Итак, Шарль-Андре Поццо ди Борго, обладая внешностью английского аристократа и репутацией француза, стал искать другие пути в политике. Во время его второго пребывания в Вене в 1804 г. посол России в Австрийской империи граф Андрей Разумовский стал склонять Поццо ди Борго поступить на службу России. Шарль-Андре, потрясенный убийством императора Павла I, поначалу опасался делать такой выбор, однако Разумовский сумел убедить его и отправил рекомендацию князю Адаму Чарторыйскому, возглавлявшему тогда министерство иностранных дел. В результате после многих разочарований и неудавшихся попыток применить способности на практике Шарль-Андре обратил свои взоры на Россию, на ее молодого и энергичного императора Александра I и его сановников.
«Оторванный неодолимыми причинами от сферы моих обязанностей, я часто бросал свой взгляд на карту земного шара, отыскивая страну и монарха, которым я желал бы иметь возможность служить, — писал Поццо ди Борго Адаму Чарторыйскому, — и признаюсь, что ни одна страна не привлекала меня так, как Россия»[40]. Он так обосновывал свой выбор в пользу службы Российской империи: «Из всех правительств, из всех государств, которым я желал посвятить себя, я предпочел бы Россию, по уважению огромного масштаба, которым измеряются заслуги в столь обширной империи и еще более вследствие тех поощрений, которых по справедливости можно ожидать от добродетелей и высоких качеств Его Величества Императора ныне царствующего...»[41]
Князь Чарторыйский ответил не сразу; он постарался подготовить почву для положительного и вполне определенного ответа, который и был дан летом 1804 г., когда скандальное убийство герцога Энгиенского до предела обострило отношения Франции и России. Поццо ди Борго получил приглашение немедленно приехать в Санкт-Петербург, где личного противника Бонапарта ожидал радушный прием. Поццо ди Борго совсем не знал русского языка, но не считал это серьезным препятствием. В записке графу Разумовскому он писал: «Русского языка я вовсе не знаю, но так как труд мой тогда только может быть полезен, когда он будет приложен к общим делам, то мне кажется, что это препятствие нельзя считать неодолимым»[42]. В России Шарля-Андре на русский манер будут называть Карлом Осиповичем.
В январе 1805 г. он официально приступил к новым обязанностям, при этом продолжая получать английскую пенсию. В течение нескольких месяцев его новый статус держался в тайне. Приехав в Петербург, Шарль-Андре принялся за подробное письменное изложение своих взглядов по основным вопросам внешней политики. Он представил две записки об отношениях между Францией и Россией, этюд о состоянии Швейцарии и о наиболее подходящем для нее устройстве, а также замечания о делах Испании.
В этом же месяце он получил первое дипломатическое назначение в Вену, а затем в Италию. Когда он проезжал через Митаву, то познакомился там с Людовиком XVIII, проживавшим под именем графа Лилльского. Это знакомство, как мы увидим, очень пригодится Поццо ди Борго в дальнейшем. В октябре Шарль-Андре был назначен государственным советником.
В Вене новый российский дипломат несколько месяцев работал над «прояснением» позиции Австрии, все еще сохранявшей роль «незаинтересованного посредника». Вряд ли российский эмиссар серьезно повлиял на решения князя Клеменса Меттерниха, прекрасно понимавшего собственные выгоды, но воинственность австрийского генералитета и дипломатического корпуса усилил существенно.
Пока он ездил через Вену и Триест в Италию, все планы коалиции были разбиты Наполеоном: 2 декабря 1805 г. кампания завершилась битвой при Аустерлице. В июне 1806 г. Чарторыйский подал в отставку; его место занял барон А. Я. Будберг. В следующем месяце подал в отставку и Поццо ди Борго.
Однако уже в ноябре он стал полковником и получил приказ вновь отправиться в Вену, куда прибыл 13 декабря. Цель была та же: склонить Австрию на сторону антифранцузской коалиции. Но это было бесполезно: Австрия слишком пострадала в ходе последней компании против Франции, чтобы снова сражаться.
В марте 1807 г. Поццо ди Борго была поручена англо-русская миссия представлять Россию на переговорах с Османской империей. Назначение Поццо ди Борго, иностранца, у многих в России вызвало недоумение. Адмирал Павел Чичагов, например, жаловался по этому поводу императору Александру, однако царь ответил, что Поццо ди Борго «имел таланты, которые он уже неоднократно проявлял». Поскольку он не говорил по-русски, к нему был приставлен Александр Булгаков, служивший в это время в российском посольстве в Вене. Однако переговоры еще не завершились, когда пришло известие о встрече Александра I с Наполеоном в Тильзите. Дружбу с наполеоновской Францией Поццо было вынести тяжело; он решил на время удалиться из России и откровенно объяснял мотивы этого поступка. Он поселился в Австрии, однако, по требованию Наполеона, ему было предложено выехать из пределов монархии. Не найдя защиты у российского посланника в Вене, Поццо ди Борго немедленно написал императору Александру письмо, в котором отказывался от всех выгод и милостей, полученных от русского правительства, и просил позволения покинуть европейский материк до лучших времен. Обещая быть верным слугой России, он оканчивал письмо словами, которые в 1810 г. были пророческими: «Настанет день, когда все, связанные сердцем и судьбой с Россией, будут иметь случай разделять ее опасности, и я надеюсь участвовать в деле ее торжества под руководством Вашего Величества»[43].
Поццо обосновался в Великобритании, откуда присылал частные донесения, записки и отчеты о своих разговорах с министрами. В конце 1812 г. он смог вернуться в Санкт-Петербург, откуда направился в армию вслед за императором Александром.
После неудачи союзников под Бауценом 18 мая 1813 г. он был направлен в Северную армию состоять при кронпринце Швеции Жане Бернадотте: союзники опасались, как бы Бернадотт не перешел на сторону Наполеона. Находясь при Бернадотте, Поццо ди Борго участвовал в сражениях под Гросбереном, Денневицем и Лейпцигом. Как раз после Лейпцигской битвы между Бернадоттом и Поццо ди Борго произошел разговор о наилучшем кандидате на французский трон, на который Бернадотт претендовал и сам, убеждая Шарля-Андре, что трон должен принадлежать самому достойному.
«— Я Вас благодарю, монсеньер! — воскликнул Поццо ди Борго.
— За что, генерал?
— Потому что тогда это буду я!
— Вы?
— Без сомнения; я считаю себя самым достойным. И каким образом Вы мне докажете обратное? Убив меня? Тогда на моем месте окажутся другие... Самый достойный на троне, для спокойствия в мире, это тот, у кого больше всего прав».
По словам мадам де Буань, которая приводит этот диалог, Бернадотт не стал больше спорить с Поццо ди Борго, но так никогда не простил ему этого разговора[44].
Успешное выполнение миссии принесло Шарлю-Андре 3 сентября 1813 г. чин генерал-майора. В декабре 1813 г. он вновь был в Лондоне.
Следующий этап его стремительной карьеры — Шатильонский конгресс, проходивший с 5 февраля по 19 марта 1814 г., на котором державы-союзницы пытались в последний раз заключить мир с Наполеоном I. Представляя на заседаниях союзников интересы России, Поццо ди Борго в то же время отстаивал и интересы Франции; он был убежден, что для стабильности Европы нужна была сильная Франция. Уже на этом конгрессе дипломат позволил себе известную самостоятельность, и, несмотря на колебания Александра I, решительно выступил за реставрацию во Франции династии Бурбонов. Однако его мнение тогда не было поддержано: Наполеон оставался еще слишком силен, чтобы окончательно уничтожить пути примирения с ним...
В начале 1814 г. Поццо ди Борго от имени всех союзных держав был послан в Великобританию к Людовику XVIII с предложением короны. Когда новые успехи коалиции привели короля в Париж, вместе с ним прибыл и его «советник-надзиратель», наделенный полномочиями генерального комиссара при французском правительстве. Мадам де Буань приводит на страницах своих воспоминаний забавный эпизод, произошедший в ее салоне: «двери гостиной распахнулись, и на пороге появился человек в форме русского генерала, который начал вальсировать вокруг стола, напевая: «О, мои друзья, мои дорогие друзья!» Первым делом мы подумали, что перед нами сумасшедший, но потом мой брат воскликнул: «Это же Поццо!» Это был действительно он. Но сообщение было таким затрудненным при императорском режиме, что, несмотря на близость между нами, мы даже не подозревали о том, что он был на русской службе. Поццо сопровождал нас в Оперу, и с этого времени не проходило и дня, чтобы он ко мне не заходил»[45].
Воззвание к парижанам, обнародованное от имени союзников после занятия Парижа, было составлено Поццо ди Борго; император Александр I лишь внес в него поправки. В этом документе впервые делался намек на необходимость восстановления Бурбонов на французском престоле. Вместе с императором и графом Нессельроде они обсуждали условия мира с Францией с главой Временного правительства князем Талейраном. Поццо ди Борго исключал всякое соглашение с Наполеоном или с его сыном. Также он был решительно против того, чтобы Францией управлял Бернадотт. Он являлся убежденным сторонником восстановления династии Бурбонов. Поццо, как и другие корсиканцы, отклонял идею отправления Наполеона обратно на Корсику, и, как известно, по настоянию императора Александра Наполеон был отправлен на Эльбу.
2 апреля 1814 г. Поццо ди Борго был пожалован в генерал-адъютанты и был аккредитован при французском дворе в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра императора Александра. Он принимал непосредственное участие в разработке конституционной Хартии 1814 г.
В июне 1814 г. Шарль-Андре писал: «Мир не имеет еще точного понятия о Франции, это уже не Франция Бонапарта или Людовика XVIII в изгнании, а французская монархия под властью своих законных королей, и я могу вас уверить, что через несколько лет она восстановит свой блеск, быть может, свое честолюбие и во всяком случае свое важное значение»[46]. Именно на достижение этой цели были направлены усилия Поццо ди Борго.
Внешне его положение было блестящим: наполеоновская империя пала, ее создатель отбыл в ссылку. Для непримиримого противника Бонапарта во Франции Бурбонов была открыта дорога к высшим государственным постам. Сам Талейран ходатайствовал за «истинного француза, хотя и уроженца Корсики». Но, к удивлению многих, Поццо ди Борго и не думал забывать о своем положении иностранца. При первой возможности он покидает Францию и направляется туда, где вершились судьбы Европы: в Вену. Осторожный и проницательный корсиканец слишком хорошо знал своего врага и не верил в скорую политическую смерть Наполеона. Проявив похвальное рвение, Поццо ди Борго тем не менее успел за время короткого пребывания в Вене изрядно испортить отношения с Александром I, резко протестуя против «излишнего либерализма» императора, портя ему настроение постоянными напоминаниями о Наполеоне и требованиями «убрать деспота на достаточное расстояние» от Европы. Кроме того, с заметной дальновидностью он оспаривал проект царя относительно военно-политической организации Царства Польского, причем высказывал соображения, которые совершенно не согласовывались с личными идеями императора. Тогда даже говорили о неминуемой отставке советника, выражавшего свои взгляды с непривычной при дворе свободой...[47]
Итак, что же произошло? Почему Польский вопрос стал предметом острых разногласий между Александром и Поццо ди Борго? Как известно, противоречия по вопросу о судьбе Польши привели к развалу 1-й антифранцузской коалиции. Польский вопрос был камнем преткновения для союзников и на завершающем этапе Наполеоновских войн. Еще в январе 1813 г. записку по польским делам предоставил Александру I граф К. В. Нессельроде. В этом документе будущий канцлер Российской империи утверждал, что умиротворение Польши посредством создания автономного Королевства Польского, не особенно укрепив положение России, будет иметь роковые последствия. Подобный шаг отдалит венский кабинет и одновременно спровоцирует недовольство патриотически настроенной части русского общества, полагавшей, что своим недавним поведением по отношению к России поляки не заслужили каких бы то ни было уступок. В более отдаленной перспективе самодержавному правителю России, писал Нессельроде, будет чрезвычайно трудно выполнять еще и функции конституционного короля Польши. Как полагал Нессельроде, поскольку ничто и никогда не отнимет у польской элиты надежду на обретение независимости, конечным результатом включения герцогства Варшавского в состав империи может стать утрата губерний, в которых преобладало польское население и которые на тот момент являлись частью западных приграничных территорий Российской империи[48].
Прошел год с небольшим, и на Венском конгрессе Польский вопрос стал настоящим яблоком раздора для европейских держав, поскольку в нем переплетались интересы России, Австрии и Пруссии. Россия претендовала на территорию Великого герцогства Варшавского, созданного Наполеоном в 1807 г. и состоявшего из земель, после разделов Польши входивших в состав Пруссии и Австрии. Как справедливо отмечает современный английский историк Доминик Ливен, согласно широко распространенному тогда мнению, баланс сил в Центральной и Восточной Европе зависел именно от решения Польского вопроса[49]. Поэтому против российского подхода к его урегулированию возражали все крупные государства: Пруссия и Австрия — так как речь в данном случае шла о польских землях, отошедших к ним по договорам XVIII в. о разделах Польши; Великобритания и Франция — потому что, по их мнению, это привело бы к нарушению европейского баланса сил в пользу России.
Император Александр I, увлеченный либеральными идеями и понимавший, что реализовать их он может только на окраинах империи, желал даровать Царству Польскому либеральную конституцию и установить там режим широкой автономии. Более того, рассматривавший всерьез идею федеративного устройства России и создания в ней представительных учреждений, император полагал, что в рамках такого государства Королевство Польское смотрелось бы более органично, чем внутри существующей самодержавной империи[50]. Именно Поццо ди Борго Александр I поручил разработать конституционную Хартию для Польши. Однако вместо Хартии Поццо представил государю «Записку», в которой не побоялся выступить противником предоставления Польше широкой автономии. Настоящий дипломат, он просчитывал ситуацию на несколько ходов вперед и понимал, к чему может привести такое решение. Документ начинался следующими словами: «Государь! Ваше императорское величество поручило мне представить Вам мои рассуждения по вопросу, касающемуся судьбы будущего устройства Польши. Я счел своим долгом повергнуть к Вашим стопам плод моих раздумий, движимый... опасениями, которые мне внушает важность и сложность этого вопроса»[51].
Дипломат справедливо отмечал, что Польский вопрос необходимо рассматривать во всей его «сложности и многогранности»[52], учитывая тройной узел противоречий между Австрией, Пруссией и Россией, участницами разделов Польши. При этом Поццо ди Борго полагал, что интересы России должны восприниматься как интересы «доминирующей империи, имеющей права и приоритеты первого порядка». Кроме того, подчеркивал дипломат, при анализе Польского вопроса необходимо учитывать также и интересы самой Польши[53].
«Что сейчас подразумевается под наименованием Польша и польская нация»? — задается вопросом Поццо ди Борго. И отвечает: «6 млн жителей провинции Литвы, Волыни и Подолии подчинены Империи и управляются российской короной. 4 млн жителей, проживавших главным образом вдоль венгерской границы, стали подданными Австрии, составив самую существенную часть монархии, но самую трудную для управления. Территория, известная как герцогство Варшавское, включая столицу, была создана исходя из целей, враждебных России, и с намерением склонить всех остальных на свою сторону. Наконец, существует пограничная часть, тяготеющая к России как к гаранту безопасности или как к средству контактов между государствами»[54].
Поццо ди Борго подчеркивал, что начиная с 1792 г., то есть со времени последнего раздела Польши, доминирующая идея поляков заключалась в создании независимого правительства, свободного от любого иностранного влияния, а также в формировании единого национального государства[55]. Соглашаясь, что идея создания национального государства «никого не должна удивлять, поскольку она соответствует природе человека и вещей»[56], дипломат, однако, предостерегал: эта тенденция может представлять серьезную опасность для России в условиях наличия польского сейма и армии. Он опасался, что национальная идея станет знаменем, вокруг которого поляки объединятся в борьбе против России[57].
Он отмечал также, что предоставление автономии Царству Польскому будет воспринято Пруссией и Австрией как крайне опасная мера: эти государства «увидят своих польских подданных в состоянии постоянной готовности к мятежу». А это в свою очередь приведет к сближению позиций Австрии и Пруссии в целях совместной борьбы с общей опасностью. Более того, Австрия и Пруссия объединят усилия, чтобы вывести польские земли из-под власти России, добьются «конечной и абсолютной независимости Польши» и тем самым ослабят Российскую империю. «Все эти демарши будут направлены на достижение данной цели», — делал вывод дипломат[58].
В своей «Записке» Поццо ди Борго предвосхищал принципы так называемой «политики интересов» («Realpolitik»), которой будут придерживаться великие державы во второй половине XIX в.: в международных отношениях нет вечных союзников, а договоры не являются нерасторжимыми. Эту идею, по мнению дипломата, «никогда нельзя сбрасывать со счетов в государственных вопросах». Поццо предостерегал императора Александра об опасности того, что Пруссия станет действовать, исходя из собственных интересов, забыв о прошлых благодеяниях со стороны России. Аналогично поступят и другие державы: «Англия без колебаний поддержит эту политику, Франция воспользуется обстоятельствами»[59]. О том же в 1831 г. напишет в своей «Исповеди» и император Николай I, негодуя относительно поведения Австрии и Пруссии после Июльской революции во Франции, когда они отказались от идеи совместной вооруженной интервенции во Францию с целью восстановления на престоле Карла Х. По словам императора, эти державы забыли о помощи, оказанной им Россией.
В самой драматичной форме с их «забывчивостью» Николай I столкнется уже перед Крымской войной, а позиция, занятая Австрией, станет для него настоящим ударом.
Поццо ди Борго ясно осознавал: в случае обострения польской проблемы Россия окажется в состоянии международной изоляции, а Польша, «соблазнившись надеждами на окончательную и полную независимость, будет считать соответствующим своим интересам присоединение к Европе»[60].
Преобразования, планируемые Александром I в Царстве Польском, Поццо ди Борго называл не иначе, как «настоящей революцией»[61]. «Ваше величество предлагает учредить в Польше национальное правительство под своей непосредственной и суверенной властью, предоставить части нации, находящейся под Вашей юрисдикцией, возможность составлять законы, администрировать финансы, урегулировать вопросы внутренней политики и содержать армию. Ваше величество хочет освободить территорию Польши от всякой иностранной военной силы, то есть от всякой силы, за исключением России»[62], — писал он.
При этом Поццо ди Борго был глубоко убежден, что предоставление полякам автономии и конституции было бы серьезной политической ошибкой, и настаивал на том, что его прогнозы не являлись «обычными спекуляциями». Он прекрасно просчитывал ситуацию и видел ее в перспективе. По его мнению, признаки зарождения будущих «кровавых потрясений» были очевидны уже при императоре Александре. Эти симптомы Поццо ди Борго усматривал в «демонстративной оппозиции», которую российский император встречал «со стороны объединенной Европы». Он постоянно подчеркивал: в политике нет вечных союзников и принципов, а успешная политика России приведет к объединению против нее всей Европы, «приостановит самое завистливое соперничество дворов и объединит самых разобщенных»[63].
По словам Поццо ди Борго, император Александр, конечно же, руководствовался благими намерениями, искренне веря, что новое устройство Польши и конституция — это все, что «должно, напротив, успокоить тревогу, особенно после того, как русские войска будут отозваны на старые границы империи». Но, на взгляд дипломата, «это предположение не является реалистичным». Кроме того, писал он, в таких условиях 200 тыс. русских штыков, находящихся в Польше для «наблюдения за тем, как поляки свободно распоряжаются своими делами... всегда будут восприниматься в качестве враждебной им силы»[64]. Иными словами, их будут воспринимать как оккупантов.
«Таковы, сир, несоответствия, которые обнаруживаются тем больше, чем глубже погружаешься в изучение предложенного проекта, если рассматривать его в контексте отношений с иностранными державами»,[65] — делал неутешительный вывод Поццо ди Борго. По его мнению, Россия должна была проводить в Польше жесткую централизованную политику, а вовсе не предоставлять ей самоуправление: «Россия по отношению к Польше всегда вела себя как сильная и победоносная держава, действующая в стране, где сильной власти нет». Поляки, считал дипломат, были деморализованы безграничной политической коррупцией, находились в состоянии постоянного возбуждения и были разделены на фракции. Власть же России являлась властью «прочной, искусной и укрепляющейся»[66].
Как известно, по итогам Венского конгресса, несмотря на острую борьбу между державами, Россия добилась своего: она получила Великое герцогство Варшавское, Познань осталась в составе Пруссии, Австрия сохранила Галицию, а Краков был провозглашен «вольным городом». В составе России польские земли получили статус автономного Королевства (Царства) Польского. Как и в случае с Финляндией, это было сделано в нарушение исторического права. Территория Герцогства Варшавского никогда России не принадлежала, да и в этническом отношении (язык, религия) имела с ней мало общего. Отсюда во многом и проистекали будущие проблемы. Что касается административно-политического устройства, то Александр I поступил в соответствии со своим видением ситуации — даровал Польше Конституцию, не прислушавшись к мнению дипломата. Спустя пятнадцать лет произошло именно то, о чем предостерегал Поццо ди Борго...
Ход событий подтвердил самые худшие опасения государей — Наполеон оказался на свободе. Именно Поццо ди Борго было поручено сопровождать Людовика XVIII в безопасный бельгийский Гент. Кстати, именно тогда вскрылось и предательство союзников: французский король бежал из Парижа столь быстро, что оставил в письменном столе экземпляр одного документа, присланного ему Талейраном. Этим документом являлся секретный договор, заключенный 3 января 1815 г. Францией, Великобританией и Австрией, направленный против России и Пруссии. Договор обязывал подписавшие его державы сопротивляться присоединению к России герцогства Варшавского, а к Пруссии, в компенсацию за утрату ею польских земель, всей Саксонии. Стороны обязывались, в случае неуступчивости царя, выставить по 150 тыс. армии для возможных военных действий. Наполеон, триумфально вернувшийся в Париж, лишь переслал попавшую к нему в руки улику Александру. Тот вызвал к себе Меттерниха и театральным жестом бросил бумагу в огонь камина. В конце концов царь простил предателей; удалось достичь компромиссного решения: основная часть бывшего герцогства Варшавского отошла к России[67]. Этот договор стал полной неожиданностью для Поццо ди Борго: Франция, многим обязанная России, обнаруживала готовность действовать против своих покровителей и союзников...
Тем временем Поццо ди Борго добился полномочий представителя русского императора при англо-прусском экспедиционном корпусе и отправился к месту, где решалась судьба его противника и всей Европы — на поле Ватерлоо. Он участвовал в этой эпохальной битве, за отличие в которой 12 июня 1815 г. был удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса. Через несколько дней, несмотря на легкое ранение, он устремился в Париж, чтобы ускорить вторую Реставрацию.
Утвердившись в 1815 г. во главе российского посольства в Париже, Поццо ди Борго оказался в уникальном положении: наряду с выполнением формальных обязанностей он остался личным посредником между Людовиком XVIII и Александром I, не без основания претендуя на роль главного представителя союзной коалиции во Франции. Будучи «почти подданным» французского короля, он нередко вмешивался в вопросы внутреннего управления.
Этому важному положению во французском обществе никак не соответствовали бытовые условия, в которых жил российский посол в первое время. В Париже посольство России с 1815 г. располагалось в особняке Телюссон, выкупленном в свое время Наполеоном (в 1828–1839 гг. российское посольство располагалось в районе Елисейских полей, а потом переместилось на Вандомскую площадь).
Поццо ди Борго писал 8(20) сентября 1815 г. К. В. Нессельроде: «Предназначенное для меня помещение не просто неудобно; оно до такой степени неподходяще, что даже внешний вид его совсем не соответствует названию представительства. Послы России в Париже получали жалованье в 30 тыс. дукатов, мне же положили 5 тыс., причем разместили в особняке, расходы на освещение и отопление которого поглощают треть этой суммы». Поццо подчеркивал, что он заботится не о себе лично, а о престиже страны, лицом которой посол является. Он заканчивал письмо следующими словами: «Всем, кто меня знает, известно, что я не являюсь ни любителем пышности, ни расточителем и что мои наклонности не побуждают меня тратить время на пустяки. Если бы я не был убежден, что такое убогое существование вредит большому делу и что подобного рода исключения унижают человека, в отношении которого они делаются, я бы не обращал на это ни малейшего внимания, но именно с такой точки зрения, то есть с точки зрения интересов службы государя, я хочу, чтобы это дело рассмотрели...»[68]
Его материальное положение с установлением власти Бурбонов значительно улучшилось. Людовик XVIII вернул ему собственность, конфискованную на Корсике, а также щедро отблагодарил за службу. Со временем Поццо ди Борго начал приумножать свое состояние, скупая земли[69].
Основные усилия российского дипломата были направлены на достижение русско-французского сближения; в нем он усматривал залог укрепления позиций Франции, восстановления ее влияния в Европе. Кроме того, русско-французский союз, по мнению Поццо ди Борго, мог явиться мощным противовесом политике Великобритании и Австрийской империи.
Русско-французскому сближению, по мнению дипломата, должен был содействовать брак между герцогом Беррийским, сыном графа д'Артуа и сестрой императора Александра Анной Павловной (к которой сватался и Наполеон). Однако несмотря на все старания русского дипломата этот брак не состоялся: в качестве причин называлось различие в религии. Эта неудача была для Поццо ди Борго очень чувствительна, а его чрезмерный оптимизм по отношению к Бурбонам в Санкт-Петербурге вызвал упреки в излишнем пристрастии. Поццо горячо протестовал против них: «В пятьдесят лет меня могут сделать несчастным, но никто не имеет права унижать меня»[70].
«Сто дней» дорого обошлись Франции. С июля 1815 г. 1 млн 226 тыс. союзных войск заняли более 60 департаментов. Эта оккупация оказалась еще более жесткой, чем в апреле-мае 1814 г., особенно в провинциях, контролируемых пруссаками, баварцами и вюртембержцами. Русские, англичане и австрийцы вели себя более дисциплинированно. «Нынешняя сложность заключается в том, — писал 8 июля Роберт Каслри главе кабинета лорду Ливерпулю, — чтобы принудить к умеренности пруссаков и Блюхера. Последний, когда жаловались на его подчиненных, вспоминал о жестокостях Дарю в Пруссии в 1806 г. и отвечал с презрительной иронией: «Как? Разве они делают только это? Хорошего-то они совершают больше»»[71]. По мнению пруссаков, французы не учли уроков 1814 г. и совершили рецидив, а потому, по справедливости, заслужили новую военную оккупацию и сопровождавшие ее жестокости. Пруссакам вторили англичане: «Мы захватили Францию, — утверждал видный английский политик Дж. Каннинг. Франция — это наше завоевание, и мы хотим довести ее до такого состояния, чтобы она не могла даже пошевелиться в течение десяти лет»[72].
После Ватерлоо иностранцы на протяжении нескольких недель откровенно грабили страну, замещали французских префектов своими военными губернаторами, захватывали казну муниципалитетов и самовольно производили реквизиции как у частных лиц, так и у целых городов. Убийства и насилия, особенно в деревнях, были обычным явлением. «Я думал, что имел честь командовать прусским корпусом, — сказал однажды прусский генерал Йорк, — а на деле я управлял только бандой разбойников»[73].
Россия с самого начала заняла благожелательную позицию по отношению к побежденной Франции. Император Александр I в специальной инструкции «О целях и задачах русского оккупационного корпуса во Франции», относящейся к сентябрю 1815 г., особо настаивал на необходимости сохранения среди местного населения доброго мнения о русских солдатах[74]. Император советовал командующему русским оккупационным корпусом генералу М. С. Воронцову предпринять необходимые меры для укрепления дружеских отношений с местными жителями, чтобы военная оккупация была менее болезненной[75]. Правда, Клеменс фон Меттерних так отзывался о действиях русских: «Это мерзкая вещь, война... особенно когда ее ведут с 50 тысячами казаков и башкир»[76]. Отдельные факты притеснения местного населения русской армией действительно связаны в основном с действиями нерегулярных войск — казаков, калмыков и др.
Союзники, прекрасно понимая, что, владея Парижем, они будут держать в руках всю Францию, настояли на военной оккупации столицы. 7 июля исполнительная комиссия и Палаты были распущены, а на следующий день Людовик XVIII под охраной иностранных войск прибыл в Тюильри. На Елисейских полях лагерем встали казаки, в Булонском лесу — англичане, а пруссаки проводили военные экзерциции прямо под окнами короля, на площади Карузель. 12 округов Парижа управлялись генералами союзных армий, подчинявшимися прусскому фельдмаршалу барону Карлу фон Мюффлингу.
С 12 июля 1815 г. в Париже происходили совещания представителей четырех держав по выработке основных положений ультиматума к побежденным. Переговоры шли гораздо сложнее, чем в 1814 г. Британские и прусские эмиссары, особенно Блюхер, стремились навязать Франции максимально тяжелые условия. Пруссия горела желанием отомстить за былые унижения и заставить Францию вернуть даже завоевания Людовика Х!У. Бавария, Вюртемберг и Голландия поддерживали ее.
Территориальную целостность Франции в рамках договора от 30 мая 1814 г. отстаивал только император Александр I, полагая, что это является необходимым условием для достижения европейского равновесия. Трем остальным державам Александр советовал проявить благожелательность по отношению к побежденным.
Предстояло наполнить содержанием мирный договор с Францией. Коллективный ультиматум, выработанный коалицией четырех держав на совещании 16 сентября и сообщенный 20 сентября правительству Людовика XVIII, содержал весьма неприятные для французов условия. Трактат 30 мая в основных чертах оставался в силе, но Франция должна была уступить ряд территорий, срыть крепость Гюнинген, уплатить 600 млн франков в качестве возмещения военных расходов и 200 млн на постройку крепостей вдоль границы; она должна была удовлетворить иностранных кредиторов, вознаградить которых обязалась еще по Парижскому договору. Кроме того, Франция была обязана содержать на свои средства в ряде крепостей войска коалиции в течение 7 лет численностью до 150 тыс. человек[77].
Поццо ди Борго выступил против такого разрушительного проекта. Он писал Нессельроде 8(20) сентября 1815 г.: «Европа будет вершить свою политику в отношении этой великой и несчастной страны (и дай Бог, чтобы она не оказалась гибельной). Даже если предположить, что е. в-ву императору удастся склонить Англию, Австрию и Пруссию к отказу от политики расчленения, не следует, однако, льстить себя надеждой, что упомянутые три державы, изменив путь, изменят и свои замыслы»[78].
Людовик XVIII и Талейран пытались противодействовать этому проекту, отвергая мысль о новых территориальных уступках. Однако 22 сентября Талейрану ответили, что его претензии совершенно неприемлемы[79].
Император Александр, противник столь тяжелых для Франции условий договора, предложил Людовику XVIII заменить главу кабинета Талейрана на герцога Ришельё, дав понять королю, что в этом случае он попытался бы смягчить условия ультиматума. Напомним читателю, что судьба Армана Эмманюэля дю Плесси, 5-го герцога Ришельё, внучатого племянника великого кардинала, была тесно связана с Россией: во время начавшейся во Франции революции он отправился в Россию, сначала прославился на военном поприще, участвуя в штурме Измаила, а потом двенадцать лет занимал пост губернатора Одессы и Новороссийского края. По свидетельству генерала Луи Виктора Леона де Рошешуара, племянника Ришельё и его приемного сына, ставшего в 1815 г. военным комендантом Парижа, «император потребовал, чтобы герцог вошел в министерство, заняв пост премьера. Только при этом условии, добавил Александр, он вновь станет другом короля и его страны и будет использовать все средства, чтобы спасти и короля, и Францию, облегчить бремя требований союзников и вернуть Франции то положение, которое она должна занимать в Европе»[80]. Александр I прекрасно понимал, что именно такой умеренный деятель, как Ришельё, может стабилизировать ситуацию в стране. 21 сентября вечером Талейран был отправлен в отставку.
В этот самый момент пригодилось дипломатическое искусство Поццо ди Борго. Вероятно, чтобы помочь королю сохранить лицо, он предложил следующий шаг, который и был сделан: 23 сентября Людовик XVIII обратился к Александру I с официальным письмом, заявляя о своей решимости отречься от короны, если ее ценой станут позор и унижение Франции. Текст заявления был написан Поццо ди Борго. В письме Людовика XVIII говорилось: «Если Франция уже не может надеяться на отмену решения, имеющего своей целью ее разрушение, если Ваше Величество останется безучастным и не готовым использовать свое влияние на августейших монархов, что позволяют ему его достоинства, дружба и общая слава, то я без колебаний готов Вам сообщить, что отказываюсь быть инструментом гибели моего народа и скорее отрекусь от престола, чем соглашусь запятнать его древнюю славу этим беспрецедентным соглашением!»[81] Текст этого письма был сообщен союзным кабинетам и поддержан императором Александром.
Для Ришельё предложение возглавить французское правительство не стало неожиданностью: разговоры об этом велись еще с декабря 1814 г.[82] Он сопровождал Александра I в Европе, принимал участие в Венском конгрессе, однако накануне своего отъезда в Париж еще не принял окончательного решения, намереваясь прозондировать почву во Франции.
В 1814 г. Франция казалась ему столь же чуждой, как Крым в 1803 г. Вдали от родины он помнил ее такой, какой она уже давно не была. Увидев новую Францию воочию, он написал в Одессу своему сподвижнику, основателю лицея в Одессе, аббату Николю: «Национальный характер полностью извращен. У народа появились грубые, непристойные манеры, каких никогда не было. Он стал совсем не религиозным. Высшие классы заняты только тем, что отпихивают друг друга, обогащаются, преследуют свою выгоду: для них все средства хороши... Бюрократия в десять раз хуже, чем в России»[83]. Когда его спрашивали, не намеревается ли он стать членом Королевского совета, он лаконично отвечал: «Друг мой, неужели вы хотите, чтобы я ввязался в эту драку?»[84]
В парижских салонах его воспринимали как «полурусского». Его манеры были вовсе не парижскими. Самым удивительным оказалось то, что никто в Париже не расспрашивал его о пребывании в России. Для большинства французов берега Черного моря были частью Тартарии, и никто не знал точно, где находится Херсон[85].
По словам Рошешуара, Ришельё колебался, узнав об уготованной ему миссии, однако изменил мнение, когда Александр I сказал ему: «Интриганы своими недостойными действиями, губительными для истинных интересов Франции, пытались поссорить меня с королем. Я к ним не испытываю никакого доверия; вы — единственный, кому я доверяю загладить этот акт неблагодарности. Я освобождаю вас от всех ваших обязательств по отношению ко мне при условии, что вы будете служить королю так же, как служили мне. Станьте связующим звеном подлинного союза между нашими странами; я требую этого во имя славы Франции»[86]. После таких слов, отмечает Рошешуар, герцог не мог отказаться от премьерства. На следующий день, 26 сентября, «Le Moniteur universel» сообщил о формировании нового кабинета во главе с герцогом Ришельё, занявшим также пост министра иностранных дел.
Ришельё, однако, считал себя неспособным руководить правительством в ставшей чужой для него стране, где он ничего и никого толком не знал. Он был уверен, что не продержится и шести недель, о чем уведомил Талейрана. 20 июля Ришельё писал ему: «Я отсутствовал во Франции 24 года... Я никого и ничего здесь не знаю; мне совершенно непонятна манера ведения дел: всё, что касается администрации, мне неизвестно... Я в меньшей степени, чем кто-либо, способен занимать место в министерстве... Если бы я занял этот пост, уверен, что не продержался бы на нем и полутора месяцев»[87]. Однако именно непричастность Ришельё к событиям недавней французской истории делала его идеальной кандидатурой на пост премьера в глазах общества, уставшего от предателей и лицемеров. Главными задачами нового главы правительства были укрепление международных позиций Франции и освобождение ее территории.
8(20) ноября 1815 г. союзники заключили с Францией новый договор, по которому она возвращалась к границам 1790 г. Александр I, к тому времени покинувший Париж, настоял на том, чтобы Франция сохранила Эльзас, Лотарингию, Франш-Конте и Бургундию, на которые имела виды Пруссия. Контрибуция была уменьшена с 800 до 700 млн франков[88]. В качестве гарантии выплаты денег союзники потребовали уплаты двух взносов по 3,5 млн франков ренты каждый[89]. В результате Франция должна была уплачивать ежегодный налог в размере 150 млн или, в лучшем случае, 130 млн франков[90]. В глазах союзников, казна которых была пуста, военная оккупация являлась гарантией исполнения Францией ее финансовых обязательств, а заодно воспринималась в качестве превентивной меры против ее возможных реваншистских намерений.
Вмешательство Александра I, объяснявшееся его желанием сохранить Францию как противовес Великобритании, Пруссии и Австрии, французы оценили по достоинству. Граф Луи де Моле писал в своих «Мемуарах»: «В 1815 г. Россия защищала от всех не интересы, а само существование нашей злосчастной родины. Если Франция по-прежнему остается Францией, она обязана этим трем людям, чьи имена нельзя никогда забывать: Александру и двум его министрам — Каподистрии и Поццо ди Борго. Англия, Пруссия и Австрия стремились лишь к тому, чтобы ослабить нас. Россия, напротив, была заинтересована в том, чтобы мы остались великой державой»[91].
Однако в целом условия второго Парижского договора оказались для Франции тяжелее, чем первого. Подписывая его, Ришельё сказал одному из своих друзей: «Я только что подписал трактат, за который, собственно говоря, я должен был бы нести голову на эшафот»[92]. В тот же день Великобритания, Австрия, Пруссия и Россия торжественно возобновили пакт, заключенный в Шомоне: Франция вновь стала изгоем на международной арене.
Ришельё поставил себе целью освободить Францию за три года, как это позволял сделать договор 1815 г. Для него освобождение страны являлось важным шагом на пути восстановления национальной независимости.
Достижение независимости было немыслимо, по мнению Ришельё, без национального примирения. Руководствуясь здравым смыслом, он не принимал крайностей ультрароялизма и ратовал за умеренный политический курс. Его деятельным помощником в этом стал Поццо ди Борго. Он постоянно подчеркивал, что интересам России соответствовала сильная Франция, а в своих донесениях Александру часто утверждал, что для нормализации обстановки в Европе необходимо как можно скорее освободить страну от унизительной оккупации.
Правда, по его мнению, этого сложно было достичь при короле Людовике XVIII: «Если подумать, что мог бы сделать великий монарх на месте того, кого мы сейчас имеем, то нельзя не сожалеть о таком фениксе»[93].
В одном из своих писем Поццо ди Борго без ложной скромности замечает: «Если машина идет не особенно хорошо, то я должен сказать, что она совсем не шла бы без меня»[94]. Действительно, политика ультраконсервативной Палаты депутатов, прозванной «бесподобной», смущала иностранные дворы, опасавшиеся, что ультрароялисты ввергнут страну в новую череду потрясений и смут. Это беспокойство оправдывало присутствие иностранных войск во Франции. После нескольких предупреждений, прямо или косвенно исходивших от Поццо ди Борго, Людовик XVIII понял грозившую опасность: 5 октября «Бесподобная палата» была распущена.
В 1816 г. император Александр поручил своим советникам Нессельроде и Каподистрии изучить внутриполитическую ситуацию во Франции, чтобы выяснить, считают ли союзные державы положение в стране достаточно спокойным для начала переговоров о выводе из ее приграничных департаментов оккупационных войск[95]. Ришельё представил императору «Мемуар», где доказывал, что ситуация во Франции не требует дальнейшего присутствия иностранных войск. Людовик XVIII в посланиях Александру писал о том же. И наконец, Поццо ди Борго тоже подтверждал в своих донесениях слова Ришельё[96].
Для нормализации политической обстановки в стране Ришельё предпринял кадровые перестановки в министерстве. Он отправил в отставку военного министра Кларка и морского министра Бушажа, заменив их соответственно маршалом Гувион Сен-Сиром и Луи Моле. Оба пользовались уважением парламента как умеренные политики, что должно было успокоить иностранные державы. Гувион Сен-Сир провел удачную военную реформу, быстро восстановив французскую армию. Это тоже был аргумент в пользу прекращения оккупации Франции, которую теперь могли защитить свои вооруженные силы. Новое министерство в 1817–1818 гг. успешно работало над восстановлением страны.
Одной из важнейших задач, стоявших перед Ришельё, была скорейшая выплата контрибуции. Помимо бремени содержания иностранных оккупационных сил, Франция платила 15 млн франков ежемесячной контрибуции. Ожидалось, что расходы 1817 г. составят 1 млрд франков, а поступлений ожидалось всего 700 млн. В октябре Ришельё добился трехмесячной отсрочки по выплате контрибуции, вплоть до решения вопроса о банковском займе.
Возник вопрос: где взять деньги? В своих воспоминаниях мадам де Буань отмечала, что французские банкиры единодушно отказались дать заем. Один из них, Жак Лаффит, заявил Поццо ди Борго, что «Франция не найдет ни единого экю, пытаясь разместить займы где-либо в Европе»[97]. Однако Ришельё нашел блестящий выход с помощью банкира Г.-Ж. Уврара, «самого обольстительного из всех авантюристов», как его называл Луи Моле. Ришельё без промедления принял план Уврара, сводившийся к тому, чтобы разместить французские займы в крупные европейские банки. В январе 1817 г. в Лондоне и Париже велись долгие переговоры с европейскими банкирами. 11 февраля 1817 г. Ришельё сообщил Палатам, что оккупационные войска сокращаются на 30 тыс. человек, а контрибуция — на 2,5 млн в месяц, но необходимо продолжить выполнение условий Второго Парижского договора. Лондонский банкир Александр Бэринг и Лабушер, свояк Уврара, представлявший амстердамский банк Хоп, в феврале, марте и июле 1817 г. на выгодных условиях разместили в Англии, Голландии и Германии пятипроцентные французские ценные бумаги на 26 млн франков. Эта акция принесла французскому правительству 315 млн франков дохода. Благодарный Ришельё сказал тогда: «В Европе есть шесть великих держав: Англия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия и братья Бэринги». Успешная финансовая операция не только способствовала восстановлению доверия к Франции, но и радикально изменила настрой Европы по вопросу урегулирования долгов. Веллингтон, близкий к Бэрингу, стал принципиальным защитником подобной системы[98].
В переписке с французскими послами в Лондоне, Петербурге, Берлине и Вене Ришельё неизменно напоминал: нужно убедить европейские дворы в том, что необходимости в оккупации Франции больше нет, а состояние страны не вызывает беспокойства за будущее Европы. Более того, союзники по антинаполеоновской коалиции сами стали находить опасным контакты своих солдат с населением страны, где еще жив был дух революции и откуда те могли занести на родину пагубные идеи. Экономический кризис во Франции стал для Ришельё еще одним весомым аргументом, чтобы убедить союзные державы вывести войска, поскольку Франция могла не выдержать продолжения оккупации ни физически, ни морально, и в стране могла разразиться новая гражданская война.
Еще одна проблема, которую предстояло решить Ришельё — выплата дебиторской задолженности (частных долгов). В марте союзники выставили счет — 1 млрд 600 млн франков! Посчитали всё: цену поставок провианта; долги по выплатам жалованья солдатам, в силу мирных трактатов превратившимся в иностранных подданных; оплату пребывания раненых в лазаретах; почтовые расходы; один герцог даже потребовал, чтобы ему возместили долги, сделанные во времена Генриха IV![99] Ришельё был потрясен этой суммой. В письмах послам он сообщал о невозможности ее выплаты и требовал сокращения. Благодаря настойчивости Поццо ди Борго удалось добиться уступки со стороны Нессельроде. Однако Меттерних и Гарденберг упорно отстаивали позиции Австрии и Пруссии, требуя выплаты 200 млн и 150 млн франков соответственно. 10 сентября Ришельё согласился на сумму в 200 млн франков по частным долгам: «Если король хочет еще большего сокращения долгов, пусть этого добивается другой министр, но только не я»[100].
Торг шел с февраля по март 1818 г. Ришельё в течение целого месяца занимался этим вопросом по шесть-семь часов в день. Он доказывал, что Франция не только не способна выплатить такую сумму, но есть риск, что народ восстанет против алчности держав-победительниц. В итоге вместо первоначально запрошенных 1 млрд 600 млн франков Франция должна была уплатить 240 млн 800 тыс. 23 апреля была подписана соответствующая конвенция.
Снова стал вопрос о том, где достать деньги. Ришельё опять пришлось прибегнуть к займам, и он решил разместить на сей раз хотя бы часть ценных бумаг на французском рынке. 30 мая была подписана конвенция с Бэрингом и Лабушером[101]. Гарантии выплаты военной контрибуции в очередной раз предоставил лондонский банк. Эта операция имела неожиданный успех: банковские конторы брали штурмом. В августе 1818 г. рента возросла до 80 франков[102].
Путь к окончательному освобождению территории был открыт. 25 апреля Ришельё заявил об этом Палате. 25 мая посланники союзных держав оповестили свои правительства о созыве в сентябре 1818 г. конференции в Ахене для обсуждения вопроса о выводе оккупационных войск с территории Франции. Место было выбрано отнюдь не случайно: именно в Ахене были подписаны трактаты, окончившие Деволюционную войну в 1668 г. и войну за Австрийское наследство в 1748 г. На конференции присутствовали австрийский и русский императоры, король Пруссии, министры. Ришельё прибыл в Ахен 27 сентября. В Ахене танцевали меньше, чем в Вене, а переговоров вели больше. Цель Ришельё заключалась в достижении полного освобождения Франции от иностранных войск и разрушении альянса четырех держав, базирующегося на Шо-монском трактате от 1 марта 1814 г.[103]
Между тем, с конца мая 1818 г. по Европе ходила записка, составленная бароном де Витролем по просьбе брата Людовика XVIII, графа д'Артуа, в которой утверждалось, что присутствие иностранных войск на территории Франции необходимо для поддержания ее внутриполитической стабильности[104] и что с их уходом во Франции может вспыхнуть новая революция. Обеспокоенный Ришельё настоял на немедленной встрече с царем. Она состоялась 29 сентября 1818 г., однако ее результат обескуражил герцога. Александр, уже отошедший от либеральных идей, опасался «катастрофы», считая, что Франция «все еще больна», — сообщал Ришельё в письме королю[105].
Однако в итоге Ришельё добился своего. Александр I изменил свою позицию. Вечером того же 29 сентября полномочные представители четырех держав, собравшись у прусского представителя князя Гарденберга, известили Ришельё о своем решении вывести оккупационную армию с территории Франции. 2 октября было подписано соглашение, оформленное 9 октября в официальную конвенцию, в которой Людовику XVIII объявлялось, что иностранные гарнизоны покинут французские крепости не позднее 30 ноября того же года.
Ришельё отстоял и положение о рекрутском наборе: закон Лорана Гувион Сен-Сира позволял увеличить численность армии со 150 до 240 тыс. солдат.
15 ноября 1815 г. в Париже был подписан новый союзный договор, возвращавший Францию к границам 1790 г., а не 1792 г. и лишавший ее некоторых важных стратегических районов (Филиппвилля, Саарлуи). Правда, в тот же день по инициативе лорда Роберта Каслри был тайно возобновлен Шомонский союз[106].
Первые годы Реставрации, когда Франция оживала на глазах, были пиком дипломатической карьеры Поццо ди Борго. Его основные усилия были направлены на достижение русско-французского сближения в целях противодействия политике Австрии и Великобритании. 15 января 1816 г. он был пожалован в графы и пэры Франции (в декабре 1818 г. ордонанс был подтвержден), а 5 марта 1817 г. был произведён в чин генерал-лейтенанта.
Однако после ухода с территории Франции войск антинаполеоновской коалиции Людовик XVIII начал откровенно ориентироваться на политический курс Великобритании.
Кроме того, по мнению дипломата, люди, имевшие власть при Людовике XVIII, а потом и при Карле Х, были большей частью мелкими честолюбцами и интриганами, не понимавшими истинных потребностей страны. В переписке с К. В. Нессельроде постоянно повторяются жалобы на ничтожество и близорукость этих деятелей. Шарль-Андре указывал на недостаток единства в действиях правительства, на антагонизм закулисных и официальных влияний, на непрофессионализм министров и придворных сановников. Он неоднократно объяснял в Париже, что необходимо установить единство и солидарность в управлении, что нужно держаться конституции и внимательно относиться к общественному мнению. Благоразумные и своевременные советы предупредили немало бестактностей, особенно со стороны графа д'Артуа и его единомышленников. Однако в целом, по его мнению, ситуация во Франции была не такой, какая, по его мнению, нужна была.
В этом отношении Нессельроде, вероятно, был проницательнее или откровеннее посланника. Поццо ди Борго же всегда надеялся на какую-нибудь благоприятную перемену. Возможно, дело не в недальновидности в вопросах внутренней политики, в чем порой упрекали Поццо ди Борго, а в том, что Шарль-Андре по своей правдивой натуре и прямолинейному характеру не подходил для закулисных интриг. Он был мастером в вопросах дипломатии. Эту ориентацию его способностей именно на сферу дипломатии отмечал его современник, известный французский политик и историк Франсуа Гизо. Он весьма высоко отзывался о способностях Поццо ди Борго, говоря о том, что он имел «ум весьма изобретательный, замечательный, разносторонний и всеохватывающий», и подчеркивая, что он «всегда занимался только внешней политикой, дипломатией. Он никогда не управлял страной, никогда прямо, лицом к лицу не общался с идеями, интересами, страстями всего народа»[107].
В 1824 г. на французском престоле воцарился брат Людовика XVIII, Карл Х. Характерная деталь донесений Поццо ди Борго: еще при царствовании Людовика XVIII он довольно свободно говорил только о второстепенных политиках, а суждения и поступки королевского брата, графа д'Артуа, критиковал очень сдержанно и мягко, объясняя их его излишней доверчивостью и добротой к окружающим. Вероятно, прекрасно понимая, что не надо портить отношения с будущим королем.
Однако восшествие на престол Карла Х только добавило разочарований, поскольку перспектива желанного союза между Россией и Францией становилась все более туманной. Поццо ди Борго перенес центр внимания на вопросы европейской политики. Впрочем, подобная переориентация была не только признаком бессилия в реализации прежних замыслов, но и следствием серьезной озабоченности событиями, происходящими на континенте. Поццо ди Борго видел, что Европа стояла перед угрозой невиданного социального взрыва. Причину он усматривал в неудачной политике Священного союза — структуры, созданной по окончании Наполеоновских войн ради сохранения и укрепления традиционных ценностей в Европе и предупреждения новых революционных потрясений. По мнению Поццо ди Борго, непоследовательная политика Священного союза извращала разумную идею сочетания конституционного либерализма с жесткой охранительной системой. Еще большую опасность, по его мнению, представляли «сомнительные» принципы английского правительства, «представляющего себе пагубную свободу смотреть на возмущение со стороны собственных удобств» и вносящего «смуту в европейскую систему»[108].