Перед отъездом в Лондон Поццо ди Борго совершил путешествие по Италии и там, в Риме и Милане, знаменитый художник Карл Брюллов писал его, наверное, самый известный портрет. Эту картину Поццо ди Борго заказал к своему 70-летию, и на ней он запечатлен со всеми наградами: орденом Святого Андрея Первозванного, орденом Святого Георгия 4-й степени, орденом за 25 лет безупречной службы, медалью за взятие Парижа в 1814 г., орденом Святого Этьена, орденом Золотого руна и прусским орденом Черного Орла. После смерти Поццо ди Борго этот портрет перешел его наследнику Шарлю, Нессельроде его выкупил для архива министерства иностранных дел. После Революции 1917 г. портрет оказался в Саратовском художественном музее имени А. Н. Радищева. Он и по сей день является украшением этого музея...
В Лондоне Шарль-Андре сменил князя Христофора Андреевича Ливена, занимавшего пост посла Российской империи с 1812 г.
Поццо ди Борго воспринимал перевод в Лондон как немилость и своеобразную ссылку, невольно вспоминая Паскаля Паоли, умершего в Лондоне в 1807 г. в возрасте 82 лет.
Помощником Поццо ди Борго был Николай Дмитриевич Киселев, брат Павла Дмитриевича, генерал-адъютанта императора Александра I и министра Николая I. Поццо ди Борго был хорошо знаком с обоими братьями: с Павлом Дмитриевичем со времен Венского конгресса и второго вступления союзников в Париж; Николай Дмитриевич в 1829–1837 гг. был секретарем при посольстве в Париже, после чего стал советником посольства в Лондоне, где исполнял должность поверенного в делах, а в 1840 г. снова был переведен в Париж.
Деятельность Поццо ди Борго в Лондоне приобрела весьма оригинальный характер. Будучи уверенным в своей правоте, Шарль-Андре прилагал все усилия к тому, чтобы показать «истинную физиономию» английского правительства, откровенно провоцируя охлаждение русско-английских отношений. В донесениях красноречивого посла лидеры партии вигов представали людьми ограниченными и низменными: лорд Рассел «маленьким, холодным и злопамятным», лорд Мельбурн «никогда не стесняющимся поступать дурно», лорд Пальмерстон — «отщепенцем, соединяющим злой нрав и много злой воли»[206].
Однако главное обвинение заключалось в ином. Влияние ложного «партийного духа» и легкомыслие «ревнивого английского народа» привели к тому, что «имя короля и само королевство сведены к пустой формуле, и королевская власть, будучи лишена большей части своих прерогатив, опасалась потерять то, что из них осталось, обратилась в образ, лишенный реального содержания».
Кроме того, как уже отмечалось, Поццо ди Борго очень беспокоила линия короля Луи-Филиппа, направленная на создание «сердечного согласия» с Великобританией, и в целом франко-английское сближение. Он опасался, что Великобритания, ввергая себя в анархию конституционного правления, в союзе с Францией будет способствовать дестабилизации обстановки в Европе. Поэтому дипломат настойчиво требовал отказаться от прежних иллюзий в отношении этих стран, неизменно преследовать в европейских делах национальные интересы России и по возможности укреплять союз с Австрией и Пруссией, «этот палладиум общего спасения и несокрушимую плотину против реакционного тщеславия». Однако канцлер Нессельроде строго внушал Поццо ди Борго: «Наш образ действий будет по необходимости согласовываться с окончательными решениями, которые будут приняты британским кабинетом»[207].
Это стало концом дипломатической карьеры Поццо ди Борго. Последние месяцы, проведенные в Лондоне, казались долгим, нескончаемым вечером. Дела политики не увлекали, да и министерства, английское и российское, словно сговорившись, игнорировали опального посланника. Тяготясь чопорным лондонским «обществом», он проводил время в узком кругу сотрудников, начал много играть...
В самом конце 1830-х гг. по Европе совершал путешествие наследник российского престола Александр Николаевич, которого сопровождал князь Х. А. Ливен, получивший после своей отставки должность воспитателя цесаревича. Весной 1839 г. наследник должен был посетить Лондон, однако буквально накануне запланированного визита Поццо ди Борго сообщил в Петербург, что ехать в Лондон небезопасно по причине пребывания там большого количества поляков, эмигрировавших в Англию после подавления восстания. Такая перемена в позиции Поццо вызвала непонимание со стороны императора Николая. Он писал сыну: «Отмена этой поездки мне крайне неприятна, кроме того, это даст вид или непостоянства в намерениях, или малодушия, может еще более повредить уже и так весьма холодным нашим сношениям, оказывая им явное недоверие»[208]. В результате Николай принимает решение, что цесаревич, «Мурфыч», как он его ласково называл в письмах, должен ехать в Англию, понимая, что это «озадачит немного старика», имея в виду Шарля-Андре[209].
Еще накануне визита Николай Павлович наставлял сына: «С Поццо будь ласков и учтив и слушай его любопытный разговор и советы, но разбирай и решайся сам»[210].
Напомним, на английский престол в 1837 г. вступила юная королева Виктория. Цесаревич, который был всего лишь на год старше Виктории, как раз подыскивал себе невесту. Николай Павлович писал сыну: «...будь с нею крайне осторожен и почтительнее, чем где; несмотря на ее молодость и, говорят, ветреность, ничего не замечай, но при всей возможной вежливости, не вдавайся ни в какое фамильярство, чтоб все всегда видели, что она в твоих глазах неопытная королева, а ты опытный русский наследник»[211].
21 апреля (3 мая) 1839 г. цесаревич прибыл в Лондон, и в тот же день состоялась встреча с Поццо ди Борго. Александр Николаевич так описывал дипломата: «...я нашел, что он черезвычайно постарел и опустословился. Он говорил мне, что радуется моему приезду и уверен, что все хорошо пойдет»[212].
В Лондоне цесаревич пробыл до конца мая; Поццо ди Борго постоянно сопровождал его, что было для стареющего дипломата весьма утомительным занятием. Цесаревич часто обедал у Поццо. Он так описывал один из своих визитов к нему: «В 1/4 8-го ч. я поехал с принцем Генрихом обедать к Поццо, там были одни наши русские, угощала нас племянница старика, весьма милая и хорошенькая дама, совершенно во французском роде»[213].
Племянница — это Валентина де Крийон, дочь пэра Франции, герцога де Крийона, ставшая женой племянника Поццо ди Борго Шарля. Она была настоящей отдушиной в жизни стареющего дипломата. Ведь семьи он так и не создал, да и когда ему было, если первые пятьдесят лет жизни явились настоящей эпопеей в духе Джеймса Бонда! Еще во время своего продолжительного путешествия по Европе он отовсюду привозил ей дорогие подарки: самые красивые меха из Петербурга, изысканные украшения из Вены, ткани из Германии; в перерывах между дипломатическими конференциями посещал магазины в поисках самых изящных украшений...
В последнем письме из Лондона от 19(30) мая 1839 г. цесаревич Александр писал: «Старик наш Поццо, который ужасно как слаб, просил меня повергнуть его к Твоим стопам; он чрезвычайно рад, что все хорошо кончилось»[214].
Одним из последних дипломатических документов, под которым Поццо ди Борго поставил подпись, был договор от 19 апреля 1839 г., окончательно урегулировавший территориальные и финансовые споры между Бельгией и Голландией.
Его личные письма этого периода полны горечи и бесконечной усталости, о чем он часто писал графу Нессельроде. После смерти в 1838 г. другого племянника дипломата, Феликса, являвшегося генеральным казначеем Корсики, Поццо ди Борго выступил в роли мецената: на его средства были опубликованы книги, посвященные истории Корсики, которые, к сожалению, до нас не дошли[215].
Все больше он тосковал по Парижу, городу, напоминавшему ему об ушедших днях молодости и славы. Если в начале 1830-х гг. он стремился уехать из Парижа в Лондон, то теперь часто уезжал в столицу Франции. Даже окружающие замечали, что в Париже ему было гораздо уютнее и там он себя лучше чувствовал. Княгиня Дарья Христофоровна Ливен[216], бывшая в дружеских отношениях с Поццо ди Борго, писала 12 августа 1837 г. Франсуа Гизо: «Поццо собирается сегодня вечером к леди Гренвил (супруге посла Великобритании — Н. Т.). Он только что приехал. У него совсем другой вид в Париже, он молодой и веселый. В Лондоне он совсем иной. Там у него дурное настроение, и столь же плохо относятся к нему»[217]. Он даже побывал в гостях у Гизо в Нормандии, в его имении Валь-Рише, недалеко от Лизьё[218].
Поццо умел дружить; когда княгиня Ливен оказалась в сложном положении, будучи в немилости у Николая I (с 1835 г. она проживала в Париже без императорского разрешения, которое получила только в 1843 г.), оставленная мужем, послушно выполнявшим волю императора, без средств к существованию, Шарль-Андре был одним из первых, кто не побоялся навестить опальную княгиню и выразить ей симпатию. Дарья Христофоровна писала Гизо 20 октября 1837 г.: «Даже Поццо выразил мне свое сочувствие, причем сделал это так естественно и неожиданно, что я была очень тронута»[219]. Гизо писал Ливен: «Мне очень приятно, что Поццо не остался в стороне. Он мне всегда был симпатичен»[220].
28 декабря 1839 г. высочайшим рескриптом Поццо ди Борго был уволен с государственной службы. Он не вернулся на родной остров и не отправился в Россию. Те немногие годы, которые ему отвела судьба, он провел в Париже, в превосходном особняке на улице Университэ (дом 49–51). В 2010 г. владелец особняка Филипп Поццо ди Борго (ставший прототипом главного героя фильма «Неприкасаемые», в русском прокате — «1+1», где речь идет о парализованном аристократе и его чернокожем помощнике, бывшем преступнике) продал этот дом правительству Габона, а до этого здание снимал знаменитый кутюрье Карл Лагерфельд.
Годы Июльской монархии во Франции стали временем настоящего наполеоновского культа. «Король баррикад» Луи-Филипп, стремясь легитимировать собственную власть, рожденную революцией, легитимировал и Наполеона Бонапарта, превратив «наполеоновскую легенду» в официальный культ. Восстановление статуи Наполеона на Вандомской колонне, торжественное открытие Триумфальной арки, превращение Версаля в национальный музей Франции и открытие там Галереи Сражений, произведения писателей-романтиков — все это служило прославлению имени и памяти Наполеона. Апофеозом культа стало «возвращение праха» Наполеона: экспедиция принца Жуанвильского, третьего сына короля, на Святую Елену и перезахоронение останков императора в Отеле Инвалидов. Это грандиозное событие, на котором присутствовал практически весь Париж, произошло 15 декабря 1840 г., и многие современники оставили воспоминания об этом дне. Но только не Поццо ди Борго. Видимо, он уже очень устал, перегорел. С 1838 г. он разбирал свои бумаги, чувствуя, по его собственным словам, «приближение конца»...
После 1796 г. Поццо ди Борго никогда не бывал на родной Корсике, но благодаря племяннику Феликсу сохранил там определенное влияние; он никогда не отказывал в помощи своим соотечественникам-корсиканцам, обращавшимся к нему с различными просьбами; тратил собственные средства на общественные нужды Корсики, например, на его деньги была восстановлена деревенская церковь, строились дороги[221].
Старый и больной, с помутившимся рассудком, Поццо ди Борго умер 15 февраля 1842 г. Как записала в своем «Дневнике» герцогиня Доротея де Дино, известная светская дама, на протяжении двадцати двух лет являвшаяся неизменной спутницей жизни и помощницей князя Ш.-М. Талейрана, «для него самого, как и для его близких, было лучше, что эта растительная жизнь закончилась»[222]. Его состояние составило 1 000 729 франков (из которых 560 729 франков движимого имущества и 440 000 франков недвижимого имущества), а также 22 000 франков ренты[223]. Наследство было разделено между племянником Шарлем и корсиканскими родственниками (у Шарля-Андре было шесть племянников: Шарль, Шарль-Андре, Жером, Матье, Феликс и Пьер). Шарлю отошли также парижский отель и вилла в Сен-Клу[224].
Шарль-Андре Поццо ди Борго был похоронен на кладбище Пер-Лашез, на 57-м участке. Как гласит надпись у основания монумента, срок договора на пребывание останков — на веки вечные, «concession à perpetutté»... От Наполеона, покоящегося в Отеле Инвалидов, его отделяет лишь Сена.