Положение Генриха Льва являлось весьма сильным благодаря тому, что под его властью были объединены Бавария и Саксония. Однако поистине уникальную роль он смог сыграть, взяв под свое покровительство немецкую колонизацию славянского Востока. Вожди ободритов боялись Генриха больше, чем высшие силы. Со свойственной ему энергией герцог занимался подчинением, германизацией и христианизацией сегодняшних Гольштейна, Лауенбурга и Мекленбурга. Уже в 1172 году здесь, по словам Гельмольда[12], были саксонские города и деревни, становилось все больше церквей и священников. Генрих основал Любек и заботился о его процветании, вел торговлю со Скандинавией и Россией, даровал привилегии готландским купцам, очистил Балтику от вендских пиратов, вмешивался в споры из-за престолонаследия в Дании... В каком-то смысле можно сказать, что герцог готовил почву для появления Ганзы[13].

Включение в границы Германии новых территорий на востоке и высокий авторитет Генриха за рубежом шли на пользу Империи. И все же о какой-либо осознанной национальной политике саксонского герцога речь идти не может, как не была национально-немецкой и политика Прусского королевства вплоть до XIX века. Генрих Лев стремился утвердить на новых территориях собственную неограниченную власть, безраздельно верша суд и устанавливая налоги, назначая епископов и чиновников. Попытки герцога построить аналогичную систему на «старых» территориях сталкивались с незначительным сопротивлением в Баварии, где ему никто не мог противостоять. Иначе складывалась ситуация в Саксонии, где герцогский домен был сравнительно невелик. Здесь Генриху Льву приходилось иметь дело с достаточно серьезными силами в лице маркграфов Бранденбурга и Мейсена, ландграфа Тюрингии, архиепископов Кельнского, Бременского и Магдебургского. Они противились усилению власти герцога и помогали более мелким властителям.

В 60-е и 70-е годы дело не раз доходило до тайных заговоров, открытых союзов и военных походов против Генриха Льва. Император снова и снова выступал в роли посредника и поддерживал герцога. Однако мы уже видели, как дружба двух монархов дала первую трещину на свидании в Кьявенне. Генрих считал, что потребности Империи не имеют к нему никакого отношения, и посвящал все свои силы укреплению собственной власти внутри Германии. При этом он оказывал давление на тех самых князей средней руки, помощь которых была абсолютно необходима императору. Возникала опасность, что политика Генриха расколет Империю, значительная часть которой в результате станет его владением.

С позиций сегодняшнего дня мы могли бы сказать, что такое развитие событий не стало бы для Германии несчастьем. Однако вполне очевидно, что император был не в восторге от подобной перспективы. Здесь следует еще раз предостеречь читателя от того, чтобы видеть в Вельфе национального героя, боровшегося против космополита Штауфена. Речь в данном случае шла о разнице не в политических убеждениях, а в положении и целях двух правителей. Если бы Генрих оказался во главе Империи, можно с уверенностью утверждать, что он вел бы точно такую же политику, как и Оттон I, Лотарь или Оттон IV. Возможно, он преследовал бы те же цели еще более жестко и настойчиво, чем Фридрих. Ведь если сравнить между собой характер обоих правителей, то Фридрих будет выглядеть более мудрым, практичным и уверенным в себе, Генрих — эгоистичным, высокомерным и страстным. В конечном счете, саксонский герцог сам стал виновником своего поражения благодаря слепому своеволию и безграничному упрямству.

Политика императора была неспешной и продуманной. Фридрих слишком хорошо помнил о старых распрях между Штауфенами и Вельфами, которые ему стоило такого труда прекратить. Поэтому сперва он не хотел и думать о возобновлении борьбы и тем более о войне не на жизнь, а на смерть против своего могущественного родственника. Только постепенно, под давлением противников Генриха и вынуждаемый упрямством герцога, император перешел от прохладных отношений к суду над своим противником и объявлению последнего вне закона.

Началось все с договора в Ананьи, в соответствии с которым епископ Хальберштадтский должен был быть смещен. Это вызвало серьезное недовольство Генриха Льва, почувствовавшего, что его интересы более не принимаются во внимание. В Саксонии назревали новые столкновения, и только император смог предотвратить их. Фридрих сделал это, однако, не в угоду герцогу, а для того, чтобы начать против него полноценный судебный процесс в рамках действующего права.

Когда процесс начался, Генрих упрямо игнорировал его. Очевидно, он почувствовал, в какую сторону дует ветер, и не ждал для себя ничего хорошего. В конце 1178 года еще одно событие усилило трения между двумя правителями. Старый герцог Велф VI, в силу расточительности постоянно нуждавшийся в деньгах, когда-то завещал Генриху свои швабские владения в обмен на определенную сумму, которая в конечном итоге так и не была выплачена. В связи с этим Велф VI заключил соглашение с другим своим племянником, императором. Если бы Генрих был мудрым политиком, он бы смирился с необходимостью понести сравнительно небольшие потери; однако он был слишком горд и самоуверен. Он считал, что сможет добиться успеха, открыто выступив против императора. В конечном счете это стоило ему трона.

Мы не будем вдаваться в подробности процесса против Генриха Льва, тем более что не все они нашли отражение в доступных нам источниках. Отказ герцога оказать помощь императору в Кьявенне не мог являться одним из пунктов обвинения. В центре внимания находилась жалоба нескольких князей на нарушение герцогом мира в Империи. К этому добавлялось обвинение в измене, основанное, по всей видимости, на том, что Генриха Льва подозревали в связях с ломбардскими городами. Когда герцог отклонил приглашение на суд, он был осужден по чисто формальным основаниям как отказавшийся явиться. В 1180 году его объявили вне закона, все его лены и владения были конфискованы.

Результатом произошедшего стало падение могущества Вельфов и усиление территориальных князей, больше всех заинтересованных в подобном исходе. Кельн и Падерборн с прилегающими территориями были отделены от Саксонии, объединены в герцогство Вестфалия и пожалованы архиепископу Кельнскому. Последний окончательно стал крупным территориальным князем, обладавшим как духовной, так и светской властью и игравшим большую роль в делах Империи. Владения саксонского герцога были сильно урезаны, а сам этот титул передан Бернгарду Ангальтскому, представителю династии Асканиев, младшему сыну Альбрехта Медведя. Аналогичным образом поступили с Баварией: из ее состава выделили герцогство Штирию, а оставшуюся территорию пожаловали верному помощнику императора, Отто Виттельсбаху. Последний, в свою очередь, уступил Пфальц своему младшему брату. Именно тогда началось правление Виттельсбахов в Баварии.

Шкура Льва, таким образом, оказалась разделена еще до того, как он был побежден. Однако Генрих не собирался сдаваться так просто. Фридрих полностью встал на сторону князей и лично прибыл в Саксонию, чтобы привести в исполнение решение суда. Блеск императорского титула и всеобщее недовольство самовластием Генриха привели к тому, что от герцога начали массово отрекаться его подданные. Генрих рассчитывал на английскую и датскую помощь, однако надежда оказалась тщетной. Ему оставалось лишь сдаться в 1181 году на милость императора. Последний под давлением князей оставил своему родственнику только его домены в Брауншвейге и Люнебурге. Кроме того, Генрих был изгнан из Империи и мог вернуться с разрешения императора не ранее чем через три года. Свергнутый герцог отправился с семейством ко двору своего тестя в Нормандию. Его участие во внутригерманских распрях на некоторое время прекратилось, а былое влияние не восстановилось уже никогда.

Эти события пошли отнюдь не на пользу немецкой колонизации на востоке. Хотя Аскании распоряжались герцогством Саксония, маркой Бранденбург и архиепископством Бременским, обладая достаточно сильными позициями на севере Германии, единая твердая рука в регионе теперь отсутствовала. К примеру, Любек стал имперским городом и обрел фактическую независимость, что позволило ему активно развивать торговлю. Хотя поток колонистов не иссяк совсем, немецкое влияние в славянских землях значительно ослабло, а Дания объявила о своей независимости от Империи и попыталась вступить в наследство Генриха Льва на Балтике.

Нельзя сказать, что все это было совершенно безразлично Фридриху. Император стремился сделать Померанию имперским леном, хотя и не добился в этом убедительного успеха. Фридрих также покровительствовал Любеку. Однако, двигаясь в потоке мировой политики, он не мог постоянно уделять внимание делам далекого севера.

Для Барбароссы быстрая и полная победа над опасным противником стала серьезным успехом, хотя императору и пришлось разделить ее плоды с территориальными князьями. Авторитет императорской власти значительно вырос как в самой Империи, так и за ее пределами. Придворная атмосфера была наполнена уверенностью и сознанием собственной силы — в качестве примера можно привести воспетый поэтами большой праздник 1184 года в Майнце. Это торжество Штауфенов, на котором были опоясаны мечами оба старших сына Барбароссы, стало национальным праздником. Присутствовало несколько десятков тысяч гостей — накормить, напоить и разместить их всех стало большим организационным достижением. Собравшееся рыцарство наглядно демонстрировало внушавшую уважение военную мощь Империи, а само празднование возвещало наступление новой великой культурной эпохи. Рукопожатие, которым обменялись трубадур Гийом из Прованса и немецкий поэт Генрих фон Фельдеке, символизировало проникновение французской рыцарской культуры на территорию Империи. Впервые со времен античности в центре внимания оказалась красота жизни, светская радость заняла достойное место рядом со строгой христианской моралью. Влияние богатой мусульманской культуры на кельтско-германские нации стало очевидным. Тонкое восприятие, благородство чувств в жизни и в искусстве, богатая фантазия... Самыми прекрасными цветками этой культуры стали рыцарская доблесть и героическая поэзия, служение прекрасным дамам и миннезанг[14].

Приход этих новых веяний в германскую жизнь означал принятие французских образцов, как и позднее, во времена рококо. Однако было одно существенное различие: в эпоху Барбароссы иностранное культурное влияние было воспринято гордой нацией, которая не собиралась слепо подражать чужим образцам и не стеснялась демонстрировать своеобразие, плоды которого часто превосходили французские оригиналы. Прошло совсем немного времени после Майнцского праздника, когда Вальтер фон дер Фогельвейде начал поэтическую карьеру, «Песнь о Нибелунгах» приняла свой современный вид, а Вольфрам фон Эшенбах созрел как поэт и мыслитель. Только когда при Фридрихе II Империя ослабла в политическом отношении, немецкое рыцарство стало утрачивать свою культурную оригинальность, распространились схематизм, фривольность и рабское подражание иностранцам. Но чем короче время цветения, тем сильнее его блеск! Именно этот блеск освещал последние годы правления Барбароссы. Весна миннезанга создала романтический ореол вокруг седого императора, который на празднике в Майнце еще участвовал в рыцарском турнире, бодрый и полный сил. Присутствовавшие поэты сравнивали его с королем Артуром, Александром и Цезарем в одном лице.

Благодаря победе над Генрихом Львом император смог добиться нового успеха в Италии. Шестилетнее перемирие приближалось к завершению, и ломбардские города не хотели возобновлять военные действия. Начались переговоры, которые увенчались заключением в июне 1183 года Констанцского мира. Это соглашение историки иногда рассматривали как крушение императорской власти в Северной Италии, однако подобный вывод весьма далек от истины. Уже после Леньяно стало ясно, что Ронкальские постановления не будут воплощены в жизнь. По сравнению с теми уступками, которые Барбаросса предлагал в предшествующие годы, условия Констанцского мира представляли собой новое расширение прав императора и рост его влияния. Этим Фридрих был обязан в первую очередь собственному дипломатическому искусству. Положение императорской власти в Италии было теперь несравненно лучше, чем при бессильном Конраде III.

Переговоры шли достаточно легко благодаря тому, что главный пункт разногласий был отдельным соглашением снят с повестки дня. Жители Алессандрии сочли за лучшее полностью подчиниться императору и тем самым сохранить статус своего города. Формально последний был заново основан, получил имя Кесарея и стал императорской крепостью, защищавшей права Империи в западной Ломбардии. Это стало убедительным моральным и материальным успехом Фридриха, свидетельствовавшим о его мощи. Констанцский мир связывал признание существования союза городов с укреплением императорской верховной власти.

Городам были оставлены все регалии в пределах собственных стен, однако в окрестностях они сохранялись только в том случае, если третейский суд не признавал их принадлежащими императору или они не передавались городским общинам в обмен на ежегодные выплаты. Последние оказались весьма кстати для имперских финансов. Права императора при этом были куда обширнее, чем хотели ломбардские города. Консулы не являлись императорскими чиновниками, а избирались городами, однако утверждались монархом и должны были приносить ему присягу, как и все горожане. Император являлся верховной апелляционной инстанцией в судебных делах. Кроме того, если императорская армия проходила через Ломбардию, города были обязаны снабжать ее всем необходимым.

Конечно, существование отдельного союза городов внутри государства могло стать проблемой, а самостоятельность этих городов напоминала самостоятельность немецких князей. Однако мудрая политика Барбароссы предоставляла достаточно возможностей для того, чтобы провести в жизнь свою волю. После Констанцского мира ломбардские города стали для Империи важным источником доходов, при этом император смог сохранить за собой необходимый минимум прав. Кроме того, постоянное соперничество между союзниками предоставляло умелой императорской дипломатии дополнительные возможности. В конце концов, земли городов были отделены друг от друга небольшими духовными и светскими владениями, хозяева которых предпочитали ориентироваться на императора.

Большим успехом Фридриха стало то, что ломбардские города обязались защищать имперские владения в Италии, в том числе «наследство Матильды», на которое претендовала курия. Если учесть Пьемонт и Романью, можно констатировать, что непосредственно подчинявшиеся императору территории в Италии были все еще достаточно велики. Констанцский мир на практике представлял собой приемлемый для обеих сторон компромисс и продолжал оставаться правовой основой отношений между императорами и городами на протяжении следующих десятилетий. Для Империи вопрос заключался в том, удастся ли в реальности воспользоваться зафиксированными в нем правами.

Одной из наиболее серьезных проблем являлось удержание «наследства Матильды». Фридрих хотел достичь компромисса с курией, однако в то же время был полон решимости сохранить за собой наиболее важную в экономическом и стратегическом отношении часть спорных земель. Он предложил взамен передавать папе и кардиналам десятую часть всех имперских доходов в Италии. Курия отклонила этот вариант, поскольку не хотела становиться финансово зависимой от императора. В итоге договориться не удалось.

Добавились и новые разногласия. Был ли папа готов признать власть Фридриха над немецким клиром? В 1183 году в Трире на архиепископский престол оказались избраны сразу два кандидата. Опираясь на Вормсский конкордат, император утвердил одного из них. Проигравший, в свою очередь, обратился за помощью к курии. Фридрих хотел, чтобы его сын Генрих еще при его жизни был коронован императорской короной — это позволяло без помех передать ему престол, — и испросил на это позволения папы. Последний колебался; становясь наследственной, императорская власть усиливалась и могла оказаться еще более опасной для курии.

Император и папа рассчитывали уладить все спорные вопросы на личной встрече, состоявшейся осенью 1184 года в Вероне. Папский престол с 1181 по 1185 год занимал Люций III, который, будучи кардиналом, одно время являлся доверенным лицом Барбароссы. Став первосвященником, он благоволил императору и стремился ладить с ним. Однако хорошие личные отношения могли в лучшем случае отсрочить конфликт. Только в вопросе борьбы с еретиками император и папа договорились действовать совместно. Ввиду угрозы для христианских государств на Святой земле обсуждалась идея нового крестового похода. Кроме того, по инициативе английского короля папа добился от императора разрешения Генриху Льву вернуться в Германию. Никаких других значимых результатов достичь не удалось.

До поры до времени курия избегала конфликтов и вела осторожную политику. Однако именно в эти дни в Риме было получено потрясшее всех известие: 29 октября в Аугсбурге наследник германской короны обвенчался с наследницей Сицилийского королевства. У папы остался только один путь — противостояние императорской власти.

Аугсбургская свадьба имела огромное значение для дальнейшей истории Европы. Ее предыстория в значительной степени покрыта мраком. Борьба различных партий при дворе слабого и бездетного Вильгельма II, а также наличие у Империи и Сицилии общего врага в лице Византии привели к тому, что тетка и наследница короля, тридцатилетняя Констанца, дочь Рожера II, вышла замуж за Генриха, который был младше нее на одиннадцать лет.

Что означали этот брачный союз и перспектива объединения двух монархий для немецкой истории? Можно согласиться с исследователями, которые утверждают, что выход за устоявшиеся границы Империи выглядел весьма рискованным предприятием. Попытка соединить под одним скипетром столь разные по своей природе территории, как Северная Германия и Сицилия, должна была рано или поздно окончиться провалом. Центр тяжести Империи неизбежно перемещался в регионы к югу от Альп, что явно не шло на пользу Германии именно в тот момент, когда укрепление в ней королевской власти являлось и настоятельно необходимым, и пока еще возможным. Наконец, римская курия, зажатая с двух сторон и утратившая союзника на юге, была бы просто вынуждена вступить в отчаянный бой с императором.

Тем не менее, нельзя считать этот брачный союз единственной причиной последующего неблагоприятного развития ситуации в Германии. Большую роль здесь сыграла серия тяжелых несчастий, которые невозможно было предсказать. Тем более нельзя ожидать от средневекового государственного деятеля, чтобы он в своем 1184 году рассуждал так же, как современный историк. Барбароссе представился шанс укрепить южные рубежи Империи, доставлявшие ему столько проблем, лишить папство надежной опоры, поставить себе на службу ресурсы самого современного и централизованного государства тогдашней Европы, обладавшего сильными финансами и могущественным флотом — тем, чего недоставало императорам. И все это могло достаться Штауфенам не силой оружия, а при помощи неоспоримого наследственного права! Стоит поискать политика, который пренебрег бы подобным шансом из-за неопределенных опасений. Мечты о возвышении Империи, которые в то время были сильнее, чем когда-либо, могли осуществиться только таким путем.

Именно поэтому состоявшаяся свадьба представлялась современникам — и в действительности являлась — самым блестящим успехом политики Барбароссы. Именно она стала главной причиной нового этапа его противостояния с курией, хотя на первый план выдвигались другие проблемы.

Уже в начале конфликта перевес был на стороне Фридриха — благодаря тому, что он мудро укрепил свою позицию, твердо стоял на почве права и неуклонно добивался поставленных целей. Чтобы обезвредить новый союз между папством и ломбардскими городами, он неожиданно для всех предоставил Милану щедрые привилегии и тем самым переманил его вместе с многочисленными клиентами на свою сторону. Миланцы согласились даже защищать итальянские владения Империи. Символом примирения стало пышное празднование, устроенное в честь свадьбы Генриха в Милане в январе 1186 года. При этом сын Барбароссы был торжественно коронован Аквилейским патриархом как король Италии. Это несколько ущемляло интересы архиепископа Миланского, однако проведенная по позднеантичному образцу церемония и использование титула «кесарь» демонстрировали, что стать императором можно при необходимости и без согласия папы.

Последние дни Люция III напоминали ситуацию перед кончиной Александра II или Адриана IV. Как и тогда, в Риме царили напряженность и готовность к борьбе, которые нашли отражение в избрании на папский престол в конце 1185 года ярого противника Фридриха. Урбан III, являвшийся первосвященником с 1185 по 1187 год, был выходцем из Милана и ненавидел императора за былое преследование его семьи. Одаренный и образованный, но в то же время страстный и неразборчивый в средствах, он вскоре перестал довольствоваться тайными интригами, а ринулся в бой. Проигнорировав постановления Вормсского конкордата, Урбан III признал альтернативного кандидата на архиепископский престол в Трире. Только потом — слишком поздно — он начал искать союзников. В Италии на сторону папы встала только Кремона, которая оказалась в оппозиции в результате примирения императора с Миланом и уже находилась на грани объявления вне закона. Однако покровительство курии не спасло гордый город от необходимости униженно склониться перед Барбароссой.

Папское государство было опустошено, а Верона, где находился папа, окружена войсками императора. Урбан III в этой ситуации мог надеяться только на помощь из Германии.

Если бы ему удалось разорвать связь между императором и немецким епископатом, фундамент, на котором покоилось могущество Фридриха, ощутимо зашатался бы. Папа предъявил требования, которые формально полностью соответствовали канонам, но явно служили орудием в борьбе. В частности, он настаивал на отмене тех королевских прав, которые немецкий епископат не считал абсолютно незаконными, однако воспринимал скорее как притеснение. Кроме того, папа потребовал, чтобы церковные владения были лучше защищены от светских властей, и запретил последним взимать в свою пользу церковную десятину и осуществлять властные полномочия, что на практике нередко вело к постепенному отчуждению земель.

Эти шаги, целью которых было перенести конфликт на территорию противника и создать среди немецких епископов оппозицию императорской власти, не остались совсем уж тщетными. Однако действительно опасная для Фридриха ситуация начала складываться только после того, как против него выступил Филипп, архиепископ Кельнский. Для последнего конфликт императора с папой был скорее поводом. Когда-то он являлся преданным и влиятельным помощником и советником Барбароссы. Однако став правителем Вестфалии, Филипп в возрастающей степени руководствовался своими частными интересами территориального князя: приобретением новых земель, расширением привилегий, развитием кельнской торговли. Эти интересы пересекались с интересами Штау-фенов, сталкивались с конкуренцией со стороны имперских городов и приводили к личным трениям с Генрихом.

Филипп искал и нашел союзников. Он завязал отношения с Генрихом Львом, через которого нитки заговора протянулись в Англию и Данию. Франция также заняла во фландрских делах враждебную императору позицию. Фридрих был вынужден вернуться в Германию, где он одержал блистательную победу на рейхстаге в Гельнхаузене в 1186 году. Подавляющее большинство немецких епископов — даже те, кто в свое время рьяно поддерживал Александра III, — сплотились вместе со светскими князьями вокруг старого императора, согласились с его точкой зрения и направили папе письмо, призывая к уступчивости и миру. Собравшиеся искренне желали блага для Церкви, выступали с умеренных позиций, и именно это стало для курии сокрушительным моральным поражением.

Урбан III не пережил катастрофы. Раздираемый на части борьбой разных партий среди кардиналов, готовый отлучить императора от Церкви, он скончался примерно через год после Гельнхаузенского рейхстага. После этого большинство кардиналов оказалось готово пойти на уступки, тем более что из Святой земли приходили плохие новости. Падения Иерусалима можно было ожидать со дня на день, и эта опасность требовала единства христианских правителей. Один за другим на папский престол были избраны два человека, которые желали примирения с императором — Григорий VIII (1187) начал этот процесс, Клемент III (1187–1191) довел его до успешного окончания. Курия должна была уступить во всех вопросах, пообещав короновать Генриха и провести в Трире новые выборы, поддержав предложенную Фридрихом компромиссную кандидатуру.

В Империи с каждым днем усиливались настроения в пользу нового крестового похода. Это ослабляло позицию Кельнского архиепископа, лишившегося поддержки из-за рубежа благодаря новому союзу императора с Францией. Изолированный в самой Империи благодаря искусной императорской дипломатии, Филипп был слишком умен для того, чтобы бороться до конца в стиле Генриха Льва. Подчинившись императору, он смог спасти свой престол; неразрешенные противоречия по конкретным вопросам были до поры до времени отложены в сторону. Унижение с одной стороны и прощение с другой дались легко на фоне религиозного воодушевления. Примирение состоялось весной 1188 года, когда в Майнце была организована большая церковная процессия, где Барбаросса и его старший сын нашили кресты на свою одежду, а многие князья последовали их примеру.

Таким образом, Фридрих решил лично руководить крестовым походом в ситуации, когда Англия и Франция медлили из-за разгоревшегося между ними конфликта, а папа безусловно поддерживал императора. Решение было продиктовано как религиозными мотивами, так и осознанием долга, связанного с его положением на вершине иерархии европейских монархов. Вновь изгнав из пределов Империи Генриха Льва, Фридрих был уверен, что может спокойно передать власть в руки своего сына и соправителя, которому еще предстояло короноваться императорской короной. Сам Барбаросса намеревался, преследуя высокую цель, вернуть Империи доминирующее положение в европейской политике. Если бы ему удалось осуществить религиозные чаяния и вновь вырвать Гроб Господень из рук неверных, авторитет императорского престола поднялся бы до невообразимых высот. Смело взявшись за эту титаническую задачу, несмотря на груз прожитых лет, Фридрих в последний раз достиг успеха.

Когда-то усобицы мусульманских правителей позволили крестоносцам одержать победу и основать в Палестине христианские государства. Теперь же объединение Египта и Сирии под властью сильного и энергичного султана Саладина грозило повернуть историю вспять. Когда ему легкомысленно бросили вызов, Саладин разбил христианское войско при Хаттине в 1187 году и потом захватывал одну крепость за другой, включая Иерусалим. Существовали опасения, что к моменту прибытия крестоносцев падут последние приморские города. Именно это — а также отсутствие у Империи значимых морских сил — заставило Фридриха выбрать сухопутный маршрут, что, несомненно, стало тяжелой ошибкой.

Несмотря на опыт Второго крестового похода, в Европе все еще недооценивали чудовищные сложности, связанные с передвижением армии по суше. Считалось, что правильная организация поможет с ними справиться. И действительно, подготовка кампании велась куда тщательнее и энергичнее, чем при Конраде III. Вместо неорганизованной толпы на восток двинулось сравнительно небольшое и боеспособное рыцарское воинство. Его было легче перебрасывать и кормить, боевой дух находился на высоте, как и железная дисциплина. Были достигнуты договоренности с королем Венгрии, великим жупаном Сербии, византийским императором и султаном Конии о свободном проходе и снабжении крестоносцев. Во главе воинства находился опытный полководец и дипломат, всеми уважаемый монарх, наделенный неутомимой энергией и несокрушимой уверенностью в себе, которые помогали ему преодолевать любые препятствия.

Первые трудности начались после того, как крестоносцы пересекли территорию Венгрии и Сербии и вступили на землю Византии. Продовольствия не хватало, воинство тревожили разбойники, с чиновниками и населением то и дело возникали конфликты. После трудного перехода через Балканский хребет на богатой равнине в окрестностях Филиппополя дело дошло до открытого столкновения. Послы Фридриха были взяты в плен, а византийский император вступил в контакт с Саладином.

Политика Исаака Ангела[15] была непродуманной и диктовалась недоверием. А что, если Фридрих вопреки всем заверениям захочет продолжить дело норманнов или решит создать для крестоносцев надежный плацдарм, захватив Константинополь? Почему тогда не могло произойти то, что случилось впоследствии, во время Четвертого крестового похода? Если бы Исаак Ангел мог заглянуть в душу Фридриха, он бы не увидел там ничего подобного — ничего, кроме искреннего крестоносного рвения. Только ввиду враждебности византийского императора Барбаросса одно время думал о захвате Константинополя. Он сразу же оставил этот план, как только Исаак Ангел в феврале 1190 года в Адрианопольском договоре согласился удовлетворить весьма умеренные требования крестоносцев.

Не упустил ли тогда Фридрих большую возможность? Не правильнее ли было создать на обломках дряхлой Византии немецкую монархию, восстановить когда-то утраченное единство Римской империи, построить мощный бастион христианской Европы против наступающего мусульманского Востока? Более чем сомнительно, что немцы смогли бы справиться со столь трудной задачей, что им удалось бы создать более устойчивую и надежную конструкцию, чем это смогли сделать впоследствии французы в виде Латинской империи. В любом случае, Барбаросса не был Александром Македонским, и нет смысла критиковать его за то, что он справился с искушением. Фридрих остался верен самому себе и идее крестового похода.

Переправиться через Геллеспонт удалось без особого труда, однако затем крестоносцам пришлось продолжить путь по негостеприимным внутренним районам Малой Азии. Здесь сложности многократно возросли из-за нападений туркоманов и вероломства султана Конии. Тем не менее, ослабленная и истощенная армия осталась достаточно сильной для того, чтобы разгромить войско султана, захватить Конию и продиктовать мир. Преодолевая новые трудности, крестоносцы пересекли Киликийские горы, и их глазам открылась христианская Армения, правитель которой, Лев II, просил у императора даровать ему королевскую корону. Именно в этот момент судьба нанесла им самый тяжелый удар: 10 июня 1190 года Фридрих утонул, купаясь в холодных водах реки Селиф[16].

«В этом месте при этом печальном известии замирает наше перо и замолкают наши слова», — говорится в Кельнской королевской хронике. Судьба крестового похода была решена. Храбрый герцог Швабии Фридрих взял на себя командование и хорошо справлялся со своими обязанностями, однако вера в победу была уже подорвана. Вскоре и герцог сошел в могилу. По морю прибыли свежие войска англичан и французов, и истощенные немцы отошли на второй план. Именно по этой причине мы не будем следить дальше за судьбой крестоносцев. Их успех оказался весьма незначительным: лишь узкую полоску побережья удалось оставить за собой на три года, главная же цель — освобождение Гроба Господня — достигнута не была.

Тем не менее, поражение не стало для европейцев столь шокирующим, как в прошлый раз. Авторитет императорской власти остался незыблемым. Фридрих погиб на вершине своего успеха, и самая его смерть на сказочном Востоке, во имя служения великий идее, придала ему романтический ореол. Воспоминание о Барбароссе никогда не угасало в немецком народе, хотя легенда о спящем в горной пещере императоре, который однажды вернется, появилась намного позднее. Только стихотворение Рюккерта, написанное в 1813 году[17], поставило его в памяти немцев на место его внука Фридриха II. Последующие полвека были наполнены мечтами о немецком единстве, отныне неразрывно связанными с легендой о Барбароссе. После создания Германской империи останки Фридриха даже безуспешно искали в Сирии, чтобы с почетом похоронить его на родине. Современные историки отделили старую легенду от ее поздней версии, однако знание об этом осталось достоянием узкого круга специалистов. Впрочем, нет ничего плохого в том, что фантазия в данном случае оказывается сильнее знания; Барбаросса вполне достоин того, чтобы стать героем немецкой истории.