Карло Андреа, он же Шарль-Андре, он же Карл Осипович Поццо ди Борго родился 8 марта 1764 г. в Алате, что в четырех с половиной километрах от Аяччо, нынешней «столицы» департамента Южная Корсика. А тогда в маленьком портовом городке Аяччо проживало всего лишь 4500 жителей. Среди историков существует мнение, что его предки принадлежали к боковой ветви итальянского дома Монтичи (хотя Мишель Верже-Франчески с этим несогласен), а его род впервые упоминается в письменных источниках XII века, однако среди исследователей до сих пор идут споры о том, насколько древним и знатным был род Поццо ди Борго.
Предки Шарля-Андре владели многочисленными землями вокруг Аяччо, и по названию одной из деревень — Поццодиборго — они получили свое имя. Однако в ходе войн, потрясавших Корсику, род растерял свои владения и власть. Семья, однако, смогла выстоять и сохранить влияние в различных частях острова. После того как в 1545 г. деревня Поццодиборго была разрушена сарацинами, Джованелло Поццо ди Борго оставил это место и перебрался в деревушку Алата, известную с 1366 г. Отсюда и берет происхождение ветвь рода, прямым потомком которой является Шарль-Андре.
С середины XVI века члены этой ветви клана Поццо ди Борго принимали участие в политической и административной жизни Аяччо. Особую известность им принесла деятельность по отстаиванию равенства корсиканцев в правах с генуэзцами (Корсика с XIV столетия принадлежала Генуэзской республике). Впоследствии членов этой семьи назначали ораторами или официальными представителями Корсики в Генуе. Некоторые члены клана были избраны на посты в магистратуру. Кроме того, они добились привилегий от Генуи и папы, самая важная из которых — пожизненное освобождение от уплаты десятины, дарованное папой Павлом II в 1564 г. и полученное в 1619 г. Сузонном Поццо ди Борго.
Судьбы семей Поццо ди Борго и Бонапартов на протяжении веков часто переплетались, они были то соперниками, то союзниками. «Бедные, но благородные землевладельцы гор», — так отзывался о них Наполеон на Святой Елене. А Поццо ди Борго всю жизнь утверждал, что его род был древнее, чем род Бонапартов, переселившийся в Аяччо только в 1511 г. По мнению Мишеля Верже-Франчески, блестящего знатока корсиканской истории, именно вопрос о том, чей род древнее и влиятельнее на Корсике, и определял все их противостояние[15]. А термин «землевладельцы», использованный Наполеоном, по его мнению, говорит о том, что они были просто «земельными собственниками», но не владельцами замка Монтичи[16]. Семьи связывали родственные и деловые контакты. В Аяччо некоторые из Поццо ди Борго жили в одном доме с Бонапартами; другие снимали у них жилье.
Наверное, не бывает легких времен, но Шарль-Андре родился в очень непростой период. Корсиканцы во главе с национальным героем Корсики Паскалем Паоли[17] боролись за независимость от Генуи, которой тогда принадлежал остров. Дружба между Бонапартами и Поццо ди Борго достигла своего пика во время первой администрации Паскаля Паоли (1755–1768). Обе семьи поддерживали усилия Паоли в борьбе за независимость острова.
В 1768 г., когда нашему герою исполнилось четыре года, его родной остров ожидали перемены: Генуя, не имея возможности своими силами подавить национальное движение корсиканцев, по Компьенскому договору уступила остров Франции. Паоли был вынужден покинуть Корсику, а кланы Поццо и Буонапарте, признав бесполезность дальнейшего сопротивления, заключили мир с новыми французскими властями.
В то же время позиции Поццо ди Борго и Буо-напарте различались. Семья Буонапарте оказалась среди той части местной элиты, которая симпатизировала французам. После того как здесь появился 30-тысячный французский гарнизон, Карло Буонапарте, отец будущего императора, стал убежденным сторонником французов и другом губернатора Марбёфа. Как отмечала мадам Адель де Буань в своих воспоминаниях, когда ее отец, маркиз д'Осмон, в это время оказался на Корсике и нанес визит Летиции Буонапарте, на двери ее дома он увидел вывеску: «Да здравствует Марбёф!»[18] Семья же Поццо ди Борго заняла более осторожную позицию по отношению к французским властям: ее доходы позволяли ей быть более независимой.
Тем не менее, обе семьи к 1774 г. сформировали политический союз. Бонапарты, как и некоторые Поццо ди Борго, были в составе 86 семей, благородное происхождение которых было признано французским правительством, но дворянство Бонапартов было «подтверждено» в 1771 г., а дворянство Поццо ди Борго (начиная с 1629 г.) решением Высшего совета Корсики от 15 сентября 1774 г.[19] Как пишет М. Верже-Франчески, эта разница в три года будет отравлять всю дальнейшую жизнь Наполеона Бонапарта и Поццо ди Борго. Шарль-Андре писал Хадсону Лоу, губернатору Святой Елены, 1 декабря 1821 г., через полгода после смерти императора, что Наполеон всю жизнь скрывал свое происхождение. По словам Мишеля Верже-Франчески, Поццо тем самым утверждал, что Наполеон якобы комплексовал из-за своего «низкого происхождения». Даже став императором, заключив брак с племянницей королевы Марии-Антуанетты Марией-Луизой, Наполеон тяготился тем, что, прежде чем стать императором, он был сыном простого адвоката из Аяччо. Со своей стороны, как отмечает М. Верже-Франчески, Поццо ди Борго, великий дипломат, представитель императоров Александра I и Николая I при французском и английском дворах, не мог простить Наполеону слов о том, что он является выходцем из семьи «скромных землевладельцев Алаты». В итоге, «один боялся другого», и это «генеалогическое соперничество» продолжалось всю жизнь. Например, в Эрфурте Наполеон спрашивал Александра I, правда ли, что Поццо ди Борго рассказывал повсюду, будто его род древнее, чем род Бонапарта? Для Поццо ди Борго, по словам М. Верже-Франчески, этот спор стал лейтмотивом всей его жизни. Его родословная будет его единственным богатством, когда он покинет Корсику: без имущества (оно будет конфисковано во время Революции), без отца (он рано станет сиротой), без земель, без денег, без крыши над головой. «Родословная» будет его единственным багажом, с которым он пересечет всю Европу. И он будет глубоко опечален тем, что Революция упразднит сословное деление, в том числе дворянство[20].
Но вернемся в те времена, когда Корсика только стала французской. Некоторым из Поццо ди Борго были пожалованы земли от французской короны. Карло Буонапарте, отец будущего императора, и Жером Поццо ди Борго, дядя Шарля-Андре, были избраны в местные органы власти; кроме того, Карло Буонапарте затем был избран депутатом короля.
Политическому сближению семей способствовали и личные связи. В 1771 г. Карло Буонапарте стал крестным отцом сестры кузины Шарля-Андре. 18 апреля 1776 г. Летиция Буонапарте стала крестной матерью Анжелы-Марии Поццо ди Борго, одной из кузин Шарля-Андре. 7 августа того же года Гертруда Буонапарте, тетка Наполеона, последовала примеру Летиции, став крестной Клер-Мари Поццо ди Борго, другой кузины Шарля-Анри.
Отец Шарля-Андре, Джузеппе-Мария, был человеком влиятельным, а вот доходы семьи достаточно сложно оценить, поскольку Поццо ди Борго не платили налогов и точных сведений не сохранилось. Когда в 1796 г. Шарль-Андре и его дядя Жером покинули остров, у их семьи был конфискован большой дом на центральной улице, принадлежавший Шарлю-Андре, в котором он, однако, не жил...
Шарль-Андре был вторым ребенком в семье; у него было еще два брата. Его отец скоропостижно скончался в 1781 г., когда нашему герою было 16 лет. Поэтому большое влияние на Шарля-Андре оказывал его дед, Карло-Мария, умерший в 1787 г.
Что мы знаем об образовании Шарля-Андре? Сначала он учился в монастыре Вико, где изучал философию и риторику; затем в иезуитском коллеже в Аяччо. В это же время, но в другом классе там учился Жозеф Бонапарт, а одноклассником Шарля-Андре был дядя Наполеона, будущий кардинал Феш. Как полагает М. Верже-Франчески, во время учебы Шарль-Андре жил в Casa Bonaparte, в родном доме Наполеона, этажом выше семьи Бонапартов.
Согласно воспоминаниям самого Шарля-Андре, его дальнейшее образование было продолжено в университете Пизы, где он обучался с 1783 по 1787 гг. и получил степень доктора права. Однако других подтверждений, что Шарль-Андре там учился, нет. Более того, по мнению М. Верже-Франчески, многочисленные документы говорят о том, что в эти годы Шарль-Андре проживал в доме Бонапартов, и что его «философское» и «юридическое» образование под руководством великого герцога Леопольда длилось всего лишь несколько недель или несколько месяцев. Соглашусь с историком, что эта ложь — следствие душевной травмы. Это травма 16-летнего сироты, который видел своих кузенов, друзей и одноклассников, покоряющих Отён, Бриен, Экс или Сен-Сир, тогда как недостаток денег обрекал его самого лишь на самое скромное образование[21]. Хотя в литературе мы можем прочитать, что продажа виноградника позволила ему продолжить обучение в Пизе...
Как бы то ни было, занятие юриспруденцией было для семьи Поццо ди Борго семейной традицией, и Шарль-Андре стал адвокатом семьи Буонапарте. Одно из первых его ярких выступлений в трибунале Аяччо относится к сентябрю 1784 г., когда он защищал Лучиано Буонапарте, а в январе 1785 г. он выступал на процессе по делу Шарля Буонапарте. Он и впоследствии защищал Буонапарте, а в феврале 1788 г. в последний раз вел дело Летиции Буонапарте.
К этому времени относится и начало его дружбы с Наполеоном. Их отношения складывались причудливо. Они были знакомы с детства, и впоследствии их дружба окрепла. С 1779 по 1786 гг. Наполеон получал классическое и военное образование во Франции, а время с сентября 1786 по июнь 1788 провел на Корсике. Шарль-Андре так писал о братьях Бонапартах: «Жозеф был мягок и приятен в обществе; Наполеон имел больше живости и горячности в поступках и манерах. Но с ним надо было вступать в соглашение, когда дело шло о местных практических вопросах.»[22] Шарль-Андре вспоминал об этом времени: «Наполеон и я, мы толковали о том, что совершалось и что могло произойти. Наши головы кружились, и я могу сказать, что за ним оставалось превосходство в этом отношении. Мы вместе читали Монтескье и другие книги по политике и законодательству. Он схватывал все великие идеи с невероятным нетерпением»[23]. Впрочем, уже тогда Шарль-Андре скептически относился к «излишней живости и горячности» Наполеона, его республиканским симпатиям и почтению к идеям Руссо и Мабли. Сам он увлекался идеями Данте и Макиавелли, считая общественным идеалом устройство Римской империи и французской монархии. Он так говорил о своих предпочтениях своему другу, будущему министру просвещения Российской империи Сергею Уварову, начинавшему свою карьеру на дипломатическом поприще: «В истории есть два рода правительств, стоящих изучения: Римская империя и монархия французская... Конституция английская основывается на случайности ее аристократии; пусть ей удивляются, но стараться ей подражать — безумие»[24].
Тем временем Франция стояла на пороге революции. Развитие событий, казалось, способствовало осуществлению замыслов честолюбивого корсиканца. Шарль-Андре был одним из девяти Поццо ди Борго, подписавших призыв к Людовику XVI с требованием реформ. Тогда, конечно, ни он, ни кто другой не мог предположить, чем обернется это благородное стремление к переменам. Все видели только праздничную, глянцевую сторону революции, не думая пока о ее мрачной «изнанке»...
Революция позволила вернуться на родину Паскалю Паоли. Это произошло в 1790 г. Паоли рассчитывал, что революция предоставляет шанс добиться автономии Корсики под французским протекторатом. Навстречу Паоли была выслана делегация в составе Поццо ди Борго и Жозефа Буонапарте.
Возвращение престарелого Паоли давало Шарлю-Андре отличный шанс сделать карьеру. При его прямой поддержке Поццо ди Борго был избран депутатом Национального собрания Франции — это стало его первым шагом в большую политику.
31 октября 1790 г. Шарль-Андре прибыл в Париж и на удивление быстро для провинциала адаптировался к столичной жизни. Красивый, элегантный, умный, жизнерадостный, стремящийся получать от жизни удовольствие, он стал завсегдатаем модных салонов, был окружен красивыми и умными женщинами. Но прежде всего его влекла политика. В столице Поццо ди Борго особенно сблизился с графом Оноре Габриелем Рикети де Мирабо, который еще до революции снискал себе славу авантюрными похождениями, а став депутатом Генеральных штатов, благодаря своей решительности и ярчайшему ораторскому дару, занял ведущее место среди лидеров оппозиции. Его Шарль-Андре считал своим политическим учителем. Именно Мирабо ввел молодого корсиканца в парижское общество, познакомил с влиятельными политиками. Он часто бывал у Мирабо; его привлекали умеренность известного политика, его стремление не допустить радикализации обстановки во Франции. Шарль-Андре писал впоследствии: «Уставший разрушать, он думал о созидании. Его происхождение, его гений, даже его увлечения, все это возвышало его над остальными людьми. Он хотел создать правительство, чтобы исправить зло, совершенное им»[25]. В то же время, называя Мирабо «гладиатором», Поццо ди Борго, как отмечал С. С. Уваров, полагал, что «если бы он с первого шага избрал иную дорогу, он бы еще мог спасти престол Людовика XVI; его главное, неискупимое преступление заключается в том, что он пожелал устранить беду, когда стало поздно»[26]. Но такова логика революции: она порой идет по совсем иному сценарию, нежели предполагалось изначально. Как и Мирабо, Поццо ди Борго не принимал слишком смелые перемены, являясь сторонником умеренных реформ, совместимых с монархией. К несчастью для Шарля-Андре и всей Франции, 2 апреля 1791 г. в возрасте 42 лет Мирабо скоропостижно скончался...
Тем временем, 3 сентября 1791 г. Национальное собрание приняло Конституцию, по которой власть короля ограничивалась однопалатным парламентом — Законодательным собранием. Как и его учитель, как и фейяны — умеренные конституционные-монархисты, Поццо ди Борго полагал, что с принятием конституции Франция должна остановиться на достигнутом, а не заниматься ниспровержением всего и вся. Он вспоминал об этом времени: «Жар и важность дебатов вызывали во мне смятение. Я не особенно разбирался в институтах прежней монархии, и я едва ли мог понять радиус действия декретов, которые их отменяли каждый день, один за другим»[27]. Саму конституцию он не идеализировал, называя ее принятие «делом неопытности и философского тщеславия»[28]. Слушая революционные речи в клубе якобинцев, Поццо ди Борго опасался сползания революции к тирании, а заметное усиление якобинцев считал признаком грядущей анархии.
В Париже Поццо ди Борго пробыл десять месяцев и вернулся на родной остров, чтобы принять участие в выборах в Законодательное собрание. При иных обстоятельствах это возвращение выглядело бы бесславным, но на исходе 1792 г. оказалось очень своевременным. Паоли тогда уже шел на разрыв отношений с Францией, и Поццо ди Борго со своими парижскими впечатлениями прибыл вовремя. Вскоре он уже был секретарем и ближайшим соратником Паскаля Паоли.
Революционные перемены во Франции вызывали опасения Поццо ди Борго. Он не принимал слишком смелые перемены; выступая за умеренные реформы, совместимые с монархией. Шарль-Андре был избран депутатом в Законодательное собрание от Корсики, вновь оказался в Париже и публично высказывал свои умеренные идеи в палате в 1792 г. После восстания 10 августа 1792 г. к власти пришли жирондисты, сначала являвшиеся сторонниками конституционной монархии, потом эволюционировавшие в сторону республики. Поццо ди Борго так отзывался об этих событиях: «День 10 августа явился концом самой древней монархии в мире и началом новых времен, возбужденных и нестабильных, которые потрясут спокойствие рода человеческого»[29].
Впоследствии он писал о жирондистах: «Жирондисты хотели республики и власти; якобинцы — республики и народной тирании; умеренные — конституционной монархии. Воля двух первых была активной и решительной... поскольку умеренные морально и политически были менее опасными, я голосовал с ними. В Законодательном собрании меня воспринимали как лидера делегации от Корсики; один человек из нашей делегации, Арена, поддерживал революционные идеи. Я же, солидаризируясь с моими другими коллегами, присоединился к умеренным»[30].
В Законодательном собрании Поццо ди Борго стал членом Дипломатического комитета, а 16 июля 1792 г. произнес одну из своих ярких речей, в которой последовательно защищал французскую монархию от нападок эмигрантов и утверждал, что сила Франции заключается в том, чтобы «сохранять, не разрушая», чтобы создать стабильное правительство и тем самым лишить врагов Франции шансов на успех[31].
Тем временем 21 сентября 1792 г. во Франции была провозглашена первая республика. Поццо ди Борго покинул Францию и вернулся на остров, где Паоли назначил его на главный административный пост — «генерального прокурора-синдика». Именно в это время дружба с Наполеоном уступила место охлаждению: Бонапарты открыто примкнули к якобинцам и стали выступать против Поццо ди Борго и Паоли, обвиняя их в неприязни к республике. Наполеон все более откровенно выражал свое несогласие с деятельностью Паоли, быстро восстанавливая влияние Буонапарте в Аяччо.
Началась жесткая и открытая борьба. Из Парижа на Корсику были присланы комиссары Конвента, пытавшиеся сместить Паоли и Поццо, однако встретили отпор. Когда же республиканский клуб Тулона обвинил Паоли в предательстве и вызвал его с Поццо ди Борго на судебное заседание, стало ясно, что дорога к примирению закрыта. Паоли обратился за поддержкой к старинному общественному собранию острова — консульте, где председательствовал Поццо ди Борго. Две семьи — Буонапарте из Аяччо и Арена из Изола Росса — были объявлены изменниками. Паоли даже назначил цену за головы мужчин из рода Буонапарте. Началась охота, политическая борьба окрасилась цветом вендетты. Мать Наполеона, Летиция, бежала из города с детьми и нашла приют у горных пастухов. Сам он был арестован людьми Поццо ди Борго, едва не погиб, но сумел бежать.
Логика противостояния вела корсиканских вождей к решению, которое еще несколько лет назад повергло бы их в ужас. Спасаясь от французского возмездия, они поспешили передать свое маленькое государство под протекторат Великобритании; губернатором или вице-королем Корсики стал Гильберт Эллиот. Поццо ди Борго получил должность государственного советника Корсиканского королевства. Паоли, не став губернатором, ушел с официальных постов.
Как отмечала мадам де Буань, «в это время речь шла не об английской или французской партии в сердце Поццо, но только о том, чтобы не служить Бонапарту. На смену юношеской дружбе пришла ненависть, основанная на амбициях. Они думали тогда только о том, чтобы господствовать на острове, и они осознали, что могут преуспеть в этом деле, только победив один другого... Я точно знаю, что Поццо призвал англичан только потому, что Бонапарт провозгласил себя революционером; Поццо, может быть, стал бы сторонником абсолютной власти, но в это время он был весьма либерально, или, скорее, республикански, настроен»[32].
В течение двух лет, с 1794 по 1796 гг., Корсика играла важную роль в средиземноморской политике, являясь в руках Великобритании «пистолетом, нацеленным в сердце Франции»[33]. Это владение позволяло Англии оказывать давление на Итальянские государства и объединить с Австрийской империей усилия в борьбе с Францией. Кроме того, это обеспечивало превосходство английского флота в западном Средиземноморье.
Казалось, что Поццо ди Борго, сыгравший решающую роль в подготовке этого неожиданного маневра, рассчитал ситуацию блестяще. Вместе с Эллиотом он принимал непосредственное участие в разработке конституции для Корсики по английскому образцу, которая была утверждена парламентом в ходе двух сессий в 1795 г. На Корсике были установлены новые политическая, финансовая и административная системы. Вводился режим конституционной монархии, территория разделялась на девять дистриктов, каждый из которых отправлял двух представителей в парламент. Города с населением более 3 тыс. жителей также отправляли по 2 представителя. Избирательное право закреплялось за земельными собственниками старше 25 лет. Чтобы быть избранными в парламент, кандидаты должны были владеть в своем избирательном округе собственностью стоимостью не менее 6 тыс. ливров. Налоги и законы вводились только с согласия парламента. Конституция гарантировала демократические права и свободы, в частности свободу прессы и свободу слова для депутатов.
Однако надежда на британское могущество оказалась иллюзорной. Спустя два года небольшая экспедиция французского генерала Джентили за несколько дней захватила остров. Великобритания не стала разжигать еще один конфликт, хотя и дала приют корсиканским изгнанникам. Среди них был и Поццо ди Борго...
Поццо ди Борго и Эллиот бежали сначала на Эльбу, а в начале 1797 г. отплыли в Великобританию. Шарль-Андре был назван в числе лиц, на которых не распространялась амнистия. Для него началась жизнь политического изгнанника и вольного дипломата.
6 марта Поццо ди Борго и Эллиот прибыли в Портсмут. Эллиот ввел Шарля-Андре в лондонское общество, предоставил ему свою карету и ложу в Опере. В июле 1797 г. Поццо ди Борго была пожалована ежегодная пенсия от английского правительства в размере 400 ливров.
Обаятельный, изящный молодой человек, блистающий остроумием и одновременно сохраняющий «аристократическую отстраненность», быстро стал заметной фигурой в лондонском высшем свете. Он был аристократом в душе, салонным политиком по призванию, остроумным и разговорчивым в обществе; его тянуло в сферу придворного блеска и влияния, хотя его материальные средства не соответствовали его утонченным вкусам.
Однако за внешним лоском скрывался прежний пылкий и деятельный корсиканец, до глубины души уязвленный своим поражением. Годы, проведенные в Великобритании, научили Поццо ди Борго видеть врага, лишившего его родины, не во Франции, а в Революции, которую к тому времени олицетворял, по сути, один человек — Наполеон Бонапарт. Идея соперничества за влияние на острове, по мнению Адель де Буань, так глубоко проникла в сознание Поццо ди Борго, что он продолжал рассматривать как соперника Наполеона — завоевателя Италии, Наполеона — Первого консула и даже Наполеона — императора. По ее словам, «он был слишком умным, чтобы открыто демонстрировать эту мысль, но она глубоко проникла в его душу, порождая самую живую ненависть»[34].
Шарль-Андре отдавал должное своему другу юности и в некоторой степени даже испытывал гордость за его успехи. Но вражда их уже приобрела необратимый характер личной мести, для которой первоначальные причины теряют смысл. В то же время дипломат по темпераменту и профессии, Поццо ди Борго не питал к Наполеону личного раздражения и даже не допускал в своем присутствии пренебрежительных отзывов о нем. Как отмечал граф Уваров, «ненависть его к Наполеону не ведала пределов, однако ж облекалась умеренностью... Никогда не унижал он необыкновенных качеств человека, которого почитал бичом мира и не терпел как личного врага. Еще более: он не позволял, чтобы толковали слегка о его исполинском противнике. «Смотрите, присовокуплял он, — карлики нагло верстаются — с великаном! Безрассудные!»»[35]
Между ними было всего пять лет разницы в возрасте, но, казалось, они принадлежали к двум разным эпохам. Кабинетный и салонный дипломат, мирный защитник традиций, порядка и свободы, Поццо ди Борго не мог не чувствовать глубокой вражды к неутомимому полководцу-разрушителю. Они были прирожденными антагонистами, но понимавшими и ценившими друг друга. Деятель и союзник революции, Наполеон подавил свободу, а Поццо, противник революционных потрясений, защищал либеральные учреждения. Оба посвятили себя Франции, но один довел ее до истощения, хоть и покрыл всемирной славой, второй — смягчил ее трудное состояние и старался восстановить ее позиции в Европе. Наполеон воевал с Россией, а Поццо ди Борго служил ей и мечтал о прочном союзе с Францией.
Поццо ди Борго счел, что наиболее подходящим поприщем для применения его «способностей к общим делам» будет дипломатия. Сделать первый шаг ему помог Эллиот, к тому времени лорд Минто, ставший в 1799 г. посланником в Вене. Он пригласил Поццо ди Борго в австрийскую столицу и дал ему необходимые рекомендации. Ненависть к Наполеону, гибкий и логичный ум, кипучая энергия, политическое чутье Шарля-Андре сделали остальное. Поццо ди Борго быстро завоевал популярность среди венской аристократии и в правительственных кругах. Он обращал на себя внимание политических деятелей вескими суждениями о текущих событиях, составлял подробные записки о положении дел в Европе и предлагал программу действий против революционной Франции. У него появились новые знакомые, среди которых молодой князь Клеменс фон Меттерних и граф Андрей Кириллович Разумовский, российский посол в Вене. Этот узкий круг собирался по воскресеньям, в неформальной обстановке; здесь обсуждались последние политические события. Графиня де Буань, познакомившаяся с Поццо ди Борго в доме своих родителей в Вене, так отзывалась о Шарле-Андре в своих воспоминаниях: «...всегда возвышенный, интересный, забавный, даже красноречивый. Его речь была образной, яркой, спонтанной, поражающей воображение, а его легкий иностранный акцент даже способствовал оригинальности его высказываний. В целом он был очень любезным»[36].
В аналогичной манере описывал Поццо ди Борго граф Уваров: «Обращение его было просто и непринужденно, скорее английское, нежели французское или итальянское; в беседе он употреблял мало телодвижений и говорил с большой кротостью. Поздно выучившись французскому языку, он обратил его, несмотря на то, в свой природный, писал на нем и владел им с редкой ловкостью»[37].
После заключения 9 февраля 1801 г. Люневильского мира между Францией и Австрийской империей Поццо ди Борго, вследствие настойчивых требований французского правительства, был вынужден покинуть Вену и вместе с лордом Минто вернулся в Великобританию.
Здесь у него завязались отношения с младшим братом казненного короля Людовика XVI графом д'Артуа, прожившим тогда в Эдинбурге. Однако, по словам мадам де Буань, Поццо ди Борго видел в нем «лишь инструмент, который он мог использовать в интересах своих амбиций и особенно своей ненависти, если это было возможно. Но этот инструмент ему показался резким, и он отзывался с горечью о действиях его партии...»[38] Но когда он решил вновь отправиться в Вену, в прощальном письме графу д'Артуа, уверяя принца в своей преданности делу монархии и не чувствуя доверия к английскому «государственному эгоизму», Поццо ди Борго выразил готовность быть его информатором на континенте. Причем он был готов исполнять функции царедворца бескорыстно, в надежде повлиять на события тем или иным способом. Вероятно, бездействие мучило его; он повсюду искал возможности применить силы на практике. По словам графа Уварова, «...одна страсть, страсть политическая. пожирала все прочие его наклонности»[39].
Чрезвычайно быстро Поццо ди Борго стал одной из самых заметных фигур так называемой «бродячей дипломатии» коалиции, посланцы которой сновали по европейским столицам в качестве специальных курьеров и эмиссаров, поддерживая стойкость правительств и разжигая неприязнь к французскому императору. И все же подобная деятельность его не удовлетворяла.