Лабиринт-пещера и Лабиринт-здание указывают на нечто связанное со смертью. Лабиринт-танец — «журавль» — выходит за эти пределы. Приведенные выше формулы, которые связывают друг с другом жизнь и смерть — песнь трезенских женщин, прыжок Сапфо в Подземной базилике, настенная роспись в «Гробнице охоты и рыбалки» — не только подчеркивают спасение, но и в большей или меньшей степени идеализируют следующее за ним состояние. Относительно «живой формы» лабиринта — «журавлиного танца» — мы это утверждать не можем, хотя такая тенденция, вполне возможно, содержится и в нем. Ясно лишь одно — что он отражает возвращение из мира смерти, продолжение. То же самое делают самые старые и простые формы лабиринта, притом таким образом, что мы можем говорить о бесконечном продолжении. Этими простыми формами являются спираль и меандр — как круговой, так и прямоугольный, В основе их лежит бесконечная линия. Здесь мы, однако, вновь обратимся к двум северным типам спирали: без развилки (рис. 7) и с развилкой (рис. 8). Развилка, безусловно, связана с представлением о смерти, в рамках которого есть лучшая и худшая участь — путь направо и налево. Путь направо в каменной спирали острова Вир ведет к центру. Альтернативная форма — без развилки — служит для возвращения, что доказывается этрусским рисунком из Тральятеллы, где всадники выходят именно из такого лабиринта (рис. 11). Возможно, что этот тип спирали, связанный в средиземноморском регионе с конной игрой, носивший индогерманское имя и встречающийся напоследок на кносских монетах, пришел с севера и постепенно вытеснил южные варианты.
Изначальная связь между Дедалом и спиралью не ускользнула от внимания исследователей, хотя по сегодняшний день они не смогли понять ее смысл в рамках единой мифологической идеи{122}. Эту связь передает очень старая история, которую Софокл включил в свою ныне утраченную драму «Камикои»{123}. В ней Дедал умел протянуть нить через раковину улитки; он приклеил ее к муравью, которого затем отправил в этот полный изгибов «домик». Если отвлечься от хитроумного приема, лабиринт и улитка предстают перед нами как два отражения одной и той же идеи: в одном случае (раковина улитки) мы имеем дело с творением природы, во втором (построенный, нарисованный, исполняемый в танце лабиринт) — с делом рук человеческих. В обоих случаях мир демонстрирует один и тот же аспект бытия: способность бесконечно проходить через смерть и возрождаться. Мифологема заключена в загадке, своего рода символе.
Поэт-эпиграмматик Теодоридас{124} называет «лабиринтом моря[13]» выловленную раковину. Она была передана в дар пещерным нимфам — обитательницам другого природного лабиринта. Греческие лексикографы сохранили эту традицию тесной связи между двумя понятиями; для них лабиринт остается «местом, похожим на раковину улитки»[14]{125}.
Еще один пример дает нам этрусский треножник, на котором клубок Ариадны изображен в виде большой спирали{126}. Если поместить этот рисунок в контекст мифа о Тесее и Ариадне, спиральная линия оживает и предстает перед нами в качестве маршрута, который ведет в центр, а затем поворачивает назад и возвращается наружу. Если по этому маршруту идет вереница людей, движущиеся внутрь оказываются рядом с выходящими наружу; возникает спиральный меандр, который сам по себе бесконечен и способен заполнить всю поверхность, которая ему предоставлена. Если возвращение происходит по той же линии, что и путь к центру, возникает двойная спираль; эта фигура появляется уже на доисторических памятниках и, очевидно, несет в себе тот же смысл. Достаточно вспомнить о доисторической богине из фракийских гробниц у Филиппополя, на треугольнике лона которой изображена двойная спираль (рис. 12){127}. Это — символ бесконечного чередования рождения, смерти и нового возрождения.
Рис. 12. Идол из Фракии
Наряду с этой фигурой известны и другие «неолитические идолы», с простой спиралью, найденные в Тиринфе, Фессалии и на севере Балканского полуострова{128}. Именно их приводили в качестве примера исследователи{129}, опровергавшие версию, что доисторическая спираль есть изображение солнечного пути по небосводу. Эта версия, опиравшаяся на распространенный в доисторическую эпоху культ Солнца, основывалась на допущении, что древние художники уже понимали весь путь, который проходит Солнце, несмотря на то, что половина этого пути была от них скрыта. Поскольку солнце осенью описывает все меньший, а после зимнего солнцеворота — все больший полукруг на небосводе, люди древности дополняли их до полных кругов и получали двойную спираль. Однако при этом нельзя забывать, что солнце никогда не достигает центра спирали, «точки покоя», и не изменяет своего направления движения. Эти соображения также приводились в качестве аргумента против «солнечной гипотезы» — вместе с тезисом о том, что доисторические племена вряд ли были способны создавать столь сложные мысленные конструкции{130}.
Однако, если считать спираль и двойную спираль символом материнского лона и связывать ее с Луной, это также становится свидетельством развитого абстрактного мышления, характерного не столько для древних художников, сколько для современных исследователей. Последние таким способом дают волю своим собственным сексуальным фантазиям, в то время как древние художники стремились к реалистичным изображениям — или, по крайней мере, к такой стилизации, которая передает все ключевые особенности реального объекта. Примером этого является как раз вышеупомянутая статуэтка. Двойная спираль не есть изображение материнского лона; она — нечто такое, что выходит за пределы чисто телесного феномена.
Есть, конечно, и другие памятники, которые позволяют трактовать спираль как символ солнечного пути. Двойная спираль на скальных рисунках в шведском Бохуслене (рис. 13){131} явно не является простым орнаментом, а имеет культовое значение. Родственные ей памятники в том же районе{132}свидетельствуют о наличии культа Солнца. Связующим звеном между севером и югом служат наскальные изображения долины Ка-моника в Верхней Италии. Альтгейм и Траутманн обнаружили среди них и лабиринты, в том числе (рис. 14){133} в форме спирали. Эти два исследователя считают, что имеют дело с изображением солнечного пути, поскольку спираль находится на крыше маленькой храмовой постройки, на которой имеются культовые изображения Солнца{134}. Еще одно наскальное изображение на северо-западе Испании демонстрирует среди множества концентрических кругов лабиринт того же типа, что и в Висбю и Тральятелле, однако здесь он дополнен двумя арками ворот (рис. 15). Вновь речь идет не об открытой дороге, а о некоем проходе, как в танце маро у серамских аборигенов. Во всех этих образчиках наскальной живописи мы встречаем одни и те же вариации лабиринта: спираль, двойную спираль, «тип Тральятеллы». Должны ли мы считать эти формы бессмысленными или отождествлять их с движением Солнца по небосводу? Исключают ли статуэтки со спиралями такое толкование? Может быть, богиня — как и любая беременная женщина — носит в себе маленькое солнце?{135} Не рождает ли она вновь и вновь большое Солнце?
Рис. 13. Рисунок двойной спирали из Бохуслена
Рис. 14. Рисунок спирали из Скале-ди-Чимберго
Рис. 15. Рисунок лабиринта из Понтеведры
Таковы вопросы, и мы рискнем на них ответить. Нет необходимости обращаться к абстрактному мышлению древних. В глубине души есть другой, естественный источник, в котором мы находим не что-то единичное, а весь мир. Спираль — это не только лоно человечества, это то первоначало движения, в котором может принять участие каждый. Речь не идет о геометрическом конструировании солнечного пути; этот путь уподобляют той линии, по которой движутся танцоры, чтобы прийти к смерти и преодолеть ее. Солнечный путь и спираль являются «подобием» друг друга — в том смысле, какой вкладывал в это слово Гете. «Событие» становится очевидным в своем подвижном символе, танце маро. Истоки этого движения заключены очень глубоко в человеческой природе. Ведь что человек неосознанно выражает в танце и рисунке? Бесконечность жизни, заключенную в самой смертности, как в зародышевой плазме. Сегодня мы знаем то, чего не предполагали древние художники и танцоры: в самом семени новую жизнь несут в себе элементы в форме спирали.
Возможно, именно здесь мы подходим к самой сути этой тайны, к связи между жизнью и душой, между внешним проявлением и скрытой внутренней сущностью. Здесь мы и остановимся; памятники и дошедшие до нас тексты позволяют лишь строить гипотезы о возможных параллелях. Спирали — на рисунках и в танце — означают продолжение жизни за пределы умирания; то, что является функцией зародышевой плазмы, выступает здесь в качестве смысла.
Это переживаемое в самой глубине души бессмертие является аспектом бытия, действительностью, которая в качестве мифологической идеи запечатлена в рассказах, культовых и художественных изображениях. Лучше всего ее выражает спиральная линия: бесконечность вереницы жизнь — смерть — жизнь. Эта идея не обязательно должна была достичь абсолютной ясности, ей даже не было нужды принимать образ завершенной мифологемы. Ее можно было просто танцевать или рисовать. Но линия и немая мифологическая картинка могли апеллировать к этой изначальной идее даже тогда, когда люди уже давно привыкли формулировать подобные мысли в рамках философии. То безграничное, в бесконечном движении которого появляется индивидуальная сущность, чтобы затем исчезнуть в нем же, философ Анаксимандр называл словом «алейрон»{136}. А позднее один из комментаторов Аристотеля вспоминает об этом благодаря лабиринту и иллюстрирует суть «алейрона» мифологической картинкой{137}.