«Значит, Олег-то не помер! В стазисе он, — Саблин усмехается нехорошей усмешкой. — А его имущество уже забирают. И домик, и лодки с машинами уже определяют, и к ящичкам подбираются».

Вот теперь ему было действительно интересно, что же это за дело хотел предложить ему завотделением регенерации.

«Эх, не вовремя припёрся главврач!».

А ещё ему хотелось знать про эту новую болезнь, что поразила Савченко.

«Как там Пивоваров сказал: острый кусок кости с волокнами, который пробил Олегу КХЗ, кость он вытащил, а волокна остались в ране и начали менять его тело… Так, что ли? Значит, какая-то новая напасть. Ну да, раз приехали за его телом с севера, а информацию приказали засекретить, — честно говоря, всё это не вселяло в казака спокойствия. Он действительно не слыхал ещё о новой опасности. — Ты глянь, КХЗ, значит, пробил… А КХЗ у Савченко был сто процентов армированный титановой нитью и лучший из тех, что есть. У него всё всегда было лучшее».

Раньше, пока всё это дело не закружилось, не завертелось вокруг него неприятным, а может, и опасным хороводом, он и знать не хотел, что там в припрятанных им в болоте ящиках. Но теперь…

«В стазисе Савченко, нет ли, жив ли, мёртв, — это ещё всё выяснять нужно; когда он вернётся и вернётся ли… Бог его знает… А что делать с его ящиками — непонятно…».

Эта непростая ситуация с кучей переменных не позволяла ему определиться со стратегией и поведением, не давала ему чётких представлений о том, как ему себя вести. А ему как человеку военному… да нет ничего хуже, чем принимать решения, не имея чёткого представления о складывающейся вокруг ситуации.

«Ладно, Савченко меня поймёт, если, конечно, выкарабкается из стазиса, — и вот теперь прапорщик решает наконец посмотреть, что там в ящиках. Куда же деваться? Не то чтобы ему хотелось… просто… — Надо всё-таки выяснить, что я тащил через половину болота, надо. Иначе как знать, что делать дальше? Можно, конечно, скинуть ящики Елене. И рассчитаться с казаками. А можно отдать разведке. Или что? Ждать, пока разрешится дело с Савченко? Будет он жить? Нет? Хрен его знает, — и Аким злится. — Вот зараза Савченко, втравил в ситуацию!» Прапорщик идёт домой и думает: как хорошо было бы просто заниматься своим взводом. Да, хорошо. Бумаг много… Ну так что, офицерская профессия — она почти вся из бумаг состоит. Привычное военное дело, где всё наперёд расписано и всё понятно: есть устав, есть инструкция, есть приказ… Живи себе и радуйся. А после работы есть ещё и личная жизнь… Рыбалка.

Рыбалка, что может быть лучше… Он уже начал забывать, какое это удовольствие, — встречать рассвет, выводя пятикилограммовых и прибыльных стекляшек из бурой воды… Или взять хорошую щуку. Собрать вкусных улиток полсадка. А ведь он ещё и сыну обещал сходить на зорьку. Сколько раз уже обещал, да всё откладывал из-за дел. Из-за дел Савченко, между прочим. С таким настроением он и вернулся домой.

Настя уже и посуду помыла, и переоделась спать, уложила Наталью, ушла в спальню, включила там кондиционер, чтобы остудить комнату к приходу мужа. Восемь часов вечера. За окном уже почти стемнело. А муж всё не шёл. Женщина вышла из спальни… А Аким со вторым её сыном сидят в прихожей и ящики рыболовные раскрыли, снасти на полу разложили. Готовятся, значит.

— Ты чего это? — Настасья смотрит на мужа с удивлением. — Ты никак в болото собираешься? На утро пойдёшь?

— Да нет, сейчас схожу, но рыбачить не буду, пройду вдоль берега, просто посмотрю, как улитка уродилась, самое время для неё. Может, поставлю пару ловушек… Не знаю, погляжу.

Конечно, это Настю не устраивает, она-то уже с мужем спать хотела лечь, но высказать ему всё впрямую не может, не отговаривать же мужа от добычи пропитания для семьи; но она и тут находит что сказать:

— Ты хоть Олега с собой не таскай, ему в школу к трём.

— Ладно, — легко обещает Саблин, тем более что сына он брать с собой и так не собирался. И уже думал, как ему отказать. А тут вон как всё обернулось.

А Олегу… ну, ему слова матери и согласие отца — нож в сердце. Он глядит на мать, а когда та уходит в спальню — и на отца, и во взгляде его горит огнём вопрос: батя, да как так-то?! Ты же столько раз мне уже обещал. И тогда Аким говорит сыну:

— Олег, слушай… У меня смотр будет вот-вот, ты… В общем, после смотра две рыбалки за мной, выберешь, когда сам захочешь. Захочешь — в школу не пойдёшь, пойдём на утро. Уйдём в два часа и часов до десяти порыбачим… А хочешь, так соберёмся и сходим до Старых Пальм за лещом.

— За лещом? — заворожённо повторяет Олег.

— Ага… Туда никто не ходит, все считают место пустым… Ну, все, кто ловить рыбу не умеет… А там место тихое, там этого леща ловить-не переловить, на месяц свиней за одну рыбалку обеспечим, и стекляшка там тоже имеется… Лодку только чуток подремонтировать нужно будет…

— Ладно, бать, — конечно, Олег по простодушию соглашается на посулы отца. — Хорошо, а сегодня можно с тобой за улиткой?

— Слушай, — Саблину не хочется отказывать сыну, но сегодня ему нужно сходить в болото одному. — Сегодня не будем мать злить, видишь, она недовольная спать пошла.

— Да она всегда недовольная, — бурчит сын, но спорить дальше не решается; а тут как раз и старший из госпиталя вернулся.

Отряхнулся в сенях, разделся, вошёл в хату и, увидав отца с братом, спросил:

— Вы на рыбалку, что ли?

— Да нет, — отвечает отец. — Так, снасти проверяем.

И тогда Юра говорит младшему:

— Слышь, Олег, иди-ка разогрей еду.

— Да она гретая, — откликается Олег, которому не хочется уходить от так любимых им снастей и отца. — Мать только спать пошла, грела для тебя.

— Иди, говорю, — настаивает старший и для убедительности пихает младшего. — Иди, дай с батей поговорить.

— Чего? — упирается Олег.

Но Юрка его уже выталкивает:

— Да иди, сейчас поговорю с отцом и придёшь.

Акиму кажется, что Юрка торопится ему что-то сказать. И когда Олег наконец уходит, старший, наклонившись к отцу, почти шепчет:

— Батя, Пивоваров просил тебя к нему зайти.

Ну, прапорщик и так понимал, что их с доктором разговор не закончен. И посему он лишь интересуется, не отрывая глаз от петли, которую он вяжет для ловушки улиток:

— И когда же?

— Сегодня. У него смена до десяти, а потом он домой пойдёт. Сказал, что будет тебя ждать.

— И что же, я должен знать, где его дом? — говорит Саблин негромко.

— А, да… Он на Покровах живёт. Девятый дом, это номер, он ещё сказал, что второй со въезда, — вспоминает Юрка.

Аким лишь кивает ему: понял. И продолжает править ловушку. А сын убегает на кухню. Саблин с удивлением глядит ему вслед. Акиму кажется, что его обычно неторопливый и с детства не любящий суеты сын… торопится, что ли.

Интересно. Саблин бросает вязать узлы. И куда же это он торопится-то на ночь глядя? Наконец отец зовёт сына:

— Юрий!

И тот сразу выглядывает с кухни.

— Чего, бать?

— А ты, что, собираешься, что ли, куда?

— Так, пойду пройдусь… — как-то легко отвечает сын. — А то сижу целыми днями за книгами и за бумагами.

— В госпитале не находился, значит, за целый день? — интересуется Саблин.

— Так и что? То в госпитале, — отвечает Юра.

— В клуб, наверное, пойдёшь?

— Не знаю, — небрежно отвечает сын. — Может, загляну.

Врёт, всё он знает, в клуб он и собирается. С пяти часов утра и до восьми вечера в госпитале, и работает там, и учится, как ещё на клуб у него силы остаются? Молодость. Саблин сам в молодости не знал, что такое усталость. Вроде вымотался, и сил совсем нет, тащил что-то тяжелое весь день, а в лодку сел, покурил и двенадцать часов на руле запросто отсидел, только чай попивал. А этот такой же. Саблин глядит на сына: точно у него деваха завелась. Раньше он в клуб не ходил, раньше его от книг оторвать было нельзя. А тут вон торопится, ждёт, когда отец отстанет со своими расспросами.

— Ладно, — наконец соглашается Аким. — Смотри мать не разбуди, а то ещё с нею поговорить придётся.

Юрка кивает: не разбужу, и сразу исчезает на кухне.

⚘ ▪ ⚘ ▪ ⚘

На пристанях людно, люди приходят из болота с добычей, многие казаки собрались под большим фонарём, у скупки, продают стекляшку и другую рыбу, там есть тент с вытяжкой, и под него почти не попадает пыльца и мошка. Там можно снять перчатки и покурить спокойно, выпить чаю из фляжки или ещё чего. Аким, остановив квадроцикл, взвалил снасти на плечо и прежде, чем пойти к лодке, зашёл под тент поздороваться с рыбаками.

— Ты никак за улиткой, Аким? — интересуются те.

— Да, пойду погляжу, — нейтрально отвечает прапорщик. — Может, поставлю пару вершей.

У людей к нему много вопросов, и по рыбалке, и других, но он под фонарём не задерживается — дескать, тяжело снасти держать — уходит, не хочет, чтобы у него спрашивали про лодку. А то начнётся: что у тебя с лодкой? А где? А кто? А как? А то, что на его некогда лучшую лодку в станице — ну, из недорогих — уже все сходили посмотреть, в этом Саблин не сомневался. И что у всех появились вопросы на этот счёт, в этом тоже. Вася с Денисом, конечно, уже всем, что могли, рассказали, но ведь люди в станице как устроены… Им завсегда мало того, что рассказывают добровольно и охотно, им надо, чтобы ещё что-то им сказали. Поверх уже сказанного. А Акиму тут лясы точить было некогда. А честно говоря, и не хотелось. Тем более сейчас, когда у него было важное дело, за которым он сегодня в болото и отправится.

Он вышел сразу: аккуратно сложил снасти в лодку и, не дожидаясь, пока его окликнет кто с берега, завёл мотор и включил фонари на носу и корме, оттолкнулся от мостушки и пошёл на средних оборотах в большую протоку, что вела от пристаней на север. Был он настороже, по своей обыденной привычке положив ружьё под правую руку, на правое колено, стволом в дно лодки. Левая рука, как всегда, на руле. Отойдя от станицы, увидал яркий фонарь. То была лодка, что шла навстречу. Только разминувшись с той лодкой, он свернул из протоки на запад к своему берегу, к своему дому. Отойдя от протоки где-то на километр, Аким выключил мотор, а потом и фонари, и сам затих в остановившейся лодке. И стало тихо, только облака мошки гудят, такие плотные, чёрные, что даже в лунном свете они видны. Мошка гудит, гул у неё низкий, монотонный и нескончаемый, она так собирается вокруг человека, пытается пролезть под КХЗ, чувствуя запах пищи. И ведь залезет — только дай ей шанс. Но человек, что живёт на болоте всю жизнь, таких шансов ей не даст. Аким постоял, смахивая мошек с очков, подождал немного, послушал: нет, только мошка гудит, да жаба где-то недалеко чавкает, как заведённая, потребляя эту самую мошку в товарных количествах. Ну разве что крупный ёрш разок всплеснул рядом с лодкой. Больше ничего слышно не было. И тогда он завёл мотор и, не включая фонарей, благо луна давала немного света, на самых малых и самых тихих оборотах пошёл потихонечку вперёд мимо стен чёрного рогоза.

Отойдя от протоки и мостушек подальше, к прибрежному мелководью, в тину, где и днём-то никого не встретить, он решил уже включить фонари. И сразу прибавил газа. Иначе по тине на малых оборотах пришлось бы тащиться до места полчаса, не меньше.

Он нашёл обломки поросшего зеленью бетона и, подойдя к ним, остановил лодку, но мотора не заглушил — фонари работали от генератора. Вылез на обломки.

Ящики были на месте. В том, что их никто не найдёт, прапорщик и не сомневался. Он, обсыпаясь с головы до ног пыльцой с кустов, вытащил их на сухое — относительно — место. Поставил, потом подошёл и перенаправил носовой фонарь на берег таким образом, чтобы как раз светил на ящики. И уже после этого присел возле них и, воткнув лопатку в грунт, стал отпирать их.

⠀⠀