До детдома я добрался уже после отбоя.

У ворот детдома светилось одно окно на первом этаже. В остальном корпус стоял тёмный, облезлый, со старой, во многих местах сошедшей штукатуркой. Раньше он казался мне большим серым ящиком, куда скидывали тех, кому дома места не нашлось. Теперь я смотрел на него как на двор, который нельзя отдавать.

Я остановился, с минуту молча смотрел на главный корпус. На моей одежде ещё держался ресторанный запах: дым, мясо, порох, чужая кровь и дешёвый одеколон. Эти запахи в детдом тащить не хотелось, но выбора у меня сегодня вообще никто не спрашивал.

Во дворе у забора шевельнулась тень. Пацаны явно не спали. У ворот первым появился Шкет. Он выскочил из темноты, как крыса из-под сарая, худой, потрёпанный, с глазами размером с пятирублёвые монеты.

— Валера! — обрадованно прошипел он. — Ты где был? Тут такое говорят!

— Тише, брат, — попустил его я.

— Да я тихо…

Из-за спины Шкета вышел Копыто. Большой и сонный. За ним держался Очкарик, на носу криво сидели очки, один глаз щурился. Чуть дальше маячил Клёпа. Рашпиль тоже был тут — руки в карманах, лицо каменное, но глаза выдавали: тоже не спал и тоже ждал.

— Игорь? — спросил Копыто.

— Живой.

Слово прошло по ним, как ток по мокрой проволоке. Шкет открыл рот, Клёпа перекрестился каким-то кривым детдомовским движением, Очкарик поправил очки обеими руками.

— Где он? — спросил Рашпиль.

— У Бдительного.

Копыто среагировал первым и, выйдя вперёд, решительно бросил:

— Тогда пошли!

— Если Игорь у этого… — сорвался Шкет.

Я поднял руку, и он захлопнул рот.

— До вас уже дошли слухи? — спросил я.

Клёпа закивал первым.

— Говорят, татарам наваляли. Волки поднялись. У ресторана пальба была. Там машины, стволы, говорят, Рахима самого…

Пацаны начали галдеть, перебивать друг друга. Я смотрел на них. Лица у пацанов были испуганные и возбуждённые. Они видели только верхушку айсберга… Для них это выглядело красиво и желанно. И круто, конечно же.

Пацаны продолжали спорить, а Рашпиль вдруг посмотрел за моё плечо и нахмурился. Там, у дороги, появилась тёмная машина. Подъехала, водитель выключил фары и мотор. Я отчётливо увидел в тачке двух мужиков и сразу понял — приехал «патруль» от Семёна Игоревича.

Остальные пацаны тоже заметили.

— Это кто? — сразу напрягся Шкет.

— Волки, — ответил я.

Клёпа вытянул шею.

— А на фига?

— А на фига — пойдёмте в штаб и там обсудим, — улыбнулся я.

Пацаны продолжали галдеть. Мы пошли в штаб, а один из Волков, увидев меня, вскинул руку. Я ответил братку кивком.

— А если они потом захотят… ну, прессануть? — поинтересовался Шкет, то и дело оборачиваясь на тачку с братками.

— Не захотят, — заверил я.

— Откуда знаешь?

— Потому что у меня с их главным, Семёном Игоревичем, договорённость есть, — объяснил я.

— У тебя… ни хре-на се-бе…

Клёпа, прекрасно всё слышавший, нервно хихикнул и сразу прикрыл рот. На крыльце скрипнула дверь. В проёме появилась Зина в сарафане, поверх которого накинула вязаную кофту. Волосы у неё были собраны кое-как, лицо сонное.

— Валера, — прошептала она. — Что происходит?

— Всё по плану, Зинаида Игоревна, — ответил я.

Ещё недавно Зина бы устроила мне форменный разнос. Но сейчас она понятливо кивнула и перекрестила меня. В это время многое в принципе держалось на вере, потому что ничего другого у людей попросту не было.

— Храни тебя Господь, — шепнула она.

— Отдыхайте, Зинаида Игоревна, я потом всё расскажу.

Заведующая коротко кивнула, скользнула взглядом по машине Волков, которую заметила. Но больше ничего не сказала — вернулась в корпус. Всё правильно, помочь чем-то сейчас Зина попросту не могла.

Мы прошли в штаб, и я посмотрел на пацанов. Копыто стоял крепко, скрестив руки на груди, Рашпиль держал руки в карманах, но я видел, как его пальцы там сжались в кулаки. Шкет переступал с ноги на ногу. Клёпа втягивал голову в плечи. Очкарик то и дело поправлял очки, хотя поправлять там уже было почти нечего: одна дужка держалась на нитке, линза была в царапинах.

Все они были родные. Свои.

— Значит так, пацаны, — сказал я. — Сейчас будим старших. Младших не трогать, пусть спят.

Через десять минут в штабе собрались почти все старшие. В футболках, в растянутых свитерах и стоптанных тапках. Сонные, злые, перепуганные и возбуждённые.

— Настало время определиться, пацаны, — начал я.

Гул стих сам собой.

— Сегодня вокруг нас бурлит взрослая грязь. Стволы, братки… — я вздохнул. — Для многих это выглядит красиво. Будто кто сильнее, тот и прав. Будто если у тебя в кармане нож, за спиной братва, а на лице наглая рожа, то жизнь удалась.

Шкет опустил глаза. Клёпа сглотнул. Рашпиль у двери тихо кашлянул.

— Так вот, слушайте внимательно, я уже говорил вам однажды это и повторю сейчас. Всё это шелуха. Криминальная шелуха. Она блестит только издалека. Вблизи там страх, предательство, тюрьма и мать у ворот зоны с передачкой. У кого мать есть. А у нас родителей нет, и никто даже передачку не принесёт.

Пацаны внимательно слушали.

— Я не хочу, чтобы вы туда лезли, — я обвёл всех присутствующих взглядом. — Ни один. Понятно?

— Понятно, — буркнул кто-то.

— Громче.

— Понятно, — ответили уже несколько голосов.

Я помолчал, а потом заговорил снова.

— У каждого из вас есть шанс прожить жизнь по-своему. Не так, как вам Бдительный скажет или братва поманит. Вы сами решите, кем быть по жизни.

Я посмотрел на Очкарика.

— Ты мечтаешь стать инженером. Думаешь, я не вижу, как ты всякую рухлядь разбираешь и обратно собираешь? У тебя голова работает. Значит, будешь учиться. Будешь чертить, считать, строить, а не замки вскрывать для чужих машин. Будешь нормальные вещи делать.

Очкарик смутился и поправил очки. Я знал о желании пацана. Слышал в своё время, что его отец был инженером. Потом погиб вместе с матерью в аварии, пацан хотел пойти по его стопам. Вот только возможности для этого не было никакой… до недавних пор.

— Там поступить надо… — смущённо возразил он.

— Поступишь. Не с первого раза, так со второго. Не хватит знаний — подтянешь. Не хватит денег — найдём. Только башку свою в подворотне не оставляй.

Я повернулся к Копыту.

— Ты, здоровяк, всю жизнь думаешь, что у тебя главное кулаки. Ошибаешься, брат. У тебя главное — выдержка. Ты можешь держать удар, держать слово и держать рядом слабого, если не будешь превращаться в тупую кувалду. Из тебя нормальный мастер выйдет. Сварщик, слесарь, водитель, тренер — кто угодно, где сила нужна вместе с головой.

Копыто нахмурился. Я видел, что ему приятно слышать эти слова. В Копыто никто не верил… да ни в кого из здесь присутствующих не верил никто, кроме меня. Он задумался, подумать ему было над чем.

Я перевёл взгляд на Клёпу.

— Ты, Клёпа, всю жизнь выкручиваешься. Врёшь, юлишь, первым чувствуешь, где опасность, и первым хочешь слинять.

— Спасибо, Валер, — обиженно сказал Клёпа. — Прямо поддержал.

— Дослушай. Такие, как ты, становятся хорошими торговцами, снабженцами, посредниками. Ты людей чувствуешь. Цену чувствуешь и опасность чуешь раньше других.

Клёпа замер. Даже рот раскрыл от удивления.

— Я могу это, — растерянно прошептал он.

— Можешь.

Я перевёл взгляд на Шкета.

— Ты мелкий, быстрый и глазастый. Из тебя мог бы выйти нормальный репортёр, следователь, участковый…

— Я ментом не буду, — сразу перебил Шкет.

— Тогда будь тем, кто ментов заставляет работать? — я вскинул бровь.

Пацаны засмеялись, а Шкет довольно расплылся в улыбке.

— Это можно.

Я говорил с каждым. Каждого хвалил, поддерживал, объяснял, что лично для него возможна другая жизнь помимо всего того барахла, что предлагал криминал. Пацаны слушали, соглашались…

Когда я закончил, то снова посмотрел на всех.

— Я договорился с Волками. У нас будет поддержка. Но свою жизнь вы должны строить сами и без криминальной шелухи.

Я вытянул руку перед собой ладонью вниз.

— Сейчас мне нужно слово. Слово пацана. Я хочу, чтобы вы мне пообещали, что будете жить людьми. Сейчас у вас для этого есть все возможности.

Первым подошёл Копыто. Положил свою тяжёлую ладонь на мою.

— Обещаю.

Следом Рашпиль. Его рука легла сверху.

— Обещаю.

Очкарик подошёл третьим, неловко, будто боялся занять чужое место.

— Обещаю.

Шкет сунул свою ладонь.

— И я обещаю.

Клёпа замялся. Пацаны посмотрели на него. Он вздохнул и положил свою руку сверху.

— Обещаю, — твёрдо сказал он.

Потом потянулись остальные. Руки ложились одна за другой, и в какой-то момент этот облезлый штаб перестал быть комнатой с битым шкафом и старым столом. Он стал местом, где пацаны впервые выбрали быть людьми.

— А теперь правило, — подвёл я черту. — Простое. Один за всех.

— И все за одного, — ответил Копыто.

— Один за всех, — сказал Рашпиль.

— И все за одного, — подхватили остальные.

Я убрал руку. Этого мне было достаточно. Я видел, что в глазах пацанов начали тлеть искры, искры надежды, которой раньше ни у кого из них не было.

Пацаны галдели, переговаривались друг с другом. Каждый проживал этот миг по-своему. Да, скорее всего, они ещё не понимали, что с этого момента их жизнь могла стать другой. Но я верил, что Семён Игоревич сдержит слово.

А ещё я верил, что пацаны сумеют воспользоваться тем шансом, который я для них раздобыл сегодня.

Я дал короткую команду расходиться, а в штабе оставил лишь своих самых близких соратников — Копыто, Рашпиля, Очкарика, Шкета и… Клёпу.

Всем пятерым я коротко пояснил расклад по Игорю. Пацаны сразу изменились в лицах. Очкарик поправил очки и молча кивнул.

И тут началось самое интересное.

Пацаны полезли по карманам, за пазухи, под лавки, к шкафу, к старому ящику с хламом, который раньше считался хозяйственным имуществом, а теперь внезапно оказался складом вооружения бедного партизанского отряда.

Шкет первым вытащил складной ножик с облезлой красной ручкой. Такие продавали у вокзала рядом с брелоками, батарейками и жвачкой.

Копыто достал из-под лавки деревянную ножку от сломанного стула. Тяжёлую, лакированную, с ржавым шурупом на конце.

Рашпиль достал короткую металлическую трубу, обмотанную тряпкой у конца.

Очкарик выложил на стол маленький фонарик с мутным стеклом. Клёпа вытащил заточку из какого-то прутка.

— Мы готовы, — отрезал Рашпиль.

Зина снова появилась на крыльце, когда мы вышли из штаба. В руках у неё была алюминиевая кружка. Видимо, хотела попить воды или чая, но забыла, зачем вышла. Детдом за её спиной молчал. За тёмными окнами спали младшие, старшие притворялись, что спят.

Теперь уже Зина молча перекрестила всех нас. Копыто смутился. Шкет тоже попытался перекреститься, запутался в руках и сделал вид, что чесал грудь. Очкарик просто поправил очки. Клёпа тихо выдохнул, а Рашпиль улыбнулся.

Мы двинулись от ворот к дороге. У чужой машины Волков браток проводил нас взглядом, но не окликнул.

Детдом остался за спиной — старая коробка с облезлой штукатуркой, холодными коридорами и пацанами, которых слишком долго считали ничьими.

До старой автобазы мы шли дворами.

Копыто шёл рядом со мной. Шкет семенил чуть впереди, замирал у каждого угла и оглядывался так усердно, что однажды чуть не врезался лбом в бетонный столб. Клёпа держался поодаль и тоже контролировал каждый шорох. Пацана буквально распирало от гордости, что я взял его с собой.

Очкарик смотрел под ноги, явно размышляя о моих словах про инженера… Рашпиль замыкал строй, металлическая труба под его курткой иногда тихо стукала о пряжку ремня.

Мы миновали кирпичный гараж с облупленной надписью «ШИНЫ» и свернули к пустырю. Справа тянулся ржавый забор из листового железа, слева стояла длинная низкая постройка с выбитыми окнами. Внутри темнела старая мастерская, на полу блестели лужи, у стены лежали покрышки, какие-то ящики и старый холодильник с оторванной дверцей. Забавно, что в девяносто третьем такие места ещё не называли заброшками.

За пустырём виднелись синие ворота. Краска на них облезла большими чешуйками, внизу металл пошёл рыжими пятнами. Сбоку торчала железная дверь с косо прибитой табличкой, на которой когда-то было написано что-то про склад, но теперь остались только две буквы и дырка то ли от пули, то ли от гвоздя.

Я посмотрел на дверь. Ворота были слишком тяжёлые для тихого входа. Войти через железную дверь сбоку выглядело задачей проще, но около неё земля была хорошо так притоптана. Похоже, что это и был «центральный вход».

Я показал на правую сторону здания. Там между цехом и забором оставался узкий проход, заваленный покрышками и битым кирпичом. В конце темнело маленькое окно, рама криво висела на одной петле.

— Проверь, — я указал на окно Шкету. — Если кто выйдет — дашь сигнал.

Пацан сорвался с места и побежал, пригнувшись и смешно перебирая ногами. Смешно, но быстро.

— Рашпиль, ты остаёшься у прохода между цехом и забором. Если Шкет маякнет, что кто-то полез наружу, встречаешь.

— Приятно, что мои таланты ценят, — усмехнулся пацан.

— Копыто, пойдёшь со мной. Очкарик — стой на шухере на подъезде. Вон там, — я указал точку.

Мы с Копытом двинулись вдоль стены. Под ногами хлюпала грязь, попадались ржавые гайки, стекло, обрывки проволоки и старая тряпка, пропитанная маслом. В одном месте у стены лежал фантик от «Турбо». Я на автомате заметил его и пошёл дальше. Потом остановился.

— Что? — шепнул Копыто.

Я показал на фантик. Он лежал свежий, яркий, почти сухой, хотя вокруг всё было мокрое. Вот такая подростковая забава смотрелась здесь абсурдно… вот только фантик был из коллекции Игоря.

Шкет уже подполз к раме. Сначала он хотел сразу поднять голову, но я щёлкнул пальцами. Он замер, потом вытащил из кармана маленькое зеркальце. Откуда взял — спрашивать было поздно. Наверное, у девчонок стащил или нашёл. Он поднял зеркальце к углу рамы, поймал темноту внутри и сразу опустил.

— Чисто, — прошептал он.

Мы с Копытом пролезли через окно. Окно порезало рукав, царапнуло ладонь, но я оказался внутри на бетонном полу. Света здесь почти не было. Однако из дальней комнаты виднелась жёлтая полоска под дверью…

Мы с Копытом переглянулись.

— Он там? — шепнул Копыто.

Я молча кивнул. Подошёл к двери, прислонил ухо и напрягся. Из-за двери слышались голоса.

— Его надо мочить и валить. Я знаю Валеру, он придёт сюда, — это был голос Лёхи, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Лёша предлагал убить Игоря…

— Времени нет! — шипел он.

— Так убей его, — предложил Бдительный. — На хер ты меня лечишь! Душка хватит?

Если убрать за скобки всю мерзость этой ситуации и то, что творил Лёха, которого называли братом, я прекрасно понимал — душки у него хватит. Поэтому ничуть не удивился, когда из-за двери послышалось:

— Убью, дай сюда ствол…

Дальше я уже не слушал — достал ствол, который принёс с собой.

— Заходим.

Я толкнул дверь плечом и сразу увидел Игоря. Он сидел у трубы, руки связаны спереди, губа разбита, под глазом наливался синяк. Грязный, бледный, но живой. Игорь увидел меня и дёрнулся, будто хотел подняться, но верёвка не дала.

Бдительный стоял у дальней стены. Куртка на нём была распахнута, рубашка порвана, а один глаз заплыл кровью. Сейчас он совершенно не походил на того братка, который держал в страхе наш детдом. Теперь это был обычный урод, который вдруг понял, что его жизнь покатилась по наклонной. Даже не покатилась — понеслась кубарем.

Но в руке у него был пистолет, который он как раз собирался передавать Лёхе.

Но вместо этого урод чуть довёл дуло ствола до головы Игоря.

Лёха, увидев нас, медленно опустил руку, которой хотел забрать пистолет у братка. Он выглядел хуже всех. Бдительный был ранен, Игорь избит, а Лёха был пустой. Лицо серое, губы сухие, глаза бегают. В руке у него был нож. Когда он увидел меня, первым побледнел именно он.

— Ну что, — сказал Бдительный и сплюнул кровь на пол. — Дошёл, малой. А я тебя ждал!

— Дошёл, — согласился я. — Ты адрес плохо прячешь.

Бдительный криво улыбнулся.

Игорь дёрнулся у трубы.

— Валер, Лёха…

— Молчи, — сказал я.

Лёха вздрогнул от моего голоса. Бдительный заметил это и усмехнулся.

— Видишь, Игорёк? Свои пришли. Красиво, чёрт возьми. У вас кружок самодеятельности, да⁈

Бдительный неплохо держался, учитывая то положение, в котором оказался. Я понимал, что этому уроду попросту нечего терять и ждать от него можно было всё что угодно.

— Кружок закрытый, — холодно ответил я. — Ты тут лишний.