемногу серел. У причала резко воняло соляркой. Под ногами дрожал ржавый трап, обтянутый скользкой от сырости парусиной. На корме горели два желтых фонаря. Из трубы тянулся густой, низкий дым. Судно дышало, скрипело, вздрагивало где-то внутри всем своим железным нутром, и от этого казалось не мертвым куском металла, а старым больным зверем, которого все еще заставляют работать без скидки на почтенный возраст.

У сходни стоял вахтенный матрос — черный худой парень с сонным лицом и сигаретой в зубах. Он посмотрел мою морскую книжку, сверил фамилию с какой-то замызганной бумажкой которую достал из кармана, потом ткнул пальцем в сторону надстройки.

— Кормовая. Вниз по коридору. Третья дверь налево. Боцман потом сам тебя найдет.

Я кивнул и пошел. Палуба под ботинками была неровная, с застарелыми слоями краски, ржавыми рубцами по швам и мокрым песком у комингсов трюмов. В темноте высились грузовые стрелы. Где-то впереди тяжело лязгнула цепь. Слева кто-то глухо кашлянул и смачно сплюнул за борт.

Жилой блок был в кормовой надстройке. Узкий коридор, железные двери, окрашеные стены, на которых проступала соль, и горячий спертый воздух, будто тут уже давно никто не проветривал. Моя каюта оказалась четырехместной. По сути — тот же кубрик, только на торговом корыте и без всякой романтики. Две двухъярусные койки, четыре узких шкафчика, столик под круглым иллюминатором, древний вентилятор под потолком, который только гонял по кругу запах пота, отсыревшей ткани и дешевого мыла.

Трое жильцов были на месте и не спали. Один сидел на нижней койке у входа — худой, жилистый, с острым лицом, быстрыми глазами и кривой улыбкой. На его голой груди блестела тонкая серебряная цепочка с ладанкой. Рядом с ним на столике лежали игральные карты.

Второй, большой, грузный и темный, с переломанным носом и маленькими тяжелыми глазами, полулежал на верхней койке и молча смотрел на меня сверху вниз. На его предплечье темнела татуировка Мадонны.

Третий стоял у открытого иллюминатора, курил и казался старше остальных лет на десять. Невысокий, коренастый, с обветренным лицом и большими руками старого работяги. Он только скользнул по мне безразличным взглядом и снова отвернулся к иллюминатору.

— Ну надо же, — оскалился первый. — Наконец, то еще один святой к нам спустился. Мы уж думали, что будет некомплект. Ты откуда парень?

— Из порта, — ответил я, ставя сумку на пол и осматриваясь.

Он усмехнулся.

— Острый на язык. Это хорошо. Будет не скучно. Я — Чино.

— Санчо. — Отвечаю ему в тон.

— Мне без разницы, как тебя зовут, — буркнул сверху здоровяк с татуировкой. — Если будешь сильно храпеть, сразу получишь в морду.

— Это Тигре, — охотно пояснил мне Чино. — Он всегда такой добрый. А вон тот старый — это Матео. Если не сдохнешь за первый рейс, то он, может, даже скажет тебе пару слов.

Матео даже не обернулся.

— Три, — спокойно сказал он в стекло. — И два из них будут «заткнись козел».

Чино захохотал. Тигре только насмешливо цыкнул через зубы.

Они уже оценивали меня. Это нормально. Я тоже оценивал их.

Чино — крыса, ловкие пальцы, быстрый язык, любит совать свой нос туда, куда не просят. Прикидывается своим, но это только маска. Под ней желание влезть поближе и разнюхать, есть ли чем с тебя поживиться.

Тигре — опаснее. Этот молчит не потому, что глупый, а потому, что привык сначала смотреть, а потом ломать, или отступить, если поймет, что добыча ему не по зубам.

Матео — старый моряк. Не святой, но, похоже, профессионал.

Я, узнав где свободный шкафчик, подошел к нему и стал разбирать вещи. Раскрыл сумку не широко по-домашнему, а ровно столько, чтобы не выглядеть идиотом и не светить ее содержимым. Выложил на полки полотенце, мыло, сменное белье и бритву. Все остальное оставил в сумке. Чино смотрел за моими действиями слишком внимательно. Я чувствовал это затылком.

— Ты что, сокровища в сумке носишь? — ехидно спросил он. — Открываешь так, как будто боишься, что они убегут, или что тебя обворуют.

— У парня вроде меня можно разжиться только хорошими трендюлями, если сунуть слишком глубоко нос на мою территорию, — многозначительно отвечаю, искоса глянув на него и запихиваю сумку вниз шкафчика.

— А сможешь? — сверкнул улыбкой Чино.

— Попробуешь — узнаешь.

Тигре сверху тихо усмехнулся.

— Мне это уже нравится, — процедил он. — Только смотри, братишка Санчо. На корабле люди пропадают не так заметно, как на берегу.

— Если кто-то умеет делать свою работу чисто, то без разницы где и кто пропадет… — Поднимаюсь и говорю, не глядя на него.

В каюте повисла короткая пауза.

Первым ее разорвал Матео.

— Пока не подрался и не сблевал за борт — уже хорошо, — сказал он. — Остальное увидим потом.

Он раздавил окурок в консервной банке стоявшей на столе и вышел из каюты.

Я понял, что двое оставшихся полезут в сумку при первой возможности. А возможностей у них будет предостаточно. Хорошо, что перед выходом из гостиницы, я передумал тащить деньги в сумке и сразу обмотал пояс вокруг тела. Сейчас было бы весьма неудобно под взглядами этих крыс рыться внутри и доставать пояс из сумки.

Я взял полотенце, мыло и, как будто бы по нужде, вышел в общий гальюн в конце коридора. Там было душно, тесно, и воняло так, что слезились глаза. Заперев дверь, я снял рубаху и задрал майку. Потуже подтянул пояс с деньгами. Неприятно, жарко, тянет, режет ребра, но лучше так, чем оставить его в сумке для Чино и его грязных лап.

Аварийную тысячу в кожаном мешочке я так и держал на шее.

Вернувшись в каюту, я увидел стоящего в дверях боцмана. Сразу было понятно кто тут главный по палубе. Лет под пятьдесят, смуглый, плотный, с седой щетиной, руками как сучья и выгоревшей на солнце рожей старого сержанта. Рубашка с закатанными рукавами, короткие шорты, свисток на шее и маленькие злые глаза человека, который терпеть не может лишних слов.

— Новый? — без предисловий спросил он.

— Да.

— Санчо?

— Да.

Он окинул меня взглядом с головы до ног.

— Я Рамон. Боцман. Пока ты на палубе — ты мой. Если тупой — научу. Если ленивый — выкину за борт. Понял? — Он пристально смотрит, давя взглядом

— Понял. — спокойно киваю, глаз не отвожу.

— Тогда давай и за мной.

Чино тихо присвистнул, когда я вышел. Тигре ничего не сказал, но глазами проводил.

* * *

Уже рассвело. Палуба была еще влажной от ночной сырости. Рамон привел меня к правому комингсу второго трюма. Там вдоль основания уже появился рыжий налет, шпигаты были забиты грязью, окурками, облезшей краской и какой-то дрянью, которую море, ветер и люди годами загоняли в любую щель.

Боцман бросил мне под ноги кирку, стальную щетку, скребок и банку красно-коричневого грунта.

— Прочистишь все шпигаты. Потом собьешь ржавчину здесь и здесь, — он ткнул тяжелым пальцем в верхнюю кромку комингса. — Потом щеткой очистишь до живого металла, где сможешь. Потом грунт. Мне не нужно чтобы было красиво. Делай нормально, без пропусков. Чтобы потом ржа не перла. Понял?

— Понял.

— Увижу халтуру — будешь переделывать до ночи.

Он уже хотел уйти, но остановился и посмотрел мне в лицо.

— Перчатки и гоглы (очки) сразу надень. Не фасонь, тут это никому на хер не нужно.

Это прозвучало почти как забота, хотя на деле, не хватало ему еще, чтобы новичок в первый же день содрал себе руки и начал скулить.

Я надел парусиновые перчатки, защитные очки и принялся за работу.

Работа была тупая, грязная но вполне мне по силам. Сначала скребком выковыривал из шпигатов слежавшуюся дрянь, потом киркой сбивал старую ржу, потом проходил поверх щеткой. Ржа летела в лицо, хорошо, что помогали очки. Пот стекал по спине, майка под рубахой сразу намокла от пояса и жары. Но все это было нормально. Работа, даже самая грязная никогда меня не пугала.

Через какое-то время рядом остановился Матео. Молча посмотрел, как я работаю, наклонился, подобрал с палубы другую щетку — поуже и жестче — и протянул мне.

— Этой быстрее подлезешь под кромку, — сказал он.

— Спасибо.

Он кивнул и ушел.

Почти сразу потом появился Чино. Не один, а с каким-то тощим типом в замасленной майке. Оба остановились в паре метров и стали смотреть.

— О, — сказал Чино. — Святой Санчо, оказывается, умеет в руках держать кирку.

Я продолжал работать.

— Ты откуда такой правильный, а? — Не унимался он. — Из школы монастырских девочек?

Я не ответил, продолжая заниматься делом.

— Или, может, с тюряги? — продолжал Чино. — Рожа у тебя как у парня, который не прочь стянуть то, что плохо лежит.

Я выпрямился, вытер со лба пот рукавом и посмотрел на него.

— А у тебя рожа как у типа, который любит лезть не в свои карманы. Следи лучше за зубами, чтобы их случайно сквозняком не выдуло.

Тип рядом с Чино хмыкнул. Чино тоже оскалился, но уже осторожнее.

В этот момент подошел Рамон. Он ничего не спросил, только посмотрел сначала на меня, потом на уже вычищенные шпигаты, потом на Чино.

— У тебя что своих дел нет? — требовательно спросил он у него.

— Есть, боцман.

— Тогда иди работай. Здесь тебе не цирк и глазеть не на что.

Чино сразу исчез. Вот это я отметил отдельно. Значит, слово у Рамона на палубе имеет вес.

К обеду у меня ломило плечи и кисти, но работа была сделана. Не идеально, но честно. Рамон подошел, присел на корточки, пальцем потрогал счищенную ржавую шелуху, посмотрел шпигаты, на грунт, который уже начал схватываться на жаре, и хмыкнул.

— Ну, не совсем безрукий.

— Стараюсь.

— А ты не старайся. Работай.

Он уже повернулся уходить, но потом добавил:

— После обеда пойдешь на корму. Будем готовиться к отходу. Посмотрим, как ты обращаешься с концами.

Это уже было неплохо. Значит, в первый же день он решил проверить меня не только на очистке ржавчины, но и на отшвартовке

* * *

Когда я вернулся в пустую каюту за сухой майкой, сразу увидел что в моей в сумке шарили.

Не грубо. Не так, чтобы все было вывернуто наизнанку. Но для меня этого и не требовалось. Замок был застегнут не так, как я его оставил. Полотенце сверху смято иначе. Рубашка была сложена не моей рукой.

Я сел на табуретку, и несколько секунд спокойно сидел, глядя на сумку, думая как на все это реагировать. Правильный ответ был один — никак. Прикинусь валенком, но, если поймаю с поличным — сломаю пальцы.

Теперь нужно срочно решать вопрос с поясом. На себе его таскать долго нельзя. Во-первых, жарко. Во-вторых, могут заметить. Значит, необходимо отыскать временную нору. Я прихватил из сумки многофункциональный нож с необходимыми инструментами и сунул его в карман.

* * *

После жидкого обеда состоявшего из: риса, куска жесткого жилистого мяса и черного сладкого чая — нас погнали на корму готовиться к отходу.

Там я увидел палубную команду в деле. Швартовые концы, кнехты, направляющие роульсы, крики, короткие команды. Рамон стоял так, будто все железо на корме принадлежало лично ему. Никто не спорил. Даже Тигре, который на палубе уже оказался в другой роли — не хищник из каюты, а обычный матрос, который как и все ходит под боцманом.

— Ты сюда, — ткнул мне Рамон. — На подаче. Не тупи. Конец не перехлестни. На руку не мотай. Держи дистанцию от турачки. Зажует — останешься без кисти.

— Понял.

Он посмотрел на меня еще раз, словно проверяя, действительно ли понял.

Потом началось движение. Отдали кормовые, чуть подработали машиной, лязгнул брашпиль где-то впереди, завибрировал корпус. Я подхватил швартовый конец, потом тянул тяжелый мокрый швартов, укладывал бухту, убирал шлаги с палубы, чтобы никто не сломал ногу. Все это было привычно для рук, хотя и не из этой жизни. Но боцману об этом знать не полагалось. Для него я был обычный Санчо, который чего-то там соображает, но не очень много.

Когда мы окончательно отошли от причала и порт начал медленно отходить назад, Рамон коротко сказал:

— Нормально.

Это у него, видимо, уже считалось похвалой. Потом он отправил меня с Матео на шлюпочную палубу проверить крепление тента и убрать пару старых концов, которые оставили там после возни с портовыми запасами. Вот там я и увидел возможный временный тайник.

Под правой шлюпбалкой, почти под самой переборкой надстройки, шел глухой вентиляционный короб. Когда-то он, наверное, дышал в какое-то помещение, но теперь был заглушен старой жестяной крышкой (флепом), прикрученной двумя нормальными винтами (задрайками) и одним сорванным. Флеп когда-то снимали, потом посадили как попало, и с тех пор про него забыли. Место сухое, сверху прикрыто тентом шлюпки, мимо народ ходит, но внутрь никому лезть не за чем.

Я отметил короб сразу, но виду не подал. Матео возился с концами и на меня почти не смотрел.

— Первый рейс на таком корыте? — спросил он вдруг.

— На таком — да.

— Привыкнешь.

— Ко всему привыкают.

Он хмыкнул.

— Не ко всему. К людям привыкаешь хуже всего.

— Это я и без моря знаю.

Матео коротко посмотрел на меня, потом кивнул.

— Похоже, знаешь.

Через полчаса, когда он ушел вниз за скобами для тента, я быстро достал нож и, открутил задрайки, снял с себя пояс, свернул, сунул в короб и вернул крышку на место. Не идеально. Не надолго. Но на первое время сойдет. Если кто и сунется, то не просто так, а с инструментом и по делу. Главное, что пояс ушел с тела. Значит, дышать станет легче.

* * *

Вечером в каюте было гораздо жарче, чем утром. Судно шло уже в открытой воде, корпус дрожал ровнее, по железу шел низкий машинный гул, а в иллюминаторе болталась черная вода.

Чино лежал на койке и лениво листал старый затасканный журнал с голыми девицами. Тигре сидел за столом, курил и резал ножом большое яблоко. Матео еще не вернулся.

Я зашел, снял ботинки, и забрался на койку. Чино посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Ну что, Санчо, боцман тебя не убил сегодня?

— Еще не успел.

— Значит, у тебя впереди целый рейс.

Тигре молчал. Потом сказал:

— Работать ты умеешь.

— Немного.

— А драться?

Я посмотрел на него.

— А тебе зачем знать?

— Просто любопытно.

— Можешь попробовать. Драться я не очень умею, зато сильно люблю…

Он улыбнулся одним углом рта.

— Посмотрим.

В этот момент в каюту вошел Рамон. Просто заглянул внутрь, будто по делу, но я сразу понял — нет, не по делу. Проверить хотел.

Окинул нас всех взглядом. Задержался на Чино.

— Новый сегодня работал как надо, — сказал он спокойно. — Значит, пока никто его не трогает. Если мне потом придется разбираться, кто беспредельничал или крысятничал в каюте, плохо будет всем. Ясно?

Чино сразу вскинулся.

— Рамон, я же…

— Ясно? — жестче повторил Рамон.

— Ясно. — развел руками Чино.

Тигре молча кивнул.

Рамон посмотрел на меня.

— Завтра чтобы в шесть у меня на палубе. Не опоздай.

— Не опоздаю.

Он ушел.

В каюте на несколько секунд стало тихо.

Потом Чино выдохнул через зубы и пробормотал:

— Ну надо же чувак. Первый день, а уже под юбкой у боцмана.

Я даже не повернул головы.

— Завидуешь?

Он оскалился, но промолчал.

Тигре медленно доел яблоко и выбросил огрызок в жестяную банку под столом.

— Рано радуешься, — сказал он.

— Я вообще пока не радуюсь.

Он кивнул так, будто именно такого ответа и ждал.

Когда свет в каюте погасили и осталась только синяя лампочка у двери, я лег на свою койку и закинул руки за голову. Первый день я пережил. Команда меня еще не приняла, но уже перестала считать пустым местом. Боцман понял, что я не трутень. Матео, похоже, тоже. Чино будет меня пробивать еще не раз, а Тигре будет смотреть на это со стороны и ждать своего момента. Ну, а мне нужно держаться начеку и не подставиться по глупости.

* * *

Разбудила меня не команда и не колокол, а изменившаяся качка. Я открыл глаза и сразу понял, что в каюте еще кто-то не спит. Чино стоял ко мне спиной, будто просто шарил в своем шкафчике, но стоял слишком близко к моей койке. Поняв, что я проснулся, он чуть повернул голову.

— А, живой, — ухмыльнувшись сказал он. — А я думал, тебя укачало, и ты уже захлебнулся в своей блевотине.

Я сел, свесив ноги, потом соскочил вниз, надев сланцы, подошел к своему шкафчику. Открыл дверцу и посмотрел на сумку.

Замок снова был застегнут не так. Чино улыбался своей мелкой крысиной улыбкой, как человек, который очень хочет, чтобы его схватили за руку, но еще больше хочет доказать, что он всегда успеет вывернуться.

Тигре лежал наверху, и как оказалось, не спал тоже. Он смотрел на меня из полумрака, спокойно и тяжело. Матео в каюте не было. Значит, уже на палубе.

— Нашел что-нибудь интересное? — как ни в чем не бывало спрашиваю у Чино.

— В твоем барахле? — он развел руками. — Ничего, кроме вонючих рубах и грязного белья. Сплошное разочарование.

— Значит, в следующий раз лезть смысла нет.

— А кто сказал, что я лез?

— Я.

Чино хотел еще что-то ответить, но сверху раздался голос Тигре:

— Успокойтесь вы оба. Утро только началось. Не хочу слушать ваш вой.

Он сказал это без злости. Как человек, которому не хочется слушать лишнюю ругань до утреннего кофе. Я ничего не добавил. Просто взял с полки мыло и полотенце и вышел умываться. Главное было не показывать, что меня это задело. На таком корыте чужие руки в твоих вещах — не событие, просто обыденность. Возмущаться бессмысленно. Надо было думать, как жить дальше.

В гальюне я быстро умылся холодной водой из ржавого крана и посмотрел на себя в мутное зеркало. Лицо осунулось, под глазами темные круги, рубаха прилипла к телу. В сумке, которая осталась в каюте ничего особо ценного не было И хорошо. Значит, даже если Чино с Тигре сейчас перевернут ее всю, им достанется только запасное мыло, рубашки, трусы да носки.

На палубу я вышел, когда небо на востоке уже посветлело. Берега почти не было видно. Только где-то далеко за кормой оставалась мутная темная полоска, больше похожая на низкое облако, чем на сушу. Порт мы оставили ночью. Лоцмана сдали у внешней бочки, потом старпом дал курс, и «Мар Карибе», тяжело вздыхая машиной, пошел на север, в Карибское море, к Кубе.

Вода стала другой. Не портовой, коричнево-масляной с плавающим всюду мусором, а темно-зеленой, с длинной утренней зыбью. Нос судна тяжело вспарывал волну, на форштевне белела пена, ветер уже нес соль, а не тухлую береговую гниль. В первый раз с момента подъема на борт я почувствовал не корабль, а именно море.

И в этот момент особенно ясно понял: назад дороги нет.

— Санчо!

Я обернулся. Рамон стоял у боцманской кладовой с кружкой черного кофе в руке и смотрел на меня как на инструмент, который нужно к чему-нибудь приспособить.

— Здесь.

Я подошел.

Сегодня он был в выцветшей на солнце когда-то синей футболке, старых шортах и тяжелых башмаках. На поясе у него висел нож в потертых ножнах, в зубах торчала не прикуренная сигарета.

— Сегодня работаем на море, не на берег, — внушительно сказал он. — Это в порту все можно бросить и потом вернуться. В море, если что-то не закрепил, то оно тебя само потом найдет и убьет. Мою мысль понял?

— Понял.

— Хорошо. Пойдешь с Матео. Обойдете палубу, проверите все, что осталось не прибрано после отхода. Шкентели, запасные концы, кандейки (бочки) с грунтом, парусину, трап. Все, что может поехать, перевернуться или сломать кому-нибудь ноги. Потом в боцманке сколаете выброски и старые стропы. Посмотрим, умеешь ли ты не только ржавчину киркой долбить.

Он сделал глоток из кружки и ткнул подбородком в сторону кормы.

— И еще. На ходу не бегают. На трапах держатся рукой. На мокром железе не геройствуют. Я не хочу в первый рейс собирать тебя с палубы по кускам.

— Ясно.

Рамон хмыкнул.

— Уже лучше. Иди.

Матео ждал меня у кормового роульса с бухтой старого линя на плече.

— Бери конец, — сказал он. — И глаза открой. На море главное не сила. Главное — не быть дураком.

Мы начали обход. Сначала прошли корму. Проверили, как скойланы (уложены) швартовы, не ползут ли витки, не осталась ли где открытая коушина, не гуляет ли палубный ящик. Потом двинулись вдоль борта. Подобрали две забытых стальных такелажных скобы, прибрали багор, перетянули брезент на запасной бухте троса, который кто-то бросил типа — «и так сойдет».

Матео почти не разговаривал, но работал быстро и правильно. Я молча делал свое, и это его, похоже, устраивало. У шлюпочной палубы он велел мне проверить крепление складного трапа и цепь страховки. Я проверил, потом сам заметил, что штырь на такелажной скобе не зашплинтован и при хорошей качке трап могло повести. Исправил.

Матео посмотрел.

— Моряк?

— Так, рядом ходил. — пожимаю плечами.

— Врешь.

— Бывает. — соглашаюсь с ним.

Он усмехнулся в усы.

— Ладно. Не мое дело.

Это уже был шаг вперед. Вчера он просто терпел мое присутствие. Сегодня уже начал разговаривать. Потом мы зашли в боцманскую кладовую. Вот там и было настоящее нутро старого корыта. Запах каната, дегтя, мокрой парусины, старой краски, машинного масла и соленого дерева. На крюках висели бухты линей и бросательных концов (выбросок), на полках лежали скобы, коуши, вертлюги, шеклы, банки с тавотом, кисти, пакля, ведра, запасные блоки. В углу — старые сизалевые концы, уже почти не годные, но еще не списанные окончательно. Над головой шел ржавый вентиляционный короб, который когда-то, видимо, работал, а теперь был заглушен мертвой жестяной крышкой.

Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.

Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.

— Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.

— Понял.

Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.

К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.

Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок — толстый перуанец с красными глазами — налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.

Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:

— Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?

— Нет. Только тебе, — ответил я и сел с краю.

Несколько человек хмыкнули.

Чино щелкнул языком.

— Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.

— А за крысятничество — им ломают руки, — сказал я, не поднимая глаз от тарелки.

Столовая на секунду затихла.

Все все поняли.

Чино понял тоже. Улыбка у него осталась, но глаза сузились.

Тигре, сидевший напротив, медленно вытер рот хлебом и сказал:

— Если обвиняешь — говори прямо.

— Я уже сказал.

— Мне?

— Кому надо — тому и сказал.

Он поднялся.

Не быстро. Не с картинной угрозой. Просто встал из-за стола и навис надо мной. Люди вокруг сразу перестали есть. Я тоже поднялся. Тигре был тяжелее меня килограммов на двадцать и шире в кости, но смотрел я на него спокойно. Не потому что хотел драки. Она то, как раз, мне без надобности. А потому, что в таких местах отвести глаза — значит потом жить хуже.

— Еще раз, — сказал он тихо. — Ты что-то потерял, Санчо?

— Нет.

— Тогда почему ты свою вонючую пасть открываешь?

— Потому, что не люблю чужие лапы в своих вещах.

Чино уже тоже встал, ухмыляясь из-за его плеча.

Вот тут и вошел Рамон.

Он вошел без шума, с кружкой кофе в руке, и сразу все понял. Даже спрашивать не стал.

Поставил кружку на стол и подошел вплотную к Тигре.

— Сядь.

Тигре не шелохнулся.

Тогда Рамон сказал уже тише:

— Я второй раз не повторяю.

Тигре сел.

Рамон перевел взгляд на Чино.

— И ты тоже.

Чино сел мгновенно.

Боцман посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал я.

Он кивнул.

— Вот и хорошо. Значит, и не случится.

Потом медленно обвел взглядом столовую.

— Слушайте внимательно. Пока новый работает у меня без халтуры — никто его не трогает. Ни в каюте, ни здесь, ни на палубе. Чужой шкафчик это вам не общий кошелек. Кто этого не понял, будет работать со мной лично. И долго.

Это было сказано спокойно. Без крика. Но все поняли.

Рамон взял кружку и ушел. Чино смотрел в тарелку. Тигре — на меня. Но уже иначе. Без дешевой бравады. Как на человека, за которого на палубе при всех только что вписался боцман.

После обеда меня одного послали в кладовую за банкой солидола и запасной марлинью для крепления брезента на шлюпочном тенте. Вот этого момента я и ждал.

Я зашел в боцманку, прикрыл дверь, быстро подвинул ногой ящик с обрезками линя, вскарабкался на стеллаж, достал нож и отвернул два живых винта на крышке вентиляционного короба. Ржавый третий уже и так держался на честном слове. Щель открылась. Внутри — сухо, темно, пыльно, пахнет железом.

Нормально. Быстро смотался к месту своего временного тайника, достал пояс с деньгами и обернул его на тело, под рубаху. Потом неспешно вернулся обратно в боцманку. Прикрыл за собой дверь и снова заблокировал ее ящиком.

Влез на стеллаж, вытащил из-под рубахи пояс, на секунду задержал его в руках, потом засунул в глубину короба и вернул крышку назад. Не идеально. Но теперь это был уже не временный схрон под шлюпбалкой, а место, куда никто случайно не сунется.

Потом я взял солидол, марлинь, спрыгнул вниз и вышел так спокойно, будто просто копался в хламе по приказу боцмана.

Во второй половине дня судно окончательно взяло свой морской ритм. Берег исчез совсем. Кругом была только тяжелая зеленая вода, белые гребни и выгоревшее небо. Старпом провел нас вдоль палубы, проверяя крепление грузовых стрел и тентов на люках. Рамон гонял людей без лишних слов. Я таскал с Матео банку с густой смазкой и проходил талрепы, скобы и резьбы, которые на соленом ветру быстро брало рыжим налетом.

Под вечер Матео дал мне мятную конфету.

— За работу, — сказал он.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто не будь идиотом дальше.

— Постараюсь.

Он покосился на меня и хмыкнул.

— Не «постараюсь». Делай.

Для Матео это уже была почти дружба.

В каюту я вернулся затемно. Чино лежал на койке и делал вид, что читает. Тигре сидел у иллюминатора. Матео еще где-то ходил по судну.

Когда я вошел, Чино поднял глаза.

— Ну что, Санчо. Теперь ты у нас любимчик боцмана?

Я снял ботинки и сел на койку.

— Нет. Просто я работаю.

— Все работают.

— Ты — нет.

Он дернулся, но промолчал.

Тигре, не оборачиваясь, сказал:

— Сегодня ты правильно стоял в столовой.

— А вчера?

— Вчера я тебя не знал.

— А сегодня?

Он наконец повернулся.

— Сегодня тоже не знаю. Но мне уже стало интересно.

— Это должно меня порадовать?

— А мне на это насрать.

— Учту.

Он кивнул, будто на этом разговор был окончен.

Ночью я лежал на койке и слушал, как судно идет через темную воду. За переборкой гудела машина, в иллюминатор изредка плескало фосфорной пеной, где-то на палубе стукнул незакрепленный крюк, и почти сразу чья-то тяжелая ругань оборвала этот звук — значит, Рамон еще не спал.

Второй день я тоже пережил. Чино понял, что в открытую со мной играть не стоит. Тигре перестал считать меня пустым местом. Матео начал разговаривать. Боцман ясно дал понять всей палубе, что, пока я работаю под ним, меня лучше не трогать. А деньги лежали уже не в сумке и не на теле, а в железной мертвой кишке старого вентиляционного короба, где их не должны были найти ни по глупости, ни по случайности.

Судно шло к Кубе. А я впервые за долгое время почувствовал, что не просто двигаюсь в пространстве, а что возвращаюсь домой.