Нет, они были не заперты, просто не сразу поддались перемазанные илом защёлки, но и с ними Аким справился. Откинул крышку первого ящика и вытащил из него пластиковую коробку. Небольшую, но увесистую, крепкую. Килограмма полтора, может быть. Саблин открыл и её. Открыл и повернул к свету. Признаться, прапорщик был немного удивлён, а может даже, и разочарован: что это за ерунда такая?

В коробке лежало что-то серо-металлическое, бесформенное. Ему даже пришлось взять это в руки и повертеть в лучах носового прожектора. Это было похоже на… металлическую ткань из мелких частичек. Честно говоря, он и сам не представлял, что собирался тут увидеть… Но не это же… Аким вертит в руках этот кусочек материи площадью сантиметров двадцать на пятнадцать и толщиной в полсантиметра и ничего удивительного в нём не видит. Просто какой-то серый металл. И вдруг… в одно мгновение… в одно неотразимое движение… этот самый лоскут металла молниеносно обвивается вокруг его запястья.

Сам! Сам! Как будто это была живая материя… Она обвивается и начинает сжиматься на запястье, плотно прилегая, словно прилипая к ткани его КХЗ.

«Ага, ясно… Вот что стучало в ящике!».

И теперь это крепко обвилось вокруг его руки. Любой человек в этой ситуации повёл бы себя так же, как Саблин: он сразу схватил краешек металлической материи и попытался оторвать её, но… оторвал лишь часть, кусок сантиметра в три. Причём отрывался этот кусочек весьма легко…

— Зараза, а?! — бубнит себе в респиратор прапорщик. — Ну надо же… Испортил товар.

Этого как раз ему ещё не хватало.

Он, конечно, расстраивается и вертит в пальцах этот самый оторванный кусочек… А кусочек, это было Акиму хорошо видно, весь извивается в его пальцах, качается из стороны в сторону, словно страдает от разрыва с большей частью… Или, может, ищет её? И тогда Саблин интуитивно, а может и машинально, приложил оторванный кусок обратно… и… и маленькая часть ткани тут же прилипла к главной части, да так ровно и чётко прилегла… без шва, без стыка.

Теперь металлическая ткань снова была целой… Целой и невредимой.

«Фу, слава тебе Господи!».

Саблин, теперь уже аккуратно, отрывает ткань от своей руки и, глядя, как та извивается, выгибается и пытается хоть как-то обернуться вокруг его пальцев, хоть как-то «схватиться» за них, кладёт её в коробку и закрывает ту.

— Ну… Ну, с этим теперь понятно, — тихо бубнит он себе под нос, возвращая коробку в ящик, запирая его и проверяя замки. Понятно? Да нет, конечно, ничего понятного в ящике для него не было. Живая металлическая ткань… Конечно же, видел он такое чудо впервые.

Честно говоря, вытаскивать второй ящик из грязи ему уже не очень хотелось. Новых ощущений и от первого хватило. Но Аким был не из тех людей, что останавливаются на половине пути.

«Раз уж приехал…».

Он отчищает второй ящик от тины и начинает вытягивать его на относительно твёрдый грунт. Втаскивает его под луч фонаря. Этот ящичек заметно тяжелее предыдущего. Аким перчаткой счищает грязь с замков, отпирает их и откидывает крышку.

Теперь ему стало ясно, почему второй ящик тяжелее первого. Во втором были две большие тубы, прозрачные колбы с какой-то жидкостью, литров на пять каждая. Ему пришлось взять одну из колб и вытащить её на свет. Она была тяжёлой, стекло толстое, сверху запечатанная, кажется, намертво металлическая крышка. А внутри мутная жидкость, серовато-зелёная. Банка казалась почти пустой. Почти. Ведь в жидкости что-то плавало. Сначала он подумал, что это толстая нитка, вернее провод какой-то… с чем-то округлым на конце, с каким-то шариком… Он поднимает банку повыше и глядит в неё на просвет.

Так это… глаз. Да. Ну конечно… глаз. Но Акиму показалось, что он будет побольше, чем у человека… А то, что принял сначала за нитку… Это был почти чёрный нерв, что, разветвляясь, опутывал глазное дно. А на другом конце нерва светлел бесформенный кусок какой-то плоти. Глаз — нерв — кусок тканей, судя по всему, тканей мозга.

— Так, — он кладёт банку в ящик и берёт вторую.

Ну, эта банка в отличие от первой не показалась ему пустой, тут почти половину всего пространства занимала… огромная рука. Настоящая, человеческая, с пятью пальцами, с ногтями… Вот только была она очень большой. У Саблина и у самого была ручища что надо. Как раз для того, кто всю жизнь тяжко трудится. То есть крупная рука настоящего солдата и рыбака. А тут такая лапа… На треть больше, чем у Акима. Она была отрезана чуть выше локтя. Саблин приглядывается… Нет. Не отрезана — отрублена, или даже отпилена… Он видит белые кости, торчащие из тканей. И они просто обломаны. А ещё из среза руки тянется множество волокон. Длина их пять-семь сантиметров. Как будто какие-то светлые волосы.

И ему показалось, что эти волоски… они колышутся… осмысленно, что ли, как живые… Саблин, чтобы проверить это своё наблюдение, взбалтывает банку… И чуть не роняет…

Рука, расслабленная только что, мёртвая рука, вдруг сжала пальцы в кулак, сжала с силой, тут же разжала и снова сжала, а кулак ещё согнулся в кисти, потом разогнулся, согнулся опять, после чего вся рука дёрнулась, да так сильно, что растерявшийся прапорщик едва не выронил банку. В последний момент успел перехватить её поудобнее.

— Ядрёный ёрш!

Он тут же стал укладывать сосуд в ящик.

«Стучала-то в ящике не железка. Ручища стучала».

Потом он начал ставить ящики на место, в тайник, притопил их в воде, снова нагрёб на них ила и водорослей. Сделал всё красиво. После отмыл себя от грязи и потихонечку, задним ходом, стал отходить от бетонных развалин.

Здесь, у берега, места были пустые, рыбы и улиток мало, но ведь тут и не рыбачил никто, не собирал улитку. Аким знал пару мест, пару плешей, где улитка водилась, туда он и поставил ловушки на неё, и уже потом пошёл на восток к мостушкам.

Там уже пришлось ему постоять с односельчанами, покурить. И это вызвало у тех интерес, стали они спрашивать Саблина про рыбалку, и он отвечал им по делу, но коротко, но нашлись и такие, что интересовались его рейдом и побитой лодкой, вот тут уже Саблин ничего не говорил, отнекивался да отшучивался, а потом, сославшись на поздний час и близившийся заряд, попрощался с казаками, сказав, что пора домой. Вот только домой он не поехал. Было у него ещё одно дело. Время шло к десяти и уже, наверное, на Покровах, улице, где жили всякие важные станичные люди, в доме девять ждал его заведующий отделением регенерации. Для продолжения разговора. Покрова — хорошая улица, до неё он добрался как раз с первыми порывами ветра. Только что стемнело, но народ электричества здесь не жалеет. Посему на улице светло — у каждого дома хороший фонарь. Аким доехал до второго дома от выезда. Выезд из станицы, вот-вот дорога большая, дальше степь, пылищи тут должно быть много, пауки здесь должны попадаться, и клещи, но люди на Покровах селятся богатые. У каждого есть ветрогенератор. Саблин остановил квадроцикл у дома номер «девять», возле забора, когда слабые порывы ветра ещё только начинали трепать его пыльник. Заглушил мотор, слез и возле калитки нашёл кнопку звонка. Замок калитки щёлкнул почти сразу, как только он позвонил. Саблин вошёл во двор, тут было светло, а у открытой двери в дом — женская фигура. Женщина окликает его:

— Прапорщик, прошу вас, заходите.

Он торопится спрятаться за дверью жилища, чтобы ветер, налетая из степи, не нанёс в дом пыли с песком. Женщина закрыла за ним дверь и скинула со своих плеч плащ.

— Меня зовут Розалия. Я жена Артемия. Работаю с ним. Я физиотерапевт. Он в ванной, только что пришёл с дежурства. Артемий меня предупредил, что вы придёте, — продолжает женщина.

«Ну да… Точно, вот где я её видел».

Совсем не похожа эта Розалия на жён казаков. Дома ходит в платье, поверх платья белый передник, а не в брюках или комбинезоне, как все те женщины, у которых хозяйство, куры или ещё что-то, что требует всё время выходить на улицу.

«Видно, на крышу, протирать солнечные панели от пыли, она не лазит».

Розалия помогает Саблину снять пыльник, потом ставит стульчик, усевшись на который прапорщик снимает грязные, после болота, сапоги. Высокая и худая женщина, из тех, что носят дорогие плащи с поясками вместо мешковатых пыльников и изящные сапожки до колена вместо простых резиновых сапог.

А за дверью уже вовсю разбушевался заряд, но тут, в доме, хорошо, тихо. Да и дом-то сам по себе очень даже неплох. Техника вся хорошая, кондиционеры мощные, с фильтрами и увлажнителями, а значит, электричество в этом доме вообще не экономят. Опять же мебель. Не самодельная. Не здешняя. Вся привозная. И пол… Бетон покрыт хорошим лаком. Всё это он замечает сразу.

«Да, а неплохо живут врачи. Вон этот Пивоваров, ещё молодой, а уже такой дом имеет. Хорошо, что Юрка пошёл в медики».

Она проводит его на кухню, усаживает за стол. Наваливает чай в дорогую, не пластиковую чашку. На тарелочку рядом кладёт сладкие и разноцветные кусочки мармелада. Они красивые. Сам Аким такое не ест, сладкое он не очень… А вот Наталке бы отнёс.

«А где же её дети? Спят уже, наверное, время-то позднее».

А тут как раз появляется на кухне и Пивоваров, у него в руках бумага. Он ещё раз здоровается за руку с Саблиным, садится за стол. Жена ставит чашку и ему, а потом не уходит… Присаживается у стены, за спиной мужа. Словно и не собирается уходить, словно собирается сидеть тут же и слушать мужские разговоры.

«Не по-казацки это. Нечего бабам «уши греть» возле мужчин».

Но вот так взять и сказать об этом Аким стесняется: не должен казак чужой бабе указывать, как себя вести, на то у неё муж есть… А вот самого мужа — так нет, его, кажется, совсем не заботит присутствие жены. И он тут же, при ней, и начинает разговор, начинает так, как будто и не было в их беседе паузы в половину суток:

— Савченко мне кое-что продиктовал, прежде чем я ввёл его в биостазис. Вот… — и так как Саблин ничего не сказал, он поднял бумагу и начал читать. И то, что было в бумаге… то была речь Савченко, как от первого лица:

— Аким, дорогой, видишь, как всё сложилось, дела у меня идут неважно, заразила меня одна тварь… Это новая напасть… Да, чтобы ты не думал, что это кто-то другой надиктовал, так напомню тебе наш рейд на двадцать седьмую подстанцию… Колян Окушков и другие тогда сбежали, бросили и нас, и товар, а мы полтора дня шли к лодкам, вдвоём и рюкзаки тащили, а там было восемьдесят кило всякого цветного, а когда почти дошли, то мне бегун ногу раскурочил, а ты меня до лодок дотащил, а потом ещё за рюкзаками возвращался. Не побоялся… Лихой ты тогда был. Того рейда, друг, никто, кроме нас, уже не вспомнит, так как все, кто тогда с нами был, уже на том свете. Коляня последний, сгинул на промыслах три месяца назад. Так что не сомневайся, это я тебе пишу, правда чужой рукой, — да, это дело забыть было трудно. И да, кроме Савченко, вспомнить, как они прошли семнадцать километров, непрестанно ведя бой, никто не мог. Саблин смотрит на врача, а тот продолжает читать: — Аким, доктор тебе всё объяснит. В общем, видишь, подранила меня одна тварь. Боюсь, что скоро таких тварей в болоте будет много. Аким, друг. У меня к тебе одна просьба… Я уже не раз тебя просил, но думаю, что эта будет последней. Аким, нужно отвезти то, что ты забрал в Мужах, в одно место. Это очень нужные вещи, очень важные… Это нужно не мне и не тебе, хотя тебе за них хорошо заплатят, Аким, по-настоящему хорошо… Но тут дело даже не в цене… Эти вещи очень важны. Передай их тем, кто за ними приедет. Ничему не удивляйся. Ну, те кто за ними приедет, они будут немного необычные, не такие, как мы. То будут женщины.

«Бабы-северянки», — догадывается Саблин. И вдруг почему-то смотрит на жену Пивоварова Розалию. И, кажется, она как раз похожа на северянок. Ну, на тех, что приходят из-за моря, с северных островов, и любят командовать. — А ведь и вправду есть какое-то сходство». А врач продолжает читать:

— Но именно им и нужно будет это отдать. Я сам хотел это сделать, но видишь, не пришлось. Сильно меня скрючила та сволочь своей косточкой, — тут Пивоваров оторвал глаза от бумаги и пояснил: — Я вам рассказывал о той, о новой форме жизни, что очень быстро поглощает наш биом, соприкасаясь с ним.

Саблин понимающе кивает: да-да, помню.

— То, что ты забрал, нужно будет отдать им, они это ждут. И сделать это как можно быстрее. То, что в ящиках, не может долго в них лежать. Оно там испортится. Нужно уложиться в месяц, ну, дней в сорок, не больше. Это про те ящики, что ты привез. Но нужно будет отдать и захватить с собой к ним ещё одну вещь. Ты, Аким, сильно не удивляйся, когда её увидишь. В общем, доктор тебе всё объяснит, — Пивоваров поднимает на прапорщика глаза. — «Доктор», как вы понимаете, — это он обо мне.

Саблин соглашается: чего уж тут непонятного. Вот только никакого восторга у него это понимание не вызывает.

«Опять мне таскаться по болоту с вещами Савченко».

И он прекрасно помнит последнюю такую поездку, она ещё отдается у него в затылке приливами боли. Аким тянет сигарету из кармана кителя, а жена Пивоварова уже встала и ставит перед ним на стол пепельницу, хотя в этом доме, как кажется прапорщику, не курят.

«Ничего, потерпят».

Саблин закуривает.

⠀⠀