Тем временем изменения произошли и на российском престоле. После смерти в Таганроге императора Александра в 1825 г. на престол вступил его брат Николай Павлович.
В день коронации Николая I 22 августа 1826 г. «за отличные и ревностные труды» Поццо ди Борго был возведен в графское достоинство, на которое 20 декабря 1828 г. ему была пожалована грамота. Девиз Поццо ди Борго — «Virtute et Consilio», «Доблестью и советом», очень точно отражает заслуги Шарля-Андре. 21 апреля 1829 г. Поццо ди Борго был произведен в генералы от инфантерии.
В подробном письме К. В. Нессельроде, написанном после смерти императора Александра, Поццо ди Борго представил отчет о положении дел во Франции и в целом в Европе, показав себя сторонником русско-французского сближения. Отмечая нестабильное внутриполитическое положение Франции, он в то же время подчеркивал: «При такой ситуации Франция, можно сказать, не представляет всей своей ценности; однако ее значение еще велико благодаря ее самобытности, реальным силам, которые могут быть в той или иной степени приведены в действие, и географическому положению». Отмечая непростые франко-английские отношения, он полагал, что Франция была заинтересована в сближении с Россией: «...Франция силою вещей вновь обратится к России. Поэтому императорскому кабинету следует отнестись к ней благожелательно и приобщить ее к своим планам для взаимной пользы, каковая является обязательным условием всякого политического союза». Этот союз, по мнению российского дипломата, являлся «единственным способом изолировать Англию и не дать ей возможности создать свои союзы на континенте»[109].
Действительно, накануне русско-турецкой войны 1828–1829 гг. наметилась тенденция к сближению двух стран (еще в апреле 1826 г. Великобритания и Россия подписали соглашение по греческому вопросу, а 6 июля 1827 г. правительство Карла X присоединилось к Лондонской конвенции).
Потепление в русско-французских отношениях в годы русско-турецкой войны способствовало возникновению плана князя Жюля Полиньяка, направленного на коренной пересмотр Венских договоров, включая и территориальные изменения в Европе. Однако о грандиозном плане Полиньяка Николай узнал после заключения Адрианопольского мирного договора, когда проект потерял свое значение; да и сам план был нереальным.
Николай Павлович поддержал готовившуюся королем Карлом Х алжирскую операцию. По словам поверенного в делах Франции в России Поля Бургоэна, император говорил ему об этом «с самым жарким сочувствием». Более того, император Николай предложил Франции помощь, а именно выразил желание предоставить сведения, содержавшиеся в русских архивах, касающиеся войны «с восточными народами». Когда Николаю, находившемуся на учениях, сообщили новость о первых успехах французской армии в Алжире, он немедля послал за Бургоэном и попросил передать Карлу Х, что он искренне рад победам французской армии[110].
Однако удачная военная операция не способствовала укреплению политического режима во Франции. Ультраправая политика Полиньяка вызывала беспокойство русского двора: император Николай опасался, что она приведет Францию к революции.
Поццо ди Борго также без всякого оптимизма оценивал внутриполитическую ситуацию во Франции. Он писал Нессельроде 21 апреля (3 мая) 1829 г.: «Здесь что ни год, то новые министры, и постоянно все начинается сначала. Я ожидаю следующего правительства с интересом, и я бы сказал, с любопытством, если бы положение не было столь серьезным»[111].
25 июля 1830 г. Карл Х издал ордонансы, нарушавшие конституционную Хартию. На следующий день они были опубликованы, а спустя день в Париже разразилась революция.
2 августа король Карл X отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордоского, а до совершеннолетия последнего назначил Луи-Филиппа Орлеанского регентом и наместником королевства. Герцог Орлеанский немедленно сообщил Палатам об отречении короля, скрыв, однако, его условия.
7 августа 1830 г. Палата депутатов, предварительно объявив трон вакантным, предложила его Луи-Филиппу и его потомкам по мужской линии в порядке первородства. Через два дня в Бурбонском дворце состоялась церемония гражданской коронации: герцог Орлеанский принял присягу на верность конституции, подписал Хартию, после чему ему были вручены королевские регалии.
Отныне он стал именоваться Луи-Филиппом I, «королем французов».
14 августа Луи-Филипп подписал новую Хартию, являвшуюся несколько измененным вариантом Хартии 1814 г. и ознаменовавшую дальнейшую либерализацию режима, укрепление конституционного строя и переход от наследственного к выборному способу передачи государственной власти.
Характерно, что Николай I, не понаслышке знавший, что такое бунт, накануне революции 1830 г. отчетливо видел тучи, сгущавшиеся над Францией, и предупреждал своего венценосного собрата Карла Х о неминуемой катастрофе, если тот будет идти тем же путем. При получении известия о свержении Карла Х он сказал сыну, цесаревичу Александру: «Вот, сын мой, тебе урок! Ты видишь, как наказываются цари, нарушающие присягу!»[112]
Если Июльская революция не стала неожиданностью для императора Николая, то уж тем более она не явилась таковой для главы российского посольства. С поразительной точностью Поццо ди Борго предсказал последовательность событий и размах грядущих потрясений. При этом он не имел ни малейшего желания что-либо советовать легкомысленному монарху, заносящему ногу над пропастью: «Благоразумие требует не вмешиваться в эти скользкие и деликатные дела. Влияние, достигнутое таким способом, сомнительно, а ответственность бесконечна»[113].
Причины революции он усматривал прежде всего в фатальных ошибках короля и неумелых действиях правительства. Он писал 27 июля (8 августа) 1830 г. князю Христофору Андреевичу Ливену, послу России в Великобритании, заменявшему тогда вице-канцлера графа Нессельроде, находившегося в Германии: «Причины этого важного события кроются главным образом в слепом упрямстве короля, в его незнании современной Франции и в проведении политики, противоречащей идеям, нравам и интересам почти всех его граждан»[114]. Эту же позицию разделял и Нессельроде, отмечавший, что именно «слепота» Карла Х и его советников, а также совершенные ими «печальные ошибки» привели страну к «катастрофе»[115].
Аналогичное мнение Поццо ди Борго излагал в письме графу Нессельроде от 13(25) августа 1830 г.: «Карл Х с помощью иезуитов в монашеской рясе и светском обличии, а также своего рокового человека — князя Полиньяка оправдал все мои предчувствия относительно своего скорого краха, и, к сожалению, — даже с лихвой. Вы любезно писали мне из Варшавы, что я слишком мрачно смотрю на дела Франции; события же со всей очевидностью доказали, что я был недостаточно пессимистичен»[116].
В условиях непростых отношений между странами, а также по причине географической отдаленности (почта из Парижа в Санкт-Петербург шла две недели) дипломатам принадлежала очень важная роль в международных делах: от того, как они будут себя вести, как будут реагировать на текущие события, зависело многое. В случае с Поццо ди Борго даже очень многое. Можно сказать, что в значительной мере благодаря Поццо ди Борго отношения между Россией и Францией после Июльской революции были сохранены.
Несмотря на миролюбивые заявления французского правительства, Июльская революция, падение династии Бурбонов и восшествие на французский трон «короля баррикад» Луи-Филиппа вызвали серьезную озабоченность императора Николая I. Не имея ничего против «короля французов» лично, он был глубоко возмущен обстоятельствами его прихода к власти.
17 августа к французскому поверенному в делах барону Полю Бургоэну явился военный министр граф А. И. Чернышев с уведомлением, что император прерывает дипломатические отношения с Францией. Кроме того, были приняты следующие меры: предписание всем русским, полякам и финнам покинуть Францию (Париж в восьмидневный срок, провинциальные города — как можно раньше); запрещение въезда в Россию и запрет оставаться на территории Российской империи французским подданным; запрет на допуск в русские порты судов под новым французским флагом; жесткий контроль над подданными Российской империи, путешествующими за границей[117]. Однако уже в том же месяце эти меры были смягчены: французские подданные, проживавшие на территории России, Польши или Финляндии, а также коммерсанты, занимавшиеся экономической деятельностью в России, получили разрешение вернуться[118].
В циркуляре из Санкт-Петербурга сообщалось, что российские дипломаты должны «оставаться в роли простых наблюдателей и избегать публичных высказываний относительно изменений, произошедших во Франции»[119]. В то же время, в депеше Х. А. Ливена от 8(20) августа Поццо ди Борго предписывалось покинуть Париж, если кабинеты других великих держав официально заявят об отзыве своих дипломатических представителей[120].
Во многом под влиянием К. В. Нессельроде и Поццо ди Борго первоначальная резкая позиция Николая I была смягчена. Граф Нессельроде, с легкой руки Николая Лескова вошедший в историю как «кисель вроде», вовсе не всегда обладал «самоотверженною готовностью стушеваться», как о нем писал великий князь Николай Михайлович в «Русских портретах». С самого начала он занял более реалистичную позицию, справедливо полагая, что единственное средство «нейтрализовать» Францию заключалось в заверении французского правительства в своей лояльности и миролюбии при отсутствии экспансионистских и реваншистских устремлений со стороны Франции. Уже 18(30) августа в депеше Поццо ди Борго Нессельроде отмечал, что «...главная цель союзных держав заключается в том, чтобы оставаться в мире с Францией, пока Франция захочет оставаться в мире с ними, отказываться от вмешательства в ее внутренние дела, пока она сама будет отказываться от всякой агрессии против своих соседей и от всяких революционных махинаций за своими границами»[121].
Аналогичную умеренную позицию занял и Поццо ди Борго. Называя восшествие на престол герцога Орлеанского меньшим из зол по сравнению с республикой, получив известия из Лондона, что Великобритания готова признать новый режим, он советовал своему правительству поступить таким же образом. Он писал Нессельроде 13(25) августа: «Любое другое (решение. — Н. Т.) привело бы нас к войне, и в этом случае Великобритания не поддержала бы, а может быть, и осудила бы нас, поскольку мы действовали бы не так, как она. Французы утвердились бы в своих правах, и в то время, как Европа разделилась бы, они объединились бы для совместной защиты»[122].
Поццо ди Борго считал целесообразным проведение умеренного курса по отношению к Франции. Еще накануне провозглашения герцога Орлеанского королем французов, то есть 7 августа, российский дипломат имел беседу с ним, после которой написал Нессельроде: «Осторожность советует мне признать произошедшее во Франции... Необходимо воздерживаться от актов враждебности и жестокости, дав правительству шанс стать стабильным, эффективным и миролюбивым»[123]. В частном письме Нессельроде от 30 ноября (12 декабря) он писал: «Король не хочет войны, сопротивляется ей как может, но он нуждается в поддержке. Приемлемые отношения с французским двором будут самым лучшим средством против вооруженной пропаганды»[124].
Негативно оценивая события Июльской революции и выражая сомнения относительно возможности создания стабильного и прочного политического режима во Франции, Поццо ди Борго считал целесообразным действовать, исходя из принципа «меньшего зла», признав новый политический режим и новую династию как меру, необходимую для общеевропейской стабильности. Девизом всей политики российского дипломата можно считать его слова из письма к К. В. Нессельроде от 8(20) сентября 1830 г.: «С тех пор, как произошло непоправимое свержение Бурбонов, я стремился избежать установления во Франции республики»[125].
В итоге Николай Павлович внял голосу разума и предостережениям своих более уравновешенных сановников. Он не желал осложнений, которыми были бы чреваты принятые им самим «санкции» против Июльской монархии, но и поддерживать ее каким-либо образом ему очень не хотелось. Для представления союзным дворам в Петербурге были выработаны предложения о признании герцога Орлеанского только наместником короля. Указания на этот счет получили отправившиеся в конце августа 1830 г. со специальными миссиями в Берлин и Вену фельдмаршал И. И. Дибич и генерал А. Ф. Орлов. Меморандум, заключавший в себе это предложение, был также отправлен в Лондон[126].
Однако после того, как короля Луи-Филиппа официально признала Великобритания, а затем Австрийская империя и Пруссия, Николай I также объявил о признании «короля французов», однако в подписанных им письмах наотрез отказался именовать адресата «братом», как это было принято в отношениях между легитимными государями. Вице-канцлер Нессельроде писал в отчете за 1830 г.: «Вероятно, союзники полагают, что при подобных обстоятельствах признание герцога Орлеанского королем французов является единственным способом остановить Францию на краю пропасти, куда ее готов низвергнуть демократический дух, единственным средством сохранить в стране монархическую власть, которую акты палаты депутатов уже почти упразднили, единственным средством спасти Европу от разрушения, угрожающего социальному порядку. Если таково их единодушное мнение, то император не отделится от своих союзников»[127]. Однако на подробном докладе Нессельроде Николай I все-таки написал: «Сдаюсь на ваши рассуждения, но призываю небо в свидетели, что это сделано и останется против моей совести, что это одно из самых тяжелых усилий, которые я когда-либо делал»[128].
Несмотря на разрешение Поццо остаться в Париже, его положение было весьма деликатным; он сам для себя еще не решил, стоит ли ему оставаться. Он писал Нессельроде 13(25) августа: «Нужно иметь железные нервы, чтобы не прийти в расстройство от столь великих потрясений; Вы, конечно, представляете себе, насколько это должно было затронуть меня лично во многих отношениях; тем не менее я стараюсь соответствовать обстоятельствам и приносить еще какую-нибудь пользу»[129].
Решающую роль сыграл тот факт, что известия из Петербурга относительно мер, принятых российским правительством, Поццо ди Борго получил на следующий день после вручения послом Великобритании во Франции лордом Стюартом верительных грамот королю Луи-Филиппу (1 сентября правительство Веллингтона признало Луи-Филиппа). Поццо ди Борго, здраво рассудив, что Австрия и Пруссия также не замедлят признать нового короля, принял решение остаться в Париже, однако, не будучи аккредитованным при Луи-Филиппе, определенное время действовал как частное лицо.
В целях скорейшей нормализации дипломатических отношений между Францией и Россией в Санкт-Петербург до аккредитации посла маршала Мортье был отправлен герцог Мортемар в качестве чрезвычайного представителя Франции в России[130]. Как отмечал Поццо ди Борго, в Пале-Рояле именно на Мортемара возлагали большие надежды: Луи-Филипп «хотел доказать Его Императорскому Величеству свое желание установить не просто дружеские, но интимные отношения между двумя странами...»[131] Однако Поццо ди Борго было поручено сначала дождаться аккредитации Мортемара и только потом вручать верительные грамоты «королю французов». Восстановление дипломатических отношений между двумя странами, по словам российского дипломата, произвело положительное впечатление на парижское общество. Поццо ди Борго писал: «Неопределенное состояние дипломатических отношений между Россией и Францией серьезно занимает и беспокоит общественность. Вручение моих верительных писем произвело эффект, пропорциональный всеобщему интересу. Я могу утверждать, что удовлетворение было всеобщим, и только те, кто стремится к войне или к подготовке новых потрясений по мотивам, равным образом достойным осуждения, не разделяют всеобщего удовлетворения»[132].
Исходя из этого, Поццо ди Борго считал целесообразным придерживаться умеренного и осторожного курса по отношению к Франции, дабы не разжигать извне внутриполитические страсти. Он писал: «Союзные дворы должны проявить осторожность, избегать всяких провокаций и даже щадить подозрительность французов, чтобы не предоставить им никаких возможностей» (для дальнейшей пропаганды и «экспорта» революции по всей Европе. — Н. Т.). Непосредственные действия союзных держав, по его мнению, должны заключаться в том, чтобы «сдерживать Францию в ее границах и противодействовать ей, если она захочет выйти за их пределы»[133].
Одной из наиболее острых проблем в отношениях между Россией и Францией в 1830-е гг. вновь стал Польский вопрос, чрезвычайно важный как для России, так и для Франции, испытывавшей давние симпатии к полякам. Июльская революция стала катализатором революционного движения в Европе. 29 ноября 1830 г. началось восстание в Варшаве. События в Польше вышли за пределы внутренней российской проблемы и стали объектом пристального внимания и политических дискуссий во всей Европе. Внутриполитическое развитие Франции в начале 1830-х гг. было тесно связано с решением Польского вопроса. Как писал Поццо ди Борго, «новости из Польши занимают всех. Успех императорской армии, как и сопротивление, которое она встречает, в значительной степени влияют на поведение партий во Франции»[134].
Позиция короля Луи-Филиппа и его правительства, возглавляемого Жаком Лаффитом, относительно польского восстания была последовательной и заключалась в отказе от оказания помощи полякам вооруженными силами Франции. В Польском вопросе тесно сходились интересы целостности Австрии, Пруссии и России. Европейские монархи, допустив ревизию Венской системы в Бельгийском вопросе (в августе 1830 г. вспыхнуло восстание в Брюсселе, приведшее к отделению Бельгии от Голландии; бельгийский вопрос «великие державы» коллективно урегулировали на конференции в Лондоне), прекрасно осознавали, что в Польском вопросе сохранение статус-кво и общеевропейский мир — это идеи неразделимые. Как справедливо отмечал отечественный исследователь В. В. Дегоев, в Париже и Лондоне это слишком хорошо понимали, чтобы «позволить чувству солидарности с поляками возобладать над чувством реализма»[135].
Кроме того, 13 марта 1831 г. министерство Лаффита, тесно связанное с финансовыми кругами Франции и сочувствовавшее полякам, уступило место министерству Казимира Перье, политика более умеренного. Отметим, что Поццо ди Борго давал весьма нелицеприятную характеристику Лаффиту (который, кстати, являлся его банкиром), называя его политиком «недалеким, неосмотрительным, добивающимся популярности хитростью». По его словам, Лаффит «идет от непоследовательности к непоследовательности и не внушает ни доверия, ни уважения». В довершение Поццо называл банкира Лаффита «реальным и полным банкротом»[136]. Он даже полагал, что, если бы министерство Лаффита оставалось у власти хотя бы несколько недель, то «нет никаких сомнений, что в этот момент Европа полыхала бы в огне»[137]. В другом письме Нессельроде он следующим образом характеризовал состояние Франции: «Состояние этой страны, дорогой граф, не поддается определению. Судя по ее конституции и законам, это республика с такой, если позволительно так выразиться, примесью нелегитимной монархии, основанной почти что на цареубийстве, которая как раз и необходима для того, чтобы лишить реального содержания обе эти формы; даже такая форма правления будет существовать... однако из этой смеси никогда не создать государственного порядка»[138].
В то же время российский дипломат признавал заслуги правительства Казимира Перье в деле сохранения внутриполитической стабильности в стране и европейского мира. Он писал Нессельроде 25 октября (6 ноября) 1831 г.: «Казимир Перье заставил революцию остановиться; он борется не против ее принципов, поскольку сам был одним из ее участников, а против крайностей ее прямых последствий. Король Луи-Филипп начинает находить удовольствие в противодействии мятежам, а французская и, в частности, парижская буржуазия, так много выигравшая и так сильно разбогатевшая за годы Реставрации, желает восстановления спокойствия, чтобы вернуть себе хотя бы часть того, что было утрачено ею в результате Июльской революции»[139]. Он справедливо отмечал, что политическая борьба во Франции между «авторами революции», сторонниками политики Движения и Сопротивления[140], хотя и достаточно громкая, происходила только по тактическим вопросам, или, говоря словами Поццо, «по нюансам». Ему весьма импонировали заявления К. Перье, что «свержение легитимной династии и выбор новой явились последним потрясением в череде событий». Сам Поццо ди Борго не испытывал подобного оптимизма, отмечая, что «Франция совершила революцию, которая все еще никак не может остановиться. Никто не рискнет предположить, что движение закончено, и каждый опасается или ожидает, напротив, увидеть новый всплеск неистовой силы»[141].
Казимир Перье, один из лидеров группы Сопротивления, в полном согласии с королем категорически отказывался даже говорить об оказании военной помощи полякам. Все это весьма импонировало российскому послу. Еще в январе 1831 г. Поццо ди Борго писал: «Расположение правительства относительно польских дел стало таким, какое мы только можем желать. Я получил все возможные заверения, что Франция не вмешается в польский вопрос ни под каким предлогом»[142]. Подчеркивая умеренность и осторожность К. Перье, дипломат выражал уверенность, что «войны не случится в его министерство»[143]. В целом, именно Казимира Перье Поццо ди Борго выделял среди орлеанистов, положительно оценивая его деятельность, и выражал серьезные опасения относительно политического курса Франции после смерти французского министра в 1832 г. во время эпидемии холеры, пришедшей во Францию как раз из Польши. Еще во время болезни Перье Поццо ди Борго писал: «Неспособность К. Перье заниматься делами ослабит правительство. Опасаюсь, как бы власть не перешла в руки Движения; тогда начнется эпоха новой агитации и новых потрясений, к которой союзники не будут готовы»[144].
Между тем поляки не теряли надежды на помощь Франции: к французскому правительству постоянно прибывали миссии с просьбой вооруженной, финансовой и иной помощи. Министр иностранных дел О.-Ф. Себастьяни, сообщая о своих встречах с поляками Поццо ди Борго, уверял его, будто бы всякий раз заявлял им, что «король не желает вмешиваться в дела Польши, и советовал взывать к великодушию и милосердию императора»[145]. Принимая подобные объяснения, Поццо ди Борго в то же время отмечал, что легкость, с которой генерал Себастьяни соглашался на встречи с поляками, являлась «показателем интереса, который король Филипп считал себя обязанным свидетельствовать их делу»[146]. Кроме того, в разговоре с российским послом Себастьяни сделал жесткое заявление, подчеркнув, что, несмотря на то, что Польский вопрос являлся внутренним делом Российской империи, существование Польши было гарантировано решениями Венского конгресса, и, следовательно, Польский вопрос являлся частью европейского публичного права. Исходя из этого, сделал вывод Себастьяни, если Россия предпримет меры, противоречащие договорам 1815 г., «другие государства будут вправе выступить против и рассматривать действия России как нарушение установленного статус-кво». Себастьяни также выразил уверенность, что правительства Великобритании, Австрии и Пруссии будут солидарны с позицией французского кабинета[147].
Однако такие заявления французского правительства в значительной мере носили декларативный характер: оно понимало, что вооруженное вмешательство в защиту Польши чревато резкой дестабилизацией международных отношений и внутренней ситуации в самой Франции. Как отмечал Поццо ди Борго, Луи-Филипп «никогда и ни под каким предлогом не вмешается в дела Польши». По словам российского посла, французское правительство, надеясь на успех миссии Мортемара в Петербурге, не могло придерживаться иной политической линии[148].
Однако Поццо ди Борго все-таки получил инструкцию от Нессельроде. В депеше от 12(24) августа 1831 г. сообщалось, что если «пале-рояльский кабинет даст ход идее Себастьяни и на самом деле приступит к признанию Польши, то это будет расценено нашим августейшим государем как действие подлинно враждебное России и Вам в таком случае в соответствии с намерениями е. и. в-ва надлежит незамедлительно затребовать Ваши паспорта и вместе со всеми сотрудниками посольства и всеми подданными е. в-ва императора покинуть Францию»[149].
С начала сентября 1831 г. первые полосы французских газет были посвящены событиям в Польше. Когда 16 сентября парижские газеты сообщили о штурме Варшавы русскими войсками и о поражении поляков, в Париже в течение нескольких дней происходили антирусские народные манифестации, для усмирения которых потребовалось даже вмешательство войск. Невероятный взрыв антирусских настроений, театральные постановки антирусского содержания — все это стало настоящей трагедией для Поццо ди Борго — буквально на глазах рушились его надежды на русско-французское сближение, над чем он работал в течение полутора десятков лет. По его словам, «со времен свержения легитимного правительства (имеется в виду правление Карла Х. — Н. Т.), никогда еще беспорядки не были столь серьезными. Известие о взятии Варшавы оказало на французское общество, по словам Поццо ди Борго, «огромный, неисчислимый... для врагов России и общественного порядка» эффект[150].
Под окнами здания отеля, в котором располагалось русское посольство, раздавались крики: «Долой русских! Да здравствует Польша! Месть!»; камнями были разбиты окна посольства. Люди из окружения Поццо ди Борго советовали ему покинуть Париж, но он решил остаться, тем самым сохранив дипломатические отношения между Францией и Россией. Ведь отъезд посла в таких условиях мог привести к разрыву отношений между двумя странами. Как отмечал политический деятель Франции тех лет Ж.-Б. Капефиг, именно «умеренности и ловкости Поццо ди Борго мы обязаны сохранению отношений между двумя государствами»[151]. Но посольский особняк Поццо все же вынужден был на время покинуть. Секретарь австрийского посольства в Париже и племянник посла граф Рудольф Аппоньи записал в дневнике, что Поццо ди Борго пил чай, когда к нему явился эмиссар префекта полиции и сообщил, что он должен покинуть посольство как можно скорее. В ответ «посол красноречиво высказался о правах человека и о своем желании выпить чашку чаю, после чего ему пришлось искать спасения у мадам Монткальм»[152].
А ведь Поццо ди Борго предупреждал обо всем этом императора Александра еще в 1814 г.! В 1832 г., то есть уже после подавления восстания, в разговоре с российским дипломатом П. К. Мей-ендорфом он вспоминал о своих разногласиях с Александром I: «Я сейчас же объяснил императору, на какой лживый путь он становится, и дал ему понять, что это решение не только было бы ошибкой, но и преступлением относительно России. Как можно было возвеличивать страну, бывшую злейшим врагом России, ту Польшу, которая была бы вечным нарывом не только для внутренних русских дел, но и для ее внешних отношений? Враги России сосредоточили бы всю свою деятельность и все свои надежды на Польше; наконец, что зло, которое должно было совершиться, стало бы непоправимым, что нельзя было нанести родине еще большего вреда, как при достижении этой цели»[153].
То есть Поццо ди Борго не был мудрым задним числом, как это порой бывает у авторов мемуаров. Все то, о чем он с горечью говорил в 1832 г., он изложил в своей «Записке» императору Александру еще в 1814 г.
А вот позиции Поццо ди Борго и императора Николая I относительно Польского вопроса были весьма близки: то, о чем предостерегал Поццо ди Борго императора Александра I в 1814 г., воочию увидел император Николай I, столкнувшись с Польским восстанием в 1830 г. О взглядах Николая мы можем судить по «Записке», составленной им, вероятно, накануне подавления восстания[154].
Сам ненавидевший поляков, Николай I был убежден: «Польша во все времена была соперником и самым безжалостным врагом России». Это проявилось, по мнению императора, уже в ходе войны 1812 г., в которой на стороне французов участвовали и поляки, движимые чувством «ненависти и мести, воодушевлявшим их во всех войнах против России».
Однако Россия, полагал Николай Павлович, вполне могла претендовать на польские земли, будучи одной из держав-победительниц. «Бог спас наше святое дело, наши армии завоевали Польшу, — писал он. — Это дело неоспоримо. В год 1815-й Польша была дана России по праву завоевания». Как видим, Николай I так же, как и Поццо ди Борго, считал достаточно обоснованным вхождение Царства Польского в состав России, поскольку итоги войн были зафиксированы решениями Венского конгресса.
Политику императора Александра I по Польскому вопросу Николай Павлович не одобрял. Он понимал, что его брат «стремился обеспечить интересы России, возродив Польшу как составную часть Империи, но с названием «Царство», со своей администрацией и собственной армией. Он даже даровал ей конституцию, определявшую ее будущее состояние». Александр I, по словам Николая, поступил по отношению к этой стране очень благородно, несмотря на «все то зло, которое Польша не прекращала причинять России».
Первая цель императора Александра, по мнению Николая I, «заключалась в том, чтобы обеспечить интересы Российской империи, создав счастливую, процветающую Польшу под протекцией и с опорой на Россию». Эта цель, отмечал он, была достигнута: «Эта маленькая страна, истощенная постоянными войнами, истерзанная своим стремлением следовать за революциями, постоянно переходить из-под одной власти к другой, за истекшие 15 лет достигла процветания». Благодаря России Польша обрела стабильную финансовую систему, позволявшую ей теперь воевать против России. Россия создала в Польше армию, «снабженную всем необходимым и щедрым содержанием». Однако «каков же результат для Российской империи?» — задается вопросом император Николай. Его ответ далеко не оптимистичен: «Для ее завоевания были принесены огромные жертвы, пусть и сопряженные с другими завоеваниями 1813 и 1814 гг. На протяжении 15 лет предпринимались значительные усилия для содержания армии, укрепления территорий и снабжения войск».
Подобно Поццо ди Борго, Николай Павлович был убежден, что поляки «думали больше, чем когда-либо, о том, чтобы выйти из-под власти империи. Поэтому при первой же искре эти провинции были готовы к бунту». Первый пример полякам подали в 1825 г. декабристы: «Пример был дан, и не трудно было предположить, что во время потрясений и всеобщих волнений эти идеи продолжат давать семена»[155]. Вместе с тем, по верному замечанию Д. Ливена, само «восстание декабристов в 1825 г. во многом было вызвано тем, что патриотические чувства русских офицеров оказались задетыми, когда они увидели, что поляки получили свободы, которых не имела русская элита»[156].
В результате владение Польшей, по мнению Николая I, было не выгодно для России и с политической, и с экономической точки зрения: «Империя наводнена польской продукцией в ущерб своей собственной индустрии». Россия, полагал император, «не может извлечь из Польши в том виде, в каком она существует, никакой реальной выгоды и, что еще более важно, нет даже никаких гарантий для империи, что в будущем она сможет спокойно владеть этой страной»[157]. Его рассуждения сводились к тому, что «эта территория ничего не дает империи. Напротив, она может существовать только посредством постоянных дотаций со стороны империи для обеспечения нужд ее администрации. Очевидно, что выгод от этого неудобного владения нет никаких, есть только серьезные, даже угрожающие сложности». Один плюс от владения Польшей Николай Павлович все-таки отмечал, и заключался он исключительно в «моральном эффекте»[158].
Исходя из этого, император делал следующий вывод: «Все то, что произошло и что еще происходит в Польше, со всей очевидностью доказывает, что время щедрости прошло, неблагодарность поляков отныне делает ее невозможной, и в будущих соглашениях, касающихся ее судьбы, все должно быть подчинено интересам России».
Какой же выход предлагал Николай I в своей записке о Польше? Россия должна была сделать следующее: «Заявить, что русская честь была полностью удовлетворена завоеванием Польши, но что Россия не имела никакого интереса владеть провинцией, неблагодарность которой была столь вопиющей. Заявить, что истинные интересы России требуют от нее зафиксировать свои границы по Висле и Нареву и отказаться от остальных территорий, как недостойных ей принадлежать, возложив на своих союзников обязанность предоставить этим территориям такое управление, которое они пожелают». Далее император писал: «Верная, однако, своим принципам, Россия распространяет на часть королевства, остающуюся у нее, применение своих законов и учреждений в той степени, в какой они будут сопоставимы с ее будущими интересами. Что касается названия «Царство Польское», то оно остается за этой частью страны»[159]. Как видим, Николай I предлагал вернуться к статус-кво, существовавшему после последнего раздела Польши в конце XVIII в.
На мой взгляд, позиции Николая I и Поццо ди Борго весьма рациональны. Поццо ди Борго всегда был убежденным прагматиком и именно исходя из принципов прагматизма он выступал против предоставления Царству Польскому широкой автономии в 1814 г. Но император Николай, этот «рыцарь самодержавия», тоже далеко не всегда был идеалистом и приверженцем «политики принципов». Да, он свято следовал заветам старшего брата в вопросах внешней политики, но только не в том, что касалось Польши. В своем понимании польской проблемы он был солидарен не с братом Александром, а с Поццо ди Борго. После подавления Польского восстания Николай Павлович писал Шарлю-Андре: «Как верно и точно вы предвидели события! Вы предотвратили бы у нас много затруднений!»[160] Как видим, взгляды Николая Павловича и Поццо ди Борго относительно Польского вопроса во многом совпадали, а восстание 1830 г. стало для обоих настоящей трагедией...
И еще один важный вывод можно сделать, проанализировав отношения между императором Николаем и Поццо ди Борго. Как известно, государь принимал важнейшие политические решения самостоятельно и не был склонен прислушиваться к мнению, не совпадавшему с его собственным. С 1814 г. проживавший в Париже, не стремившийся в Россию, не жаждавший там богатства, славы, доходных чинов и поместий (этим-то он и раздражал самодержца), не имевший там собственности и не боявшийся ее потерять, Поццо ди Борго вовсе не страдал болезнью, свойственной многим российским дипломатам: преподносить информацию в соответствии с тем, что хотел услышать император. Но Николай Павлович, явно недолюбливавший Поццо ди Борго за независимость нрава и прямоту суждений, придя к власти, оставил его на посольском посту в Париже и только в конце 1834 г. перевел в Лондон. Он понимал, что в охваченном революционным жаром Париже именно такой человек был ему нужен...
Талантливые современники Луи-Филиппа, такие как Виктор Гюго, Франсуа-Рене де Шатобриан, оставили блестящие зарисовки личности этого монарха. Первый — в «Отверженных», второй — в «Замогильных записках». При всем своем противоречивом отношении к сложной и неоднозначной персоне короля, они подчеркивали главное: Луи-Филипп — именно тот монарх, который мог управлять Францией в тех непростых условиях.
Не менее яркие наблюдения о короле оставил и герой этой книги. Взгляд Поццо ди Борго особенно важен тем, что он не идеализировал ни личность самого короля, ни возглавляемый им режим. Кроме того, его оценка Луи-Филиппа — это «взгляд изнутри», поскольку граф практически всю карьеру пробыл во Франции, и эта среда была для него родной. В то же время Поццо ди Борго — это прежде всего дипломат, представляющий и отстаивающий интересы другого государства, который должен дать объективный анализ происходящего во Франции. В условиях очень непростых отношений между Россией и Францией после Июльской революции это было особенно важно.
С королем у Поццо ди Борго сложились весьма доверительные отношения, тем более что Луи-Филипп общению с министрами предпочитал беседы с членами дипломатического корпуса. Таким образом, российский посол имел прекрасную возможность узнать французского короля и изложить свое мнение о его личности в донесениях вице-канцлеру. Какой же портрет короля Луи-Филиппа живописал российский дипломат?
Притчей во языцех стала «буржуазность» Луи-Филиппа, о которой писали все его современники. Главное, чем он напоминал буржуа, — своей страстью к деньгам. Поццо ди Борго негативно относился к торгашескому духу, захлестнувшему, по его мнению, Францию, и к политике короля, оказывавшего этому всяческое содействие. Он писал Нессельроде: «Дух банка и коммерции, тщеславие парижской и провинциальной буржуазии — все это благодаря королю, который очень подходит буржуа. Желая им угодить, он ведет себя с ними фамильярно и простецки, он им расточает щедрые знаки внимания, он им повинуется, он передает им в руки бразды правления страной»[161]. В то же время, как справедливо отмечал дипломат, такая политика приносила дивиденды в виде лояльности со стороны населения, прежде всего торгово-промышленных и финансовых кругов, поддерживавших политику короля: «Собственник и распорядитель более чем миллиардного состояния, которое он без труда увеличивает, он в курсе всех дел, и это обеспечивает ему преданность и усердие со стороны служащих, а также гарантирует послушание тех, кто жаждет получить какое-нибудь место. Его привычки, манеры, даже его чувства облегчают ему общение с народными массами, а его неоспоримая сноровка является в глазах простых людей одним из его главных достоинств»[162].
Аристократу Поццо ди Борго заигрывания короля с «народом», даже с его очень состоятельными представителями, были явно не по душе. В то же время, по мнению дипломата, именно такой манеры поведения и должен был придерживаться Луи-Филипп, дабы удержаться на троне и завоевать популярность в стране. Он писал вице-канцлеру: «Враги короля упрекают его за допущенные им ошибки и присущие ему слабости. И то, и другое справедливо, однако в том стоянии инертности и морального кризиса, в котором оказалась Франция, последствия этого не являются столь вредными, какими они могли бы быть в обществе менее деморализованном, чем французское. Вероятно, если бы король имел больше положительных качеств, то он меньше соответствовал бы нравам тех людей и сил, которые его материально поддерживают на троне. Больше возвышенности души, тонкости чувств, негодования против оскорбления, искренности, одним словом — рыцарства, все это сделало бы его чуждым и несовместимым с нравами старых генералов, закаленных и разоренных Наполеоном, газетчиков, биржевиков, банкиров и амбициозных игроков, с нравами этих буржуазных нотаблей и лавочников, которые ведут себя в Тюильри как у себя дома, ничуть не смущаясь присутствия истинных аристократов, обладающих чувством превосходства и надменности»[163]. В этом весьма кратком пассаже российскому дипломату удалось дать необычайно точное и полное описание социальной базы режима Луи-Филиппа.
Характеризуя «буржуазность» короля, Поццо ди Борго подметил еще одну характерную черту. Российский посол писал не просто о «буржуа», а о так называемых «нотаблях», или, как он их именовал, «буржуазных нотаблях». Действительно, король Луи-Филипп опирался не на буржуазию как таковую, и не на весь «средний класс», как утверждали сами либералы-орлеанисты, его сторонники, а на нотаблей — «влиятельных людей», представителей финансовой, деловой и просвещенной элиты французского общества. Именно этот социальный слой являлся опорой режима Луи-Филиппа; именно нотабли управляли Францией в эти годы. Поццо ди Борго писал: «В качестве благодарности новоявленные нотабли снабжают короля всеми средствами, которые он требует, дабы гарантировать его власть и их собственное верховенство»[164]. Орлеанизм, то есть французский умеренный либерализм времен Июльской монархии, — это правительство элит; но это уже не аристократия родов, а аристократия нотаблей. Ее составляли старинные и богатые фамилии крупных торговцев, либеральная аристократия (как, например, герцог Л.-В. де Бройль, не любивший Поццо ди Борго за его независимый нрав и «доктринерство», хотя сам был именно доктринером), юристы (Луи Моле), дворянство Империи (маршалы Николя Сульт, Этьен-Морис Жерар, Эдуар Адольф Мортье), профессура Университета (Франсуа Гизо, Виктор Кузен, Абель Франсуа Вильмен). Как видим, проницательный дипломат сумел весьма тонко подметить эту важную особенность социальной базы Июльской монархии; современными отечественными и зарубежными исследователями Июльская монархия трактуется именно как «правление нотаблей».
Луи-Филипп очень хотел, чтобы его приняли, несмотря на революционное происхождение его власти, в королевские фамилии Европы. Традиционным средством достижения этой цели являлись династические браки. Таким образом Луи-Филипп, как заботливый отец, мог устроить будущее своих многочисленных детей, а заодно стать полноправным членом европейской семьи монархов.
Любовь Луи-Филиппа к своей семье была общеизвестна, однако в глазах современников это являлось скорее недостатком, нежели достоинством. «Политика, более семейная, нежели национальная»[165], — писал о царствовании Луи-Филиппа Виктор Гюго. «Две страсти губят его достоинство: чрезмерная любовь к собственным детям и ненасытная жажда богатства; обе они будут беспрестанно помрачать его рассудок», — так отзывался о правлении короля Ф.-Р. де Шатобриан[166].
Поццо ди Борго так писал об этой стороне жизни Луи-Филиппа: «Есть еще одна цель, которой король французов следует с неослабевающим желанием и упорством и которая составляет существенную часть его политики, — это обустройство своих семейных дел. Убежденный, что ему сложно, если не невозможно, соединиться родственными узами с дворами Севера[167], он стремится обеспечить своим детям короны и троны Юга...»[168]
Однако для того, чтобы эти брачные союзы состоялись, с самого начала правления Луи-Филиппу нужно было убедить европейских монархов в том, что Франция не вынашивает экспансионистских планов, что она собирается действовать на внешнеполитической арене строго в рамках Венской системы, стремясь стать полноправной участницей «европейского концерта» держав, как тогда называли политику «пентархии»: России, Великобритании, Франции, Австрии и Пруссии. Такой умеренный и осторожный подход весьма импонировал Поццо ди Борго. Характеризуя внешнеполитическую линию Луи-Филиппа, он подчеркивал миролюбивые намерения короля и его стремление достичь европейской стабильности: «Он убежден, — писал дипломат, — что война вызовет во внутреннем устройстве Франции такие изменения, что будет невозможно не опасаться самых опасных и самых фатальных последствий»[169]. По словам российского дипломата, «король не хочет войны по единственной причине: он опасается, что она приведет к его собственному свержению»[170]. «Луи-Филипп осознает свое положение; он понимает, что для того, чтобы сохранить занимаемое им место, нужно исключить любые опасные и серьезные испытания; именно по этой причине он противится войне и всему, что может сделать ее неизбежной», — сообщал граф[171].
Можно сказать, что Поццо ди Борго в некоторой степени оправдывал курс французского правительства на усиление вооруженных сил, воспринимая военные приготовления как меру оборонительного характера. Он отмечал: «Армия ни в коей мере не нацелена на наступательные действия... Даже войска, сосредоточенные на границе с Пиренеями[172], не собираются воевать. Следовательно, Франция не дает поводов для беспокойства; она не хочет потрясать спокойствие других держав; единственным оружием Франции является ее моральное влияние, а также пыл ее публицистов и пропагандистов»[173].
Однако именно деятельность «пропагандистов» очень беспокоила Поццо ди Борго. Несмотря на то что в области внутренней политики Луи-Филипп решительно занял очень умеренную линию, представленную на политическом небосклоне группой Сопротивления, сторонники более активного реформирования общества, группировавшиеся под знаменами группы Движения, особенно в первые годы Июльской монархии, имели весьма прочные позиции. По словам российского дипломата, король и его министры, прекрасно осознавая опасность призывов к войне и в целом революционной пропаганды, не могли им активно противодействовать, ибо эта «пропагандистская война», по мнению посла, была заложена в самих «основах Июльской революции и пагубных доктринах, которые она освящала»[174]. Как видим, Поццо ди Борго справедливо отмечал влияние на политику Луи-Филиппа такого фактора, как общественное мнение, которое король должен был учитывать по крайней мере в первые годы правления. Посол докладывал Нессельроде: «Король очень хорошо понимает опасность революционной пропаганды, особенно с тех пор, как ею занялась республиканская партия. Тем не менее, он не рискнет ее отрицать, и не будет бороться с ней во всеуслышание, дабы не оказаться в прямой оппозиции духу Июльских дней и настроениям некоторых из своих министров...»[175]
Действительно, значительные круги французского общества были настроены в пользу широкомасштабных внешнеполитических акций, призванных восстановить былое влияние и престиж Франции в Европе; французы жили в плену «наполеоновской легенды», активно поддерживавшейся самим Луи-Филиппом, превратившим ее в часть официальной идеологии Июльской монархии, и результаты этого несоответствия между национальными ожиданиями новых побед и компромиссным внешнеполитическим курсом правительства в полной мере проявятся к концу 1840-х гг.
Пока же, в начале 1830-х гг., Поццо ди Борго упрекал короля в заигрывании с оппозицией, в политической недальновидности по отношению к оппонентам. В этом отношении показателен разговор, состоявшийся между королем и дипломатом 1 января 1834 г. Дело в том, что в самый канун новогоднего праздника в проправительственной газете «Le Journal des Débats» была опубликована статья, направленная против русской политики на Ближнем Востоке. Луи-Филипп, желая сгладить негативное впечатление от этой публикации, произнес буквально следующее: «Люди, возглавляющие газету, являются богатыми и независимыми от меня и моего правительства. Хотя обычно они нас поддерживают, порой мы выступаем объектом критики...»[176] Любопытный момент: то, что так неприятно поразило Поццо ди Борго, и с его точки зрения свидетельствовало о слабости короля, мы бы могли воспринять как настоящее торжество принципа свободы прессы! (хотя в 1835 г. во Франции были приняты законы, ограничивающие деятельность печатных органов).
По мнению посла, одна из ошибок Луи-Филиппа заключалась в том, что он не прилагал серьезных усилий для укрепления своих позиций: «... король желает мира и, однако, не сопротивляется мерам, которые могут привести к войне. Слабость короля и состав его правительства не представляют никаких гарантий против событий, которые могут подвергнуть Европу опасности и поставить ее под ружье»[177].
Не только парламентская и внепарламентская оппозиция доставляла хлопоты Луи-Филиппу; часто он не мог найти общего языка с членами правительства, постоянно жалуясь графу на «амбиции и интриги его собственных министров»[178]. Поццо ди Борго писал графу Нессельроде об одной из встреч с Луи-Филиппом, состоявшейся в Зале Совета в королевском дворце Тюильри: «Рассказывая мне о сложностях, которые зачастую ему доставляют министры, король мне сказал: «Вы даже не представляете, как часто я вижу за этим столом главу оппозиции!»»[179]
Конечно, в этих словах короля присутствовала доля лукавства. Луи-Филипп был королем в высшей степени умным, активным, но властным и мелочным, стремящимся к тому, чтобы самому решать все дела. «Система короля по отношению к своему Совету может заключаться в следующем изречении: разделять, чтобы властвовать»[180], — так характеризовал политическую концепцию Луи-Филиппа Поццо ди Борго. В донесении Нессельроде от 8(20) июня 1834 г. он писал: «Луи-Филипп, опираясь на новую Францию, Францию доктринерскую, промышленную и буржуазную, придерживаясь либеральных принципов правления, введенных в практику людьми гнусными и раболепными, обладает почти безграничной властью в стране»[181].
Король, по словам Поццо ди Борго, был «единственным государственным деятелем, существовавшим во Франции»[182]. В то же время посол отмечал, что «воля короля доминирует», когда речь идет прежде всего о внешнеполитических вопросах. Когда же обсуждаются вопросы внутренней политики, «из-за слабости или, скорее, из-за недостатка знаний и основательности в суждениях, он не рискует противиться своим министрам или брать инициативу на себя, даже по самым важным вопросам...»[183]
В целом, называя Июльскую монархию «аномалией», правлением короля, стоящего «во главе республиканских учреждений», Поццо ди Борго сомневался в возможности формирования длительной и стабильной политической системы во Франции. «Надеяться, что Франция в ее нынешнем положении сможет на равных договариваться с иностранными державами, внушая им уверенность, что ее мирное развитие не будет нарушено какими-либо непредвиденными событиями, — это значит обманывать себя. Луи-Филипп лично очень слаб, чтобы можно было на него рассчитывать, а происхождение его власти не может способствовать созданию стабильного и прочного правительства», — писал он в 1832 г.[184] Эти же сомнения посол выражал спустя два года: «... природа демократических учреждений этой страны, живость и недисциплинированность умов, свобода и дозволенность обо всем говорить и обо всем писать, — все это мешает родиться духу по-настоящему монархическому.»[185].
Еще в середине 1830-х гг. Поццо ди Борго верно уловил главную ошибку, допущенную Луи-Филиппом, которая в результате будет стоить ему короны: «Нельзя не признать за Луи-Филиппом личной смелости и физической храбрости, но ему не хватает храбрости гражданской. Следствием этого является то, что он больше способен сопротивляться, нежели созидать»[186]. Да, король добился определенной политической стабильности режима, но эта стабильность стала восприниматься французами как стагнация, что привело к росту общественного недовольства в стране.
Итак, во многом благодаря Поццо ди Борго отношения между нашими странами после Июльской монархии были сохранены. Поццо ди Борго, не одобряя революционные перемены во Франции, воспринимал режим Луи-Филиппа как меньшее из зол и выступал за нормализацию русско-французских отношений.
Он не только входил в круг ближайшего общения короля Луи-Филиппа, но и являлся образцовым представителем парижского света, а свет и политика в те годы были явлениями нераздельными. Несмотря на то что формально поездки русских во Францию и особенно Париж не приветствовались, наши соотечественники, приезжавшие в столицу Франции, группировались вокруг российского посольства. Молодые дворяне, служившие в Министерстве иностранных дел, попадая в Париж проездом, с любезного разрешения графа Поццо ди Борго задерживались на месяц с лишним и осматривали все парижские достопримечательности. Хотя в его бытность послом российское посольство не могло соперничать в роскоши с посольствами Великобритании или Австрийской империи, граф чувствовал себя полноправным парижанином, и окружающие разделяли это чувство. Однако по сравнению с другими иностранными колониями русская все равно оставалась немногочисленной: согласно тогдашним французским данным, в 1839 г. в Париже проживало 1830 русских[187].
Свет светом, но вернемся к политике, тем более, что действия французских властей вызывали постоянное беспокойство российского правительства. В начале 1830-х гг. Россия была весьма обеспокоена мерами французского кабинета по укреплению военного потенциала страны, несмотря на заявления французских политиков, что они носили сугубо оборонительный характер. Поццо ди Борго писал из Парижа: «Военный министр (Николя Сульт — военный министр в кабинете Казимира Перье. — Н. Т.) заявил с трибуны, что вооружения служат делу мира. Эта мистификация никого не может обмануть. 434 тыс. человек, которых он поставил под ружье, а также огромные материальные приготовления, осуществляемые во всех частях Франции, и особенно на границе, имеют несколько иную цель, чем поддержание мира. Если добавить к этому военно-морские приготовления, то в этом можно усматривать только подготовку к войне»[188].
Политические таланты Николя Сульта Поццо ди Борго также оценивал весьма посредственно, называя его человеком, «мучимым амбициями и скупостью». Кроме того, он опасался, что Сульт будет проводить политику в интересах «партии Движения и пропаганды» (войны. — Н. Т.) и подчеркивал: «Тональность его речей воинственна; он заявляет, что если война неотвратима, то он к ней полностью готов»[189].
Серьезные опасения российского кабинета вызывала и политика Франции, направленная на сближение с Великобританией и установление франко-английского «сердечного согласия». Именно для достижения этой цели в Лондон в качестве посла сразу после Июльской революции был направлен Ш.-М. Талейран. Поццо ди Борго справедливо отмечал, что франко-английское сближение было вызвано не только общностью политических институтов, но и реальными «интересами, объединяющими эти страны и служащими сохранению союза между ними»[190]. Действительно, стремление к укреплению связей между двумя странами было взаимным: не только Франция нуждалась в сотрудничестве с Великобританией, но и английское правительство в те годы было заинтересовано в установлении партнерских отношений с Июльской монархией. Великобритания стояла на пороге проведения избирательной реформы; соответственно, она нуждалась в сохранении международной стабильности, что было возможно только в случае проведения правящими кругами Франции умеренного внешнеполитического курса, гарантом которого представлялось в начале 1830-х гг. правительство К. Перье. Как доносил Поццо ди Борго, «виги не могут осуществить реформу... без сохранения министерства Перье, стремящегося к сохранению мира. Они прилагают все усилия для поддержания этого министерства, и они готовы пожертвовать прежней системой, союзниками и безопасностью континентальных держав»[191]. Этим объясняются взаимные уступки, на которые пошли правительства Казимира Перье и лорда Чарльза Грея: французский кабинет согласился понизить ввозные пошлины на английские товары[192], а также рассмотреть вопрос о праве осмотра кораблей в целях борьбы с работорговлей; правительство Грея, в свою очередь, не противодействовало политике Франции в Алжире и не протестовало против отправления французской эскадры в Адриатическое море в начале 1832 г. в связи с нахождением австрийских войск на территории Папской области.
Все это вызывало серьезное беспокойство Поццо ди Борго, который еще в начале 1831 г. писал, что этого сближения нельзя допустить, а необходимо, напротив, перетянуть Великобританию на сторону России, Австрии и Пруссии, дабы совместными усилиями предупредить возможный «всеобщий заговор против существующих устоев»[193]. По его словам, Ш.-М. Талейран, которого он именовал «самым заклятым» врагом России (кстати, Николай I думал именно так же), будучи послом в Великобритании, стремился реализовать «свою любимую со времен свержения Наполеона идею: создать союз двух стран как противовес остальному континенту»[194]. И в этом отношении Поццо ди Борго был абсолютно прав. В 1834 г. Талейран, которому исполнилось уже 80 лет, был отправлен в отставку. В этом же году Луи-Филипп отправил в отставку и министра иностранных дел в кабинете Н. Сульта герцога Виктора де Бройля. Как уже отмечалось, между Поццо ди Борго и де Бройлем не было взаимной симпатии, поэтому Шарль-Андре приветствовал его отставку, именуя его «министром-англоманом», хотя и сожалел, что и после его отставки «отношения с Англией не перестали быть интимными»[195]. Поццо ди Борго в целом негативно оценивал деятельность де Бройля, полагая, что он вследствие «недостатка такта и опыта всегда только увеличивал трудности»[196]. Однако прежде всего де Бройль раздражал Поццо ди Борго как весьма самостоятельный политик, стремившийся подчинить своему влиянию короля. Этим де Бройль (как и Казимир Перье) раздражал короля Луи-Филиппа, поэтому, как писал Поццо ди Борго, отставка де Бройля «не вызвала у короля никакого сожаления. Я, напротив, вправе считать, что он поздравил себя с освобождением от министра, претендовавшего подчинить его своей власти и своему влиянию»[197]. Характеристика, данная российским дипломатом французским политикам, весьма показательна: именно в отсутствии, на его взгляд, талантливых политических деятелей он усматривал главную причину смут и переворотов во Франции: «Франция богата всеми дарами Провидения, но бедна людьми способными, или люди способные не призываются для управления ею»[198]. В этой фразе важна прежде всего последняя часть. Дело в том, что король Луи-Филипп полагал, что он должен обладать властными полномочиями еще и потому, что если он станет «бессильным» конституционным монархом и предоставит решение всех вопросов профессиональным политикам, то те ввергнут страну в ужасную смуту, революцию, войну, а его самого лишат престола[199]. Поэтому он хотел отделаться от сильных политиков, таких как К. Перье, Л.-В. де Бройль, и создавал, по крайней мере, до 1840 г., нестабильные министерства и не противодействовал затяжным министерским кризисам.
В Париже Луи-Филиппа граф Поццо ди Борго чувствовал себя некомфортно, поэтому при малейшей возможности стремился покинуть страну, которую совсем недавно называл второй родиной.
Он с горечью отмечал: «Франция сегодня уже не та, что в 1815 г., когда она была благодарна Александру I, сохранившему ей территорию, сильные позиции и национальную честь»[200]. Уже в июле 1831 г. он решил воспользоваться разрешением К. В. Нессельроде уехать на несколько недель в Англию, хотя сделать это так и не удалось: из-за событий в Бельгии он решил остаться в Париже, чтобы «поддержать своего прусского коллегу»[201]. В конце мая 1832 г. он отправился в путешествие в Санкт-Петербург, оттуда — в Берлин, Вену и Мюнхен, вернувшись в Париж только в октябре. В начале 1833 г. он уехал в Лондон, где пробыл два месяца.
В этом же году он совершил один весьма двусмысленный поступок: подарил 500 тыс. франков на нужды дома Бонапарта в Аяччо, оговорив, что наследники дома могут «использовать деньги по своему усмотрению». Господин Леви-Рамолино, тогдашний владелец родного дома Наполеона, отказался от такого подарка. Тогда Поццо ди Борго решил вложить деньги в землю и приобрел участок на горе, недалеко от Алаты, известный как «ла Пунта» (la Punta и означает — вершина). Дальнейшая судьба этого места весьма интересна. Уже после смерти Шарля-Андре граф Жером Поццо ди Борго (1832–1910) и его сын Шарль (1858–1902) решили построить на этом месте фамильный замок. В качестве материала использовался камень, оставшийся от сгоревшего в 1871 г. во время Коммуны, а потом разрушенного окончательно дворца Тюильри. Шато де ла Пунта (Le Château de la Punta) строился в 1886–1894 гг. В августе 1978 г. в замке случился сильный пожар. В 1991 г. Генеральный совет Южной Корсики выкупил замок и 40 гектаров земли парка у семьи Поццо ди Борго. Крыша замка была восстановлена в 1996 г., но с тех пор он пустует...
Крушение политических надежд Поццо ди Борго усугублялось его личным пессимизмом; он ощущал себя старым, уставшим от жизни человеком. Еще в 1829 г., за два года до Июльской революции, он с грустью писал Нессельроде: «...я приближаюсь к концу своего пути, где всех нас встречает не надежда, а смерть. Как бы то ни было, весь остаток моей жизни и моих сил принадлежит императору, а прошлое — залог будущего»[202].
В конце декабря 1834 г. вице-канцлер Нессельроде сообщил Поццо ди Борго о его переводе в Лондон. 5 января 1835 г. он официально был назначен послом Российской империи в Великобритании. Для Шарля-Андре это решение было неожиданным, по крайней мере, 23 января (4 февраля) 1835 г. он писал Нессельроде, что это назначение вызвало у него, «по меньшей мере, удивление»[203].
Император Николай так объяснял барону Про-сперу де Баранту, послу Франции в России в 1835–1841 гг., причину своего решения: «Это человек старой дипломатии; у меня нет никакой нужды в его хитрости и проницательности; мы не можем услышать друг друга... Меня не устраивает его манера поведения». Зная, что император недолюбливал Поццо ди Борго, Барант попытался его защитить, отметив, что он как никто другой знал Францию. «Францию — да, Россию — совсем нет. Он пробыл в России всего-навсего четыре месяца, и это я заставил его приехать, дабы он хотя бы немного познакомился со страной и со мной; мне стало ясно, что мы никогда не поймем друг друга»[204]. Это высказывание российского императора показательно: оно позволяет понять основные политические принципы, которыми он руководствовался, а также проясняет вопрос о непосредственных причинах перевода Поццо ди Борго в Лондон.
Почти год пост посла России во Франции оставался вакантным, и только в конце 1835 г. на эту должность был назначен генерал-адъютант граф Петр Петрович Пален. В отличие от Поццо ди Борго, он не был склонен к проявлению собственной инициативы и послушно выполнял волю императора. В разговоре с бароном Барантом император Николай так объяснил свое решение остановиться на кандидатуре Палена: «Это человек моего выбора; он будет вести дипломатию так, как ее понимаю я, с военной дисциплинированностью... Вы доставите мне большое удовольствие, сообщив, что его по достоинству оценили в Париже»[205].