Смысл отождествления себя с улетающими птицами открывается перед нами в песне хора у Еврипида. Это тот случай, когда в произведении древнегреческого трагика появляется нечто глубинное, относящееся к другой эпохе. Виламовиц считал это отступление от стиля трагических песнопений отражением индивидуальности^{115}. Он видел в нем лирическое высказывание поэта, совершенно не подходящее к контексту драмы. Речь идет о строфе, которую поют в «Ипполите» трезенские женщины; ее внутренний смысл остался для Виламовица столь же непонятным, как и ее связь с предшествующими действиями. Ничто в ней не напоминает индивидуальную лирику. Ситуация, которой касается песня, не является невыносимой для автора (о его жизненной ситуации в тот момент мы вообще ничего не знаем). Она невыносима для хора — заложника женской участи, знающего о планах царицы. Хор знает, что Федра хочет покончить с собой и забрать на тот свет невинного сына царя. Женщины хотели бы «уйти отсюда», как правильно передает Виламовиц настроение песни. Однако то, что кажется великому филологу индивидуальным, романтическим и лирическим, есть как раз отражение вечного и древнего, вновь и вновь появляющегося на поверхности мифа, чьими хранителями, согласно Еврипиду, являются женщины^{116}. Хор хотел бы исчезнуть «в глубоких пещерах» — так начинается песня ήλιβάτοις ύπό κευθμώσι γενοίμαν[10]. Хотя в ней использовано слово, обозначающее похожее на пещеру убежище (κευθμών), Виламовиц считает, что речь идет о «тенях облаков», поскольку следующие строчки указывают на небо[11] — ΐνα με πτεροΰσσαν öpvtv άγέληισι ποταναΐς θεός ένθείη[12].

Женщины хотели бы принять образ птиц и присоединиться к их веренице. Как это может произойти «в глубоких пещерах»? Ви-ламовиц не понял смысловую связь и переиначил первую строчку вместо того, чтобы принять то, что сказано предельно ясно: путь ведет через пещеру, могилу, подземный мир — в новую жизнь. Добавив словечко «где», мы получим следующее продолжение песни:

Желанный путь ведет через подземные пещеры в вышину, через смерть — к лучшей жизни. Пещера и образ птицы связаны по смыслу — так же, как лабиринт и журавли. Эту связь наглядно демонстрирует миф о Дедале, строителе и пленнике Лабиринта, знавшем два выхода из своего смертоносного детища: нить и полет. Во времена рациональной мифологии выглядело вполне естественным, что великий изобретатель (μηχανοποιός) может соорудить устройство, позволяющее ему летать подобно птице. Духу этого позднего сочинения, возникшего в «эпоху смерти» идеи лабиринта, соответствует классическая история о глупом Икаре, сыне Дедала. Однако сохранилось более старое сказание, которое связывает Дедала и птицу родственными узами. То ли сестру^{117}, то ли племянника^{118} мастера звали Пердик — «куропатка». Согласно мифу, Дедал из зависти сбросил Пердика, который также мог стать великим изобретателем, с афинского Акрополя, — «научил летать» тем способом, который был принят в культовой сфере^{119}.

Уже в исторические времена у храма Аполлона Левкадского — во владениях Ивария, отца Пенелопы — с Левкадской скалы сбросили преступника. Это стало заменой добровольного прыжка одного из жрецов. Только так можно объяснить, что падение пытались смягчить с помощью прикрепленных к человеку крыльев (или перьев) и привязанных птиц, а внизу, на море, его ждали лодки, чтобы подобрать упавшего. Вспомним о том, что после спасения Дедал посвятил в Куме свои крылья Аполлону. Ритуальный прыжок с Левкадской скалы может считаться примером «культового полета». Позднее к этому ритуалу прибегали в апотропеических или очистительных целях, и ему придавался тот же смысл, что и в песне хора у Еврипида: через смерть — к жизни. Прыжок Сапфо с Левкадской скалы изображен в апсиде Подземной базилики у ворот Порта-Маджоре в Риме и, очевидно, имеет там тот же смысл^{120}. Аналогичный ритуал этрусских пловцов появляется еще раньше в изображении на стене «Гробницы охоты и рыбалки» в Тарквинии^{121}: внизу — море с дельфинами, наверху — множество птиц в воздухе. Смысловая связь между ними все та же, что и в танце геранос.