К Вахо Иван приехал уже затемно. Не в ресторан, не в кабинет над залом и не в загородный дом, где хозяин иногда принимал нужных людей, а в ту самую сауну «для своих», куда посторонние не попадали никогда. Снаружи — высокий кирпичный забор, глухие ворота, двор с двумя машинами и будкой охраны. Внутри — теплый полумрак, дорогая плитка, дерево, ковры, тихая музыка из глубины. Запах можжевельника, хороших сигарет и жаренного на углях мяса.

Ивана встретил у входа один из охранников, молча кивнул и провел через длинный коридор к комнате отдыха. Дверь была приоткрыта. Изнутри падал мягкий желтый свет.

Вахо сидел за низким широким столом у стены. Не в халате, как после парилки, а в светлой рубахе навыпуск и темных мягких штанах. На ногах — кожаные шлепанцы. Возраст и жирок давно сделали его грузным, шея раздалась, подбородок оплыл, пальцы стали толще, но в нем все равно угадывался бывший борец и не только по поломанным на ковре ушам.

На столе стояли чайник, минералка, блюдо с зеленью, нарезанное мясо, овечий сыр, лаваш и тарелка с помидорами. Вахо ел неторопливо, не жадно, как человек, давно привыкший к хорошей еде и потому не нуждавшийся в том, чтобы на нее набрасываться.

Увидев Ивана, он откинулся на спинку дивана и чуть прищурился.

— Заходи, Ваня. Что в дверях застыл? Не на ковер же тебя вызывают.

Иван шагнул в комнату.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, — усмехнулся Вахо. — Садись. Ешь. Получи удовольствие. А то только приехал, а морда уже кислая, как у бухгалтера перед ревизией.

Иван сел напротив.

— Я не с дороги. Я из Москвы уже с утра, успел отдохнуть.

— Тем более поешь, — махнул рукой Вахо. — Если молодой здоровый мужик целый день делами занимался и к вечеру не проголодался, то или врет, или уже умер.

Иван отломил кусок лаваша, взял немного сыра, но есть не спешил.

Вахо это заметил и усмехнулся уже без тепла.

— Значит, разговор будет по делу. Ладно. Говори.

Иван коротко кивнул.

— Потапов обозначился жестче, чем раньше.

Вахо не перебил. Только взял стакан с минералкой и сделал маленький глоток.

— Насколько жестче?

— Теперь уже не намеками. Он прямо дал понять, что хочет поставить в Энске свое независимое предприятие. Своего директора. Своего бухгалтера. Ему не нужны местные и там будут только его люди. Он хочет, чтобы под его нужды отдали швейку.

Вахо слушал, опустив глаза в тарелку с зеленью. Потом взял веточку кинзы, помял ее в пальцах и только после этого поднял взгляд.

— Там когда-то был мой цех, который я отдал, чтобы спасти его голову от комиссии из Москвы. На этом деле он, считай поднялся и укатил на повышение в Москву. А теперь еще большего захотел, значит. — процедил Вахо.

Он посидел, немного подумал, а потом поинтересовался.

— А говорил как?

— Говорил спокойно. Но как человек, который внутри себя решение уже принял.

— Хм.

Вахо пожевал кинзу, не чувствуя вкуса.

— Дальше.

— Он отдельно дал понять, что Энск не должен считать себя отдельным царством. Сказал, что Вахо слишком давно сидит на месте и начал путать территорию с собственностью.

На этот раз Вахо даже не усмехнулся. Только тяжелыми пальцами постучал по столу.

— Красиво завернул.

— Да.

— И тебя он в эту схему тоже примерял?

Иван немного помолчал.

— Да.

— Как именно?

— Спросил, не тесно ли мне. Не хочу ли большего. Не надоело ли работать на чужое.

— Сладкое что-то обещал?

— Нет. Пока только оценивал. Проверял, насколько я сам понимаю расклад.

Вахо чуть качнул головой, словно это и ожидал услышать.

— Хитрый, зараза. Это как на ковре, сначала руку берут мягко, — негромко сказал он. — Проверяют, дашь ли захват. Потом начинают тянуть. Если подался — уже идут корпусом. Это он и делает.

Иван промолчал.

Вахо ткнул в него вилкой.

— А ты что ему дал?

— Ничего.

— Совсем?

— Дал понять, что услышал. И что без вас такой разговор дальше идти не может.

— Хорошо, — сказал Вахо, и это прозвучало просто, без похвалы, но весомо.

Он взял ломтик мяса, поднес ко рту, потом опять положил обратно.

— Знаешь, Ваня, — сказал он после паузы, — я в молодости на ковре много всяких противников встречал. Сильных, наглых, терпеливых, дурных, трусливых. Самые неприятные совсем не те, кто ломятся сразу вперед. Те понятны и предсказуемы. Самые неприятные, это те, которые сначала улыбаются, дают тебе удобно встать, взять захват и начать атаку, а потом, когда ты уже почувствуешь себя на коне, ловко вывернуться и контратаковать. И ты, уже считая себя победителем, сам не понимаешь, как оказываешься спиной на ковре.

— Потапов такой? — спросил Иван.

— Потапов бывший опер с земли, очень опытный и изворотливый. Мы с ним с давних пор работаем. Во многом благодаря мне, он ушел наверх и приобрел аппаратный вес. Заматерел и набрался наглости. — ответил Вахо. — Эти кабинетные суки, с опытом оперской деятельности, хорошо знают, где у тебя бумаги не в порядке, где можно надавить, используя санэпидемстанцию, торговую инспекцию или БХСС. Тут уже совсем другой вид борьбы. Гораздо грязнее и неприятней

Он потянулся к сигаретам, прикурил, выпустил дым в сторону и добавил:

— Потапов не стал таким вдруг, это в нем всегда сидело… Просто раньше он больше знал свои берега.

Иван отложил лаваш.

— Сейчас не знает?

— Сейчас у него воздух другой, — сказал Вахо. — Сидит в большом кабинете в Москве, у него появились новые возможности и кажется человеку, что если он пересел ближе к центру принятия решений, то уже и сам стал больше. А он не больше стал. Он просто сел выше. Это разные вещи.

Иван смотрел на него молча. Вахо заметил это и хмыкнул.

— Ты не думай, он меня не задел своими амбициями. Тут дело в другом. Я просто очень не люблю, когда человек забывает, где заканчивается его аппетит и начинается моя земля.

— Что будете делать? — спросил Иван.

— Пока — ничего, — сказал Вахо сразу. — Рвать с ним сейчас нельзя. И прогибаться под него тоже. Пусть еще чуть-чуть покажет себя. Пусть сам поверит, что уже держит меня за горло. Такие, когда начинают звездить, очень много лишнего наружу выносят.

Он ткнул пальцем в стол.

— И не нужно выглядеть умнее, чем надо. Это важно. Слишком умных люди вроде Потапова совсем не любят. Им надо, чтобы человек был крепкий, полезный, но как будто чуть проще, чем есть на самом деле.

— Я понял.

— Ты, Ваня, умеешь себя правильно держать, — сказал Вахо. — Потому я тебя и держу близко. Ты не дергаешься. Не суетишься. Не бежишь вперед паровоза. Уголовная шелупонь так не умеет.

Он произнес это спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало настоящее презрение.

— Один сегодня клянется держать все в тайне, а завтра нажрется и язык распустит. Другой за бабу продастся. Третий ножом машет красиво не пойми зачем, а потом вытаскивай его с кичи. С такими только шуму много, а толку чуть. А у меня город. Цеха. Люди. Мне тут не вольница нужна. Мне нужны те, кто умеет молчать, ждать и делать. Такие, как ты и Саша.

Иван выдержал его взгляд.

— Потому вы и держите нас рядом, а не блатных.

— Конечно, — усмехнулся Вахо. — Блатные хороши, когда надо легенду поддержать, про общак не забыть и чтобы братва старой масти не вякала лишнего. Но строить с ними большое дело? Нет. Они живут вчерашним днем. Для них власть — это грязь. А я, может, в отличие от старых романтиков, понял простую вещь: кто не умеет использовать власть, того она сама использует во все щели.

Он сказал это уже без улыбки.

Иван знал, что Вахо говорит это не для красного словца. Это и было его главной силой. Он сумел выстроить в Энске не просто криминальную кормушку, а целую систему, где владелец подпольного цеха, кооператор, мент, снабженец, директор базы и нужный человек в исполкоме, могли работать не любя друг друга, не уважая, но в одном в одной связке, пока Вахо держал нити управления в своих руках. И это же было его слабым местом. Слишком многие, узнай они всю глубину этих связей, с удовольствием воткнули бы ему нож в спину и не только из зависти.

Вахо будто прочитал его мысль.

— Старые воры, — сказал он, вертя между пальцами сигарету, — до сих пор думают, что власть — это чума, и если до нее дотронуться, сам сгниешь. Пусть думают. Пока они на нарах сидят, да свои блатные песни поют, я целый город держу. Но и цена у этого своя — не малая. Потому ошибаться я не хочу. За ошибку можно ой как больно ответить…

Он затушил сигарету.

— А теперь скажи мне честно, Ваня, тебе самому от его слов где-то внутри приятно не стало?

Иван не изменился в лице.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Не захотелось своего куска побольше?

— Свой кусок берут тогда, когда сами решают, а не когда тебя в чужую схему сватают.

Вахо несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.

— Хорошо ответил.

Иван пожал плечом.

— Как есть.

— Вот за это я тебя и люблю, — сказал Вахо. — Ты не святой, но и не мелкая сявка, которая забыв все, разинув пасть, кинется на кусок побольше. А святые мне и не нужны. От них толку ноль. Мне нужны люди, которые не боятся грязи, но сами в ней мордой не лежат.

Он откинулся назад и неожиданно спросил:

— Москва голову не кружит?

— Нет.

— А если закружит?

— Значит, вы это увидите раньше меня.

Вахо рассмеялся негромко, но искренне.

— Это правда.

Он налил себе еще минералки, отпил и уже другим тоном сказал:

— Ладно. Значит, так. С Потаповым будь аккуратным. Ты с ним разговариваешь, слушаешь, не споришь, но и не обещаешь лишнего. Пусть думает, что постепенно тебя уговаривает. Пусть сам дальше выставляется. Когда человек начинает верить, что уже почти выиграл схватку, он или ногу поставит плохо, или шею открывает.

— Понял.

— И смотри еще что. Он будет еще тебя фаловать. Если решит, что может оторвать тебя от меня, точно попробует. Не деньгами — так перспективой. Не перспективой — так важностью. Такие любят гладить человека по самолюбию.

— Я не поведусь.

— Я знаю, — сказал Вахо. — Но знать мало. Нужно еще и помнить об этом каждый раз, когда он будет тебе улыбаться.

Иван молча кивнул.

Повисла короткая пауза. Вахо взял грушу, надрезал ее маленьким ножом, но есть не стал. Посмотрел на ломтики, потом вдруг спросил:

— А ты сам как это все чувствуешь?

— Что именно?

— К чему все идет?

Иван чуть подумал.

— Это пока не удар, больше похоже на заход на удушение, неторопливое, медленное. Как удав. Окружить, обволочь и стиснуть, понемногу выжимая воздух…

Вахо улыбнулся одними глазами.

— Вот. Это уже похоже на настоящее понимание.

Он наконец взял кусочек груши, пожевал и добавил:

— Значит, делаем так. Ты так же будешь держать московское направление. Не дергаешься. Саше говоришь все, что считаешь нужным по этой линии.

— Понял.

— И еще, Ваня…

Иван поднял глаза.

— В схватке с таким противником нельзя самому раньше времени начинать злиться. Злой человек на ковре тяжелее дышит и хуже думает. А Потапов как раз этого и ждет. Что мы или испугаемся, или обидимся. Не надо ни того, ни другого. Пусть пока чувствует себя самым умным.

— Хорошо.

Вахо отложил нож и, чуть подавшись вперед, посмотрел на него уже почти по-домашнему, но глаза при этом остались холодные и внимательные.

— Ты мне нужен, Ваня. Не как мальчик на побегушках. И не как человек с крепкими кулаками. Таких-то, если сильно захотеть, найти можно. Ты мне нужен потому, что у тебя есть голова на плечах, ты умеешь держать удар и не болтаешь лишнего. Не испорть это в себе.

— Не испорчу.

— Вот и хорошо.

Он махнул рукой на стол.

— Теперь ешь. А то поговорили так, будто завтра война.

Иван все-таки взял кусок мяса.

Вахо наблюдал за ним уже вроде бы расслабленно, но Иван чувствовал, что разговор еще не закончен. Вахо не просто принял доклад. Он еще раз примерил его к месту, на котором держал. Проверил, не стал ли он уже слишком самостоятельным, не качнулся лив другую сторону. И, похоже, пока остался доволен.

— Завтра с утра, — сказал Вахо, вставая, — позвони Саше. Встретьтесь пообщайтесь на эту тему. Чтобы он тоже понимал, как глубоко полез этот московский орел. И пусть пока никого не дергает. Суета здесь только навредит.

— Сделаю.

Иван тоже поднялся.

— Ладно, — сказал Вахо. — Иди. И передай своим вести себя потише, особенно в Москве. Там сейчас каждый второй уже думает, что кооперация — это свобода. А это не свобода. Это новый базар. И кто на нем первый зазевался, того сразу обчистят.

— Передам.

Он шагнул к двери, но Вахо окликнул его:

— Ваня.

Иван обернулся.

— Да?

Вахо секунду помолчал, будто выбирая, говорить или нет. Потом сказал просто:

— Я не люблю, когда мои люди молчат о важном. Но еще больше не люблю, когда мне врут. Ты сегодня не врал. Это хорошо.

Иван выдержал его взгляд.

— Я понял.

— Вот и иди.

* * *

На даче стояла тишина, если не считать щебета птиц в саду. Из дома пахло лекарствами, крепким чаем и топившимся недавно камином. Вика поднялась на веранду и, не дожидаясь, пока ей откроют, вошла сама. Она здесь бывала столько раз, что церемониться не считала нужным.

— Деда! — крикнула она уже из прихожей. — Если ты опять притворяешься немощным старцем, я тебя сегодня разоблачу окончательно.

Из глубины дома донесся неторопливый голос:

— Уже… боюсь.

Она улыбнулась. Голос после удара у него так и остался чуть тяжелее прежнего, слова выходили не так легко, как раньше, но в самой интонации силы было по-прежнему больше, чем у многих здоровых.

Вика сняла туфли, привычно сунула ноги в «свои тапочки», которые держали на даче специально для нее, и вошла в большую комнату.

Виктор Петрович сидел у окна в глубоком кресле, укрытый пледом до колен. Рядом на низком столике стояла чашка с давно остывшим чаем, и тут же лежали очки и раскрытая книга. Лицо похудело после болезни, правая щека немного осунулась, но глаза были все те же — живые и внимательные.

Увидев внучку, он чуть приподнял бровь.

— Ну вот. Приехала… наконец. Я уж думал, ты меня решила навещать только… по большим праздникам.

— Не начинай, — сказала Вика, подошла, наклонилась и осторожно поцеловала его в висок. — Я и так знаю, что я бессовестная.

— Это хорошо, — буркнул дед. — Когда человек хотя бы знает, что он бессовестный, с ним легче.

— А где бабушка? — Поинтересовалась Вика, переводя тему разговора — Неужели, она в кои-то веки, решила оставить тебя одного и выбраться с дачи?

— Пришлось, — развел руками дед. — Нужно кое-что оформить по документам, так что она сегодня с утра уехала на пару дней в город. Хорошо, что соседу по даче как раз нужно было в Москву, так что, он ее и отвез прямо к дому.

— Значит, ты тут остался один на хозяйстве?

— Ну, да, теперь я тут за главного. — кивнул дед.

Вика села напротив, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на деда. Он тоже молчал, разглядывая ее лицо.

— Что? — наконец спросила она.

— Ничего. Смотрю. У тебя лицо… не то.

— Это комплимент или диагноз?

— Пока не решил.

Она усмехнулась.

— У тебя сегодня речь лучше.

— У меня… все лучше. Кроме характера. Он, по-моему, стал еще хуже. Твоя бабушка мне каждый день об этом говорит.

— Не ври. Характер у тебя всегда был мерзкий.

— А у тебя? — с усмешкой спросил он.

— У меня прекрасный.

— Вот именно это… меня и тревожит.

Несколько секунд оба молчали. Потом дед медленно потянулся к чашке, но Вика опередила его, сама налила свежего чая из стоявшего на столике термоса и протянула.

— Держи.

— Спасибо, — сказал он и, взяв чашку, добавил: — Когда ты вот так за мной ухаживаешь, я начинаю подозревать, что тебе что-то нужно.

— Деда, мне от тебя всегда что-то нужно.

— Это я уже понял… лет двадцать назад.

Она не улыбнулась. И он это заметил сразу.

Поставил чашку обратно.

— Ну? — спросил он уже внимательнее. — Выкладывай. Что случилось?

Вика отвела глаза к окну, потом снова посмотрела на него.

— Я хочу поговорить с тобой об Иване.

Дед не ответил сразу. Только едва заметно сдвинул брови, как человек, который услышал ровно то, чего ожидал, но все равно не рад.

— Конечно, — сказал он наконец. — Рано или поздно до этого должно было дойти.

— Не надо вот этого тона.

— Какого?

— Как будто ты заранее знаешь, что я скажу, и уже со мной не согласен.

Он чуть пожал плечом.

— Я не знаю, что ты скажешь. Я знаю только, о ком пойдет речь. Этого уже достаточно, чтобы… насторожиться.

Вика медленно выдохнула.

— Ты навел о нем справки.

— Да.

— И, конечно, тебе не понравилось.

— Не все.

— Он воевал в Афганистане. — Вика подалась вперед. — Это тебя не смущает. Он сидел по ложному обвинению. Это, я думаю, тебя тоже не особенно смущает. Тебя смущает его работа.

Дед поднял на нее взгляд.

— Да.

— Потому что для тебя любой, кто занимается коммерцией, а не служит Родине, уже автоматически плохой человек?

— Нет, — сказал он спокойно. — Потому, что я слишком хорошо знаю, то, что ты сейчас мягко назвала коммерцией, не всегда таковой является.

Она закусила губу, но промолчала.

Виктор Петрович продолжил медленно, подбирая слова:

— Слушай меня внимательно, Вика. Меня не пугает, что твой Иван… сильный человек. Меня не пугает, что он умеет за себя постоять. И не пугает, что ему в жизни уже ломали хребет. Он снова встал и пошел вперед. Таких я как раз понимаю лучше других. Меня настораживает нечто иное… Что он крутится в не до конца понятных мне мутных схемах. Я понимаю, что у нас сейчас другое время, что многое разрешили… Но есть определенные вопросики к его роду занятий и кругам, в которых он обретается.

— Да какие там мутные схемы? — возразила Вика. — Он просто работает.

— На кого?

— На себя. На своих. На людей, которым доверяет.

— Среди его круга знакомств есть очень неприятные люди, — тихо напомнил дед.

— Сейчас такое время, — ответила она почти сразу, слишком быстро. — Ты сам это лучше меня знаешь. Все меняется. Все трещит. Те, кто хочет жить честно и прямо, очень часто оказываются либо внизу, либо в дураках. А такие, как Иван, хотя бы умеют держать удар и отвечать за тех, кто рядом.

Дед слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Ты сейчас защищаешь его передо мной, или убеждаешь сама себя?

Вика зло сверкнула глазами.

— И то и другое.

Он кивнул.

— Это уже ближе к правде.

Она встала, прошлась до окна и обратно.

— Ты его не знаешь.

— А ты? — спросил дед. — Ты хорошо его знаешь?

Вика остановилась.

— Достаточно.

— А я думаю, нет… пока нет.

— Деда, — сказала она уже тише, но жестче, — я уже не маленькая девочка. Мне не нужен гладкий и красивый мальчик из хорошей семьи, который будет красиво говорить о принципах, а потом его слова окажутся ни к чему ни обязывающей болтовней, когда станет трудно. Мне нужен мужчина. Настоящий. Такой, который будет рядом и на которого можно опереться. С кем рядом будет хорошо и надежно. Сейчас время идет именно к этому. И именно такие, как Иван, в нем надежны.

Старик долго смотрел на нее снизу вверх. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Надежным был Юра, — сказал он.

Она замерла. Будто получила внезапный удар.

— Не надо, — сказала она.

— Почему?

— Потому, что это нечестно с твоей стороны.

— Чем?

Вика повернулась к нему. В глазах уже стояла злость — не истерическая, а старая, накопленная.

— Потому, что это ты его засунул туда, откуда он не может вернуться. Потому, что Юра отказался от меня, от нормальной жизни, от дома, от своей страны. Из-за каких-то своих непонятных опасений, которые он даже объяснить мне толком не захотел. И ты сейчас ставишь мне это в пример?

Дед помолчал. На секунду прикрыл глаза, будто пережидая не ее слова, а боль в голове. Потом открыл снова.

— Нет, — сказал он тихо. — Я не ставлю тебе это в пример. Я просто говорю, что ты не права.

— В чем именно?

— В том, что называешь это отказом.

Она горько усмехнулась.

— А как это еще назвать?

— Защитой, — ответил он.

Вика не выдержала и шагнула к нему ближе.

— Защитой? Не спрашивая меня? Не оставляя мне выбора? Не объясняя ничего? Это тоже, по-твоему, защита?

— Да, — сказал дед.

Она смотрела на него несколько секунд в полном молчании.

— Тогда это очень удобная мужская защита, — сказала она наконец. — Сделать больно, оттолкнуть и назвать это заботой.

Виктор Петрович не отвел глаз.

— Возможно. Но от этого она не перестает быть защитой.

— Он мог хотя бы попробовать мне объяснить.

— Не мог.

— Почему? — почти выкрикнула она.

Дед ответил не сразу. Потом сказал очень спокойно:

— Потому что знает, что есть то, чего не объяснишь и не расскажешь. А если даже попытаешься, то просто втянешь человека, которому доверился в большие неприятности… А он этого не хотел.

— Ты сейчас говоришь точно так же, как Иван.

— Вот видишь, если два настолько разных человека говорят одно и то же, то к этому стоит прислушаться. — усмехнулся дед.

Вика отвернулась. Подошла к окну и обхватила себя руками. В комнате стало совсем тихо.

— Он мог хотя бы… — начала она и замолчала.

— Что?

— Хотя бы не решать за меня.

— Мог, — согласился дед. — И в этом я тебя понимаю. Но ты сейчас говоришь как женщина, которой больно. А он тогда действовал как мужчина, который увидел опасность и решил резать по живому.

Она обернулась резко.

— А Иван, значит, не режет?

На этот раз пауза вышла длиннее.

— Пока нет, — сказал дед.

— Вот именно.

— Пока, Вика.

Она медленно вернулась и снова села, но уже не так свободно, как вначале. Села прямо, сжав ладони на колене.

— Ты не одобряешь его.

— Нет.

— Совсем?

— Как человека — пока не знаю. Как твой выбор — не одобряю.

— Почему?

— Потому, что мир, в котором он сейчас живет, имеет дурное свойство затягивать даже сильных.

— А Юрин мир, значит, был лучше? — резко спросила она.

Дед усмехнулся уголком рта.

— Нет. Просто он был… другой. Юра и сейчас для меня загадка. Но в нем с самого начала чувствовался правильный стержень. Парень, который смог сделать очень многое и просто растворился, не требуя ничего, кроме возможности быть самим собой…

— Красиво сказал.

— Я старый, мне можно.

Вика впервые за разговор слабо улыбнулась, но сразу погасла снова.

— Ты думаешь, я не понимаю, кто такой Иван? — спросила она тихо. — Думаешь, я не вижу, что вокруг него не простые люди? Я вижу. Я просто… — она запнулась, — я вижу и другое. Он не пустой. Не слабый. У него есть честь, и он не врет в главном. Рядом с ним иногда бывает непросто, зато я чувствую себя желанной и любимой…

Дед долго смотрел на нее.

— Это уже серьезный разговор, — сказал он наконец.

— А ты думал, я играю?

— Нет. Я как раз вижу, что не играешь.

Он осторожно переставил чашку на столик и чуть подался вперед.

— Хорошо. Тогда слушай меня так же серьезно. Я не благословляю эти отношения. Но и запрещать тебе ничего не стану. Поздно. Да и бесполезно.

— Спасибо и на этом.

— Не ерничай.

— Стараюсь.

— Плохо стараешься.

Она опустила глаза. Дед продолжил:

— Я против не потому, что он «плохой». А потому, что такие люди редко принадлежат только себе. У них всегда за спиной чужие дела, чужие долги, чужая кровь, чужие обязательства. И те, кто рядом с ним, тоже могут оказаться втянутыми во все это.

Вика молчала.

— И все-таки, — сказал дед после паузы, — если уж ты решила идти в эту сторону, то лучше мне увидеть его самому.

Она подняла голову.

— Что?

— Привези его сюда.

— Ты хочешь с ним поговорить?

— Да.

— Как генерал?

— Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.

Вика смотрела на него недоверчиво.

— И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?

— Смотря как он будет держаться, — сухо сказал дед.

Она не выдержала и тихо рассмеялась.

— Бедный Иван.

— Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.

Вика покачала головой.

— Ты невозможный человек.

— Это точь в точь слова твоей бабушки.

Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.

— Ты правда хочешь его увидеть?

— Да.

— Хорошо. Я попробую.

Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:

— И еще, Вика.

— Что?

— Не путай опору с заменой.

Она нахмурилась.

— Это ты о чем?

— О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.

Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.

— Я не хватаюсь, — сказала она.

— Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал — не путай.

Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:

— Хорошо. Не перепутаю.

И он понял, что на сегодня сказал достаточно.

* * *

После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.

Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.

Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео — немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо — потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.

В тот вечер у меня была ночная вахта на палубе. После ужина Рамон послал нас с Тигре проверить крепление брезента в носовой части и еще раз пройти по лебедкам — после дневной качки что-то начало подстукивать на правом борту. Работа не сложная. Тянул влажный ветер. Небо было чистое, звезды висели густо, почти по-тропически ярко, и от этого море казалось еще темнее.

Мы молча закончили с брезентом. Потом Тигре присел на кнехт, достал пачку вытащил сигатету и закурил, кивнув мне:

— Сядь.

Я сел рядом, но чуть в стороне. Он затянулся, и протянул мне пачку. Я отказался, покачав гловой. Несколько секунд мы просто молчали, глядя, как в темноте у форштевня расходится фосфорный след.

— Ты тогда в баре все правильно сделал, — сказал он наконец, не глядя на меня.

— Ты уже это говорил.

— Еще раз говорю.

— Ладно.

Он хмыкнул.

— Не любишь, когда тебя хвалят?

— Не люблю, когда к похвале что-то привязано.

Тигре повернул ко мне голову. В темноте его лицо выглядело жестче, чем днем: скулы, тяжелый рот, узкие глаза.

— Умный?

— Моментами.

Он снова затянулся.

— Поэтому и говорю с тобой, а не с Чино и не с теми двумя идиотами из машинного.

Я ничего не ответил. Ветер шел справа, тянул сигаретный дым мне в лицо. С кормы доносился равномерный железный гул — машина работала ровно, уверенно. Вахта на мостике жила своей отдельной жизнью. До нас никому не было дела.

— Есть одна непыльная работка в Одессе, — ровно сказал Тигре.

Вот оно. Я ждал чего-то подобного еще с той ночи на Кубе. Слишком уж быстро у него изменился взгляд. Просто на уважение не похоже. Такие без расчета не откровенничают

— Какая? — спросил я, прекрасно зная, что никакой «работки» выполнять не буду.

— Спокойная. И хорошо оплачивается.

— Это не ответ.

— Это начало.

Он выбросил окурок за борт. Красная точка мелькнула, и исчезла в черной воде.

— Ты парень спокойный, — продолжил он. — Не пьешь как свинья. Рот держишь закрытым. Не трус. И думаешь раньше, чем машешь руками. Таких на судах мало.

— И?

— И мне нужен именно такой.

Я чуть усмехнулся.

— Ты меня сейчас нанимаешь, или сватаешь?

Он не улыбнулся.

— Не шути. Я серьезно.

— Я тоже.

Тигре немного помолчал. Потом сказал пониженным голосом:

— На борту есть товар. Не корабельный. Не для команды. Нужно, чтобы в Одессе его вынесли через контроль и передали человеку на берегу.

— Контрабанда?

— Да.

— Что за товар?

Он посмотрел прямо.

— Белый.

Я молчал.

— Порошок, — добавил он уже без обиняков. — Хороший. Чистый. Немного. Для такого объема тебе и в штаны прятать не придется.

Я не шевельнулся.

— Две тысячи долларов, — сказал Тигре. — Твои. Сразу после передачи.

Неплохо. Для его мира это огромные деньги. Для парня на палубе старого сухогруза — вообще кусок другой жизни. За такие деньги многие здесь и мать бы продали, не то, что пару пакетов с порошком отнести на берег.

Тигре внимательно следил за моим лицом. Ждал. Видимо, привык к тому, что люди сначала пугаются, потом прикидывают, а потом торгуются. Я спросил.

— Почему я?

Он будто ждал этого вопроса.

— Потому что ты не крыса, как Чино. Потому, что не болтун. Потому, что не похож на конченного наркомана или портовую мразь. Потому, что умеешь держать себя в руках. И потому, что я после Кубы понял: если дело начнет пахнуть кровью, ты сначала подумаешь, а не начнешь сразу резать воздух.

— Красиво раскладываешь.

— Как есть.

— А сам чего не несешь?

— Потому, что рожей не вышел, — сухо сказал он. — И потому что иногда лучше, когда товар идет не через того, кто его везет, а через другого, от кого никто не ждет.

Логика в этом была. Не без дыр, но была. Значит, схема уже отработанная, контакт в Одессе есть, канал существует давно. И меня в него сейчас пытаются воткнуть как новую, чистую прокладку. Я посмотрел в черную воду за бортом.

— Нет, — отвечаю качая головой.

Он не понял сразу.

— Что?

— Нет. Я в этом не участвую.

Тигре прищурился.

— Ты, кажется, не расслышал сумму.

— Расслышал.

— Две тысячи.

— Хоть пять.

Он помолчал. По лицу было видно: сначала решил, что я ломаюсь.

— Боишься? — спросил он.

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

Я повернул к нему голову.

— Я с наркотой не работаю.

Он смотрел на меня секунды три. Потом коротко хмыкнул.

— Принципы?

— Да.

— На этом корыте?

— Везде.

Тигре скривил рот, как будто попробовал что-то горькое.

— Ты странный, Санчо.

— Ты не первый, кто мне это говорит.

— Две тысячи — большие деньги.

— Для кого как.

— Для тебя тоже.

— Может быть.

Он начал раздражаться. Не бурно, а глубоко, как человек, который редко слышит отказ в таком деле и теперь не понимает, что это: гордость, страх или просто дурь.

— Слушай, — сказал он уже жестче. — Если ты переживаешь, то это не дети в подворотне нюхать будут. У них на это бабла не хватит. Это для богатеньких и испорченных. Тебе надо будет только донести и отдать. Все.

— Тем более нет.

— Почему?

— Потому что мне плевать, кому оно пойдет. Сам товар — дерьмо. И я в этом дерьме участвовать не буду.

Тигре какое-то время молчал. Волна мягко ударила в борт, судно чуть качнуло. Где-то на корме лязгнуло железо.

— Ты сейчас, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — сказал он тихо.

— Нет. Я как раз очень хорошо это помню.

— И все равно отказываешь?

— Да.

Он усмехнулся. Но без веселья.

— Знаешь, за что я тебя после бара зауважал? Даже не за то, что ты все там остановил, а за то, что не дрогнул когда на тебя надавили. А теперь думаю, может, ты просто дурак.

— Может быть.

— Или играешь в чистенького, а на самом клейма поставить негде.

— Я не чистенький. Просто не работаю с наркотой.

Он покачал головой. Потом достал новую сигарету, закурил, сделал две быстрые затяжки и сказал уже почти спокойно.

— Хорошо. Нет — значит нет. Насильно мил не будешь.

Это прозвучало слишком легко. Значит, настоящая часть разговора только начиналась.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Но теперь слушай внимательно. То, что я тебе сказал, не должно уйти дальше этого железа.

Он постучал костяшкой пальца по кнехту.

— Ни Рамону. Ни Матео. Ни Чино. Вообще никому. Если этот разговор хоть где-то всплывет, я первым делом подумаю на тебя. И тогда уже без обид.

Я смотрел на него молча.

— Без обид, понял? — жестче повторил он.

— Понял.

— Слово?

— Я не стучу. Но и второй раз с таким предложением ко мне не подходи.

Он чуть сузил глаза.

— Это уже похоже на совет.

— Это похоже на границу.

Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Потом Тигре затянулся, встал и стряхнул пепел за борт.

— Ладно, Санчо. Будем считать, что разговора не было.

— Хорошо.

— Очень надеюсь, что ты умеешь забывать.

— Умею.

— Посмотрим.

Он пошел первым, не оглядываясь. Я поднялся следом. Мы вместе дошли до носовой лебедки, еще раз проверили крепление, потом разошлись: он вниз, в надстройку, я дальше по палубе, завершать обход.

Но разговор не закончился. Он просто на время был отложен. Я шел вдоль борта, машинально проверяя глазом талрепы, крепление, воду в шпигатах, а сам уже понимал простую вещь: Тигре только что не «проявил доверие». Он только что положил мне в карман тяжелый камень. Теперь я знал лишнее. А люди вроде него не любят, когда лишнее знание остается лежать в чужой голове без пользы.

У трапа на полуюте мелькнула тень. Чино. Он стоял внизу, в проеме двери, будто просто вышел поссать или подышать. Но слишком уж внимательно посмотрел в мою сторону. Даже в полумраке было видно его тонкое, крысиное лицо.

Значит, не только мы с Тигре бодрствуем этой ночью. Чино еще раз кинул взгляд, сплюнул за борт и скрылся внутри. Я закончил обход, расписался в журнале у вахтенного и только потом спустился в каюту.

Там было душно. Иллюминатор приоткрыт на палец, но толку от этого почти никакого. Матео уже спал, тихо посвистывая носом. Чино лежал на спине и, кажется, тоже спал. Только Тигре сидел на нижней койке у стола, без майки, в одних шортах, и точил нож маленьким камнем.

Он не поднял головы, когда я вошел. Я разделся, лег и закинул руки под голову. Камень тихо шуршал о сталь. Шурх. Шурх. Шурх.

Потом Тигре наконец сказал в темноту.

— Бывает так, Санчо, что человек делает глупость не потому, что плохой. А потому, что сует нос не туда куда нужно.

— Бывает, — ответил я.

— Главное — вовремя понять.

— Главное — не перепутать глупость с принципом.

Камень остановился. Тишина стала гуще. Потом Тигре снова начал точить нож.

— Спи, — сказал он после паузы. — Завтра будет много работы.

Я молча закрыл глаза, но сон не шел.

За переборкой гудела машина. Судно ровно, шло через черную воду. Где-то над нами на палубе стукнула плохо закрепленная железка. От сахара, впитавшегося в одежду и матрасы еще на Кубе, в каюте все еще стоял сладковатый сухой дух.

Я лежал и думал о двух вещах сразу. О том, что до дома оставалось уже не так много. И о том, что сегодня ночью я, возможно, получил себе на голову еще одну проблему. Отказ от легких денег такие, как Тигре, прощают редко. А отказ от наркотического груза — еще реже. Потому, что тут дело уже не в деньгах. Тут дело в лишнем свидетеле.

Я открыл глаза и посмотрел в темноту. Чино, кажется, еще не спал. Это было слышно по дыханию. Тигре тоже. Очень может быть, что с этой ночи на корабле началась настоящая охота. И снова встает вопрос. Ударить превентивно самому, чтобы не дать ударить другим, или спокойно ждать, пока они начнут первыми.

Вечная проблема соразмерного ответа. Ударь я тогда в поместье у дона Альберто первым, оставь за собой только трупы, и мне не пришлось бы возвращаться туда второй раз. Но, кем бы я тогда стал? Чем лучше чем они? А сейчас я лучше? Наверное. Именно потому, что задаю себе такие вопросы, а не спешу решить проблему доступным мне радикальным способом.