Идеи просто так не возникают. Для их появления необходима подготовленная почва или хотя бы какая-никакая причина. К примеру, толчком к возникновению идеи о постройке вертолета послужил удивительный полет стрекозы. Вернее, наблюдение за полетом этого насекомого. Ведь стрекоза управляет своими двумя парами крыльев не синхронно, а раздельно. Каждое из четырех крыльев стрекозы имеет свой собственный набор мышц, независимых от остальных, что позволяет ей менять направление и скорость полета гораздо быстрее, чем большинству насекомых. Поэтому она (как и вертолет) может неожиданно зависать в воздухе, мгновенно менять свое положение и траекторию полета, вертикально взлетать или столь же вертикально опускаться.
И сам Николай тоже не сразу стал гримером, для этого возникли основательные причины, подтолкнувшие его к этой профессии. А со временем он научился менять внешность человека при помощи грима как никто другой. В этом деле он прослыл едва ли не волшебником, что подтвердил случай, когда он загримировал себя под Мулярчика. Его никто не узнал, а, напротив, принимали за Афанасия Петровича, по крайней мере какое-то время, не столь уж и малое. И появилась идея: а почему бы таковым умением не воспользоваться себе во благо?
Идея стала зреть, и вскоре выкристаллизовался определенный план, в котором без помощника, вернее, помощницы было не обойтись.
План заключался в следующем.
Эльвира знакомится в магазине, на улице или, что предпочтительнее, в ресторане с богатым чинушей или работником торговли на хлебной должности (а она таковых давно уже научилась распознавать с первого взгляда), входит к нему в доверие, начинает с ним встречаться. Затем узнает распорядок его дня и, улучшив момент или нарочно его подстроив, снимает слепок с ключей от его дома. Несколько раз — на улице, в ресторане или ином месте — она должна будет показать своего «избранника» Николаю, чтобы тот смог хорошо запомнить его лицо, фигуру и одежду и хотя бы раз услышать его голос. В день, когда в доме или в квартире мужчины, клюнувшего на приманку в виде Эльвиры, никого не окажется, Николай загримируется под него и с изготовленными по слепку ключами проникнет в его квартиру. Поскольку в квартире этого избранника Эльвира уже появлялась (лучше, чтобы не один раз), то она знает, где хранятся ценности и деньги. Если не знает, то, по крайней мере, сможет предположить, где они могут находиться. Николай по ее наводке находит ценности и деньги и благополучно покидает дом или квартиру жертвы с ее добром. Причем не нужно будет даже соблюдать какой-то конспирации и ни к чему осторожничать и прятаться, ведь он находится в облике хозяина дома. И то, что он входит или выходит из собственной квартиры, находится в подъезде, где расположено его жилье, или возле дома, где он проживает, никаких вопросов ни у кого не вызовет. Конкретно же его, Николая Полыхаева, никто не видел и распознать никогда не сумеет. А то, что хозяина квартиры или дома одновременно видели в двух местах — на работе, службе, партсобрании, совещании в тресте или министерстве и в то же время входящего и выходящего из дома, — создаст для следствия только разного рода неясности и путаницу, что тоже неплохо.
О своем плане Коля Полыхаев рассказал Эльвире в один из вечеров, которые они коротали вдвоем в комнате коммуналки. План казался Полыхаеву вполне продуманным, и он надеялся, что Эльвира примет его без возражений. Ведь они во многом были похожи. Эльвира ничуть не удивилась его предложению, немного подумала и поинтересовалась:
— Мне придется с ними спать?
— С кем? — не понял вопроса Николай.
— Кого мне придется охмурять, — внимательно посмотрела на Полыхаева Эльвира.
— Это уж как получится, — подумав, ответил Коля. И добавил: — Но если можно будет без этого обойтись, то лучше обойтись…
Эльвира еще какое-то время смотрела на Полыхаева, после чего медленно произнесла:
— Ну хорошо. Твой план принимается…
Последние деньги были потрачены на приобретение воска, клея, ваты, кистей, красок, румян и пудры, косметических губок, специальных шпателей, прессованной бумаги для изготовления растушевок и прочего гримерного инвентаря.
Первым, на ком Николай решил испробовать чары Эльвиры, был тот самый щекастый гражданин, что купил у него на базаре трофейные часы, а у интеллигентного вида женщины — почти новое твидовое пальто ее умершего мужа. Уж больно сильно не понравился этот толстяк Николаю. К тому же не вызывало никакого сомнения, что у этого толстомордого водятся деньги.
Свести Эльвиру и щекастого Коля Полыхаев решил следующим образом. Поскольку Николай знал, где толстощекий проживает, он решил встречу Эльвиры с ним подстроить. В один из вечеров, за час до того времени, когда добропорядочные граждане возвращаются со службы или работы домой, Николай с Эльвирой подъехали к дому щекастого на улице Карла Маркса. Для Эльвиры Полыхаев выбрал укромное местечко, где можно было стоять никем не замеченной и дожидаться своего часа, а говоря театральным языком — премьерного выхода. Сам же он стал прохаживаться возле дома, то и дело поглядывая в сторону трамвайной остановки, откуда тот должен появиться. Однако толстяк приехал отнюдь не на трамвае: его прямо к дому привезла сверкающая черным лаком «Эмка». Это Николаю Полыхаеву еще повезло, что он вовремя углядел, что подъехавшая «Эмка» высаживает пассажира, оказавшегося тем самым щекастым. Безработный гример метнулся во двор и кивнул прятавшейся за деревьями Эльвире, дескать, будь наготове. Девушка, увидев подходящего к подъезду дома мужчину, вышла из своего укрытия и быстро пошла в его сторону. Буквально за два шага до щекастого она споткнулась — подвернулся каблук, — и, если бы щекастый не поддержал ее, Эльвира непременно хлопнулась бы на щербатый асфальт. А что тут сделаешь: все должно было выглядеть по-настоящему.
— Опа! — Уже в падении щекастый мужчина схватил Эльвиру за талию и тем самым поддержал ее, не дав упасть.
— Благодарю вас, — тепло и признательно посмотрела в глаза щекастого Эльвира и добавила с явным восхищением: — Какой вы, однако, сильный и ловкий!
Мужчина расплылся в благодушной улыбке и, продолжая придерживать Эльвиру за талию, самодовольно и полушутливо промолвил:
— Это одна из моих скрытых способностей. Причем не самых главных. — После чего от него поступило — на это и был расчет — следующее предложение: — Давайте пройдемте ко мне. Там посмотрим, может, удастся починить ваш каблук. Кстати, хочу вам сказать, что с сапожным молотком я буквально на «ты». Вы будете смеяться, но до четырнадцати лет я хотел стать сапожным мастером. Сделаю все возможное, чтобы ваш каблук никогда не сломался!
Эльвира лишь сдержанно улыбнулась:
— Очень самоуверенное утверждение.
— Не верите? Я с собой всегда даже сапожный молоток таскаю… ну и гвозди сапожные, вот в этом самом портфеле, — приподнял он новенький кожаный черный портфель, что держал в правой руке. — Если у какой-нибудь хорошенькой девушки вдруг отваливается каблук, так я немедленно занимаюсь починкой ее туфель. Вы мне не верите? — округлил он удивленные глаза. — Хотите взглянуть? — потянулся он к замку на портфеле.
— Не нужно, я вам верю.
Николай ощутил укол ревности — толстяк определенно нравился Эльвире, что было видно по ее сияющим глазам.
— Так вы подниметесь ко мне?
Ответ толстощекий получил не сразу.
— Даже не знаю, что вам ответить, — вскинула на щекастого мужчину взор Эльвира. — А не подумает чего-нибудь нехорошего ваша жена? Мне бы очень не хотелось послужить яблоком раздора между вами.
— Моя супруга в отъезде, — незамедлительно последовал четкий и недвусмысленный ответ. — И чем-чем, а яблоком раздора вы никак не послужите.
Эльвира снова с любопытством посмотрела на жизнерадостного толстяка, пожала плечами и вошла в галантно распахнутую им дверь подъезда.
Так завязалось знакомство…
Николай не стал дожидаться, когда Эльвира вернется, полагая, что щекастый непременно угостит свою новую знакомую чаем, а может, и каким-нибудь марочным вином, и отправился к себе в коммуналку.
Эльвира задержалась надолго, уже был глубокий вечер, когда она наконец постучала в его тесную комнатушку. Девушка была заметно навеселе, дело дошло до вина, а может быть, и до чего-то более серьезного. Ее красивые раскосые глаза лучились бесовскими искрами.
— И как все прошло? — стараясь выглядеть равнодушным, поинтересовался Николай.
— Как ты его называешь? Толстощекий? А он милый дядечка, очень даже смешной, уговаривал меня остаться, — сообщила она Николаю, снимая верхнюю одежду.
— А ты что? — покосился Полыхаев на Эльвиру.
— А ты что, не видишь, что ли? — Она посмотрела на Николая как на маленького. — Я вспомнила про твои слова, что по возможности лучше не спать… так сказать, с клиентом. По крайней мере, в первый день знакомства. Это было бы, как говаривали в старину, моветоном. Или как сказали бы сегодня, я совершила бы поступок, который не принят в хорошем обществе.
— У него действительно есть деньги? Я не ошибся?
— Не ошибся, дорогой, ты никогда у меня не ошибаешься, — улыбнулась Эльвира, легонько тронув его щеку длинными ухоженными пальцами. — У нашего клиента действительно водятся деньги. Я даже думаю, что очень большие. Во всяком случае, у меня в этом нет никаких сомнений.
— Разъясни.
Пожав плечами, она продолжила:
— Об этом все говорит… Одного взгляда достаточно, чтобы понять это. О том, что он богат, говорит обстановка в его квартире. Повсюду хрусталь, фарфор. Статуэтки, вазы. Мебель вся трофейная, немецкая и австрийская.
— Как определила? — поинтересовался Николай.
— Я плохо разбираюсь во всех этих гербах, но он мне сам показал на кресле и секретере двуглавого черного орла. Разъяснил, что это императорский австрийский герб. В правой лапе орел сжимал меч, а в левой — державу. Сказал, что в Вене служит его закадычный друг, который и отправил ему всю эту мебель. Обмолвился, что заплатил за нее немало хрустов, но мебель антикварная, и она стоит этих немалых денег.
— Чем он тебя угощал, не расскажешь? Ведь вы же не примерными пионерами сидели.
— На стол выставил очень хорошее вино. Цена у него такая, что простой работяга год на такое вино откладывать будет. И это еще при том, что не будет ни есть, ни пить. Даже если деньги у него появятся, так он все равно его не купит, потому что негде!
— А еще икорка, балычок… — понимающе произнес Коля Полыхаев. — А что было за вино-то?
— Португальское. Красный «Порто», — ответила Эльвира со знанием дела. — Год назад в коммерческих магазинах, да и то не в каждом, оно стоило около четырех тысяч рублей…
— Хорошая такая цена, — заключил Николай.
— Не то слово! — хмыкнула Эльвира. — А деньги, — резко перешла она на более всего интересующую Николая тему, — он хранит, по всей вероятности, в спальне. В бельевом шкафу. Обычно богатеи все так поступают… Ювелирка, скорее всего, лежит в одном из ящиков комода. Старинный такой комод из красного дерева. В зале стоит. Сейчас это считается как антиквариат. И еще вот…
Эльвира положила перед Николаем два куска детского пластилина со слепками ключей.
— Как ты это все успела? — удивился Николай.
Она пожала плечами:
— Да вот так. Это было не так уж и сложно.
— Ты чудо!
— Это так. Но не все об этом знают.
После этих слов Коля Полыхаев приобнял Эльвиру и повел к кровати. Девушка охотно последовала с ним. В течение последующих десяти минут ближайшие соседи Николая слышали ритмичный скрип кроватных пружин, закончившийся сначала приглушенным сладостным вскриком Эльвиры, а затем и тонким, почти детским стоном Николая. Блаженно потягиваясь и засыпая, он произнес:
— Думаю, тебе не придется с ним спать.
После чего повернулся на бок и вскоре уснул.
Судьба Эльвиру Рустамовну Бариеву совсем не баловала. Родилась она в голодном 1922 году, но через два месяца едва не умерла, поскольку у матери от голодухи пропало молоко и кормить малышку стало нечем. Не окажи бабушка Софья Григорьевна помощи (приходилось время от времени распродавать на базаре фамильные ценности, каковых было совсем немного), ей бы не выжить.
Софья Григорьевна принадлежала к старому русскому дворянскому роду, первое упоминание о котором в древних летописях относится к началу шестнадцатого века. Девичья фамилия Софьи Григорьевны была Сенявина, и приходилась она правнучкой прославленному капитан-командору Григорию Алексеевичу Сенявину, а также внучкой влиятельнейшему некогда сенатору и члену Государственного совета Льву Григорьевичу.
Отец Эльвиры, поэт Рустам Бариев, незадолго до рождения дочери был отправлен агитационно-пропагандистским отделом городского комитета РКП(б) на учебу в Москву в Коммунистический университет трудящихся Востока. Денег, что студент Бариев присылал семье, едва хватало на молоко и хлеб. Сам он тоже не жировал — проживал в складчину с земляком, переводчиком и поэтом Ваки Нуджми, что позволяло избегать ненужных расходов.
Вернувшись в Казань, оба поэта вошли в штат журнала «Светлый путь» (ежемесячный орган Наркомпроса республики). Рустам Бариев, как выпускник Коммунистического университета трудящихся Востока, сразу получил должность ответственного секретаря.
Жизнь текла своим чередом — Эльвира пошла в школу, где училась на «отлично»; Рустам Бариев стал известным и влиятельным журналистом; мать преподавала в школе — до тех самых пор, когда вдруг в 1933 году в их квартиру поздним вечером не постучали трое неулыбчивых граждан в штатском. Представившись и показав документы на обыск, они без долгих разговоров перевернули квартиру вверх дном. Ничего противозаконного обнаружить им не удалось, что не помешало забрать Рустама Бариева с собой.
Доставив его на «Черное озеро» (так горожане называли здание НКВД республики), поместили в одиночную камеру как особо опасного преступника. В соседней камере уже полтора месяца пребывал Ваки Нуджми, месяцем ранее арестованный после проведения обыска. Как потом выяснилось (после нескольких круглосуточных допросов, изматывающих как телесные, так и душевные силы), он назвал среди прочих и фамилию Рустама Бариева. Обвинение строилось на том, будто бы Ваки Нуджми с несколькими представителями татарской интеллигенции — таковых набралось около трех десятков, в том числе и Бариев — принимали участие в контрреволюционной организации, ставившей своей целью «подготовку вооруженного восстания с целью свержения советской власти и образования буржуазно-демократической республики».
Летом тридцать третьего года в Казани состоялся показательный судебный процесс, по которому Ваки Нуджми получил десять лет, а Рустаму Бариеву дали восемь с поражением в правах еще на пять лет. Его супругу отправили в лагерь на пять лет. Эльвиру, которой в тридцать третьем исполнилось всего одиннадцать лет, сначала поместили в детский приемник-распределитель, а через две недели отправили в детский дом в Елабуге — городском поселении численностью в двенадцать тысяч человек.
Что такое детский дом — объяснять нет необходимости. Это одинаковая для всех воспитанников одежда, скудное и однообразное питание, строгость воспитателей, граничащая с грубостью, и жестокость сверстников по отношению к детям репрессированных родителей. Все это Эльвира познала в полной мере на себе на протяжении нескольких лет учебы, однако из стен интерната вышла совсем другой, абсолютно не похожей на девочку из благополучной семьи, — закаленной и знающей, чего она хочет. Теперь вместо души у нее был железный стержень, и вместе с тем она сумела сохранить то, что дается женщинам от природы: обаяние и особый шарм, на что и обращает внимание каждый мужчина.
Эльвира Бариева, распознав в себе эту пленительность, пользовалась теперь ею как оружием. Гены, как носитель наследственной информации, во многом определяют как внешность человека, так и его характер, психические особенности организма и вообще суть человека, его судьбу. Можно, конечно, подпортить полученный генный комплекс, если поместить человека в неблагоприятную окружающую среду, как это произошло с Эльвирой Бариевой, но вот полностью лишить человека наследственного информационного кода невозможно…
Первым мужчиной Эльвиры стал второй секретарь Елабужского городского комитета ВЛКСМ Эраст Сапронов. Он был старше ее на одиннадцать лет, давно и благополучно женат, имел двух дочерей-погодок, но влюбился в нее как мальчишка. Они встречались едва ли не каждый день. Серьезные отношения можно некоторое время скрывать от супруги, но вот от всевидящих глаз общественности практически невозможно.
О неформальных отношениях товарища Сапронова с молодой комсомолкой донесли первому секретарю, который провел серьезный разговор со своим подчиненным. Сапронов обещал больше не встречаться с девушкой, однако его хватило только на неделю, на восьмой день он пришел с покаянной головой к Эльвире и слезно пообещал никогда с ней не расставаться.
Вскоре жена Эраста узнала, где ее муж пропадает большую часть времени, и устроила ему грандиозный скандал. Не услышав от него обещания, что он наконец оставит свою любовницу, она пожаловалась на мужа в партийную организацию, в которой состоял Эраст Сапронов. Последствия вышли самыми серьезными — его исключили из партии и сняли с должности второго секретаря городского комитета ВЛКСМ. Это был крах карьеры!
Отношения с женой разладились окончательно, возвращаться домой Сапронов не пожелал — ушел на овощебазу, где его нередко видели в синем перепачканном халате. Иногда, не стесняясь прежнего своего высокого положения, он вместе с грузчиками разгружал из вагонов тяжелые тюки с овощами.
Эльвира вскоре сошлась с Азаматом Багаутдиновым, занимавшим должность заведующего финансовым отделом Казанского горисполкома. Тот увез ее в Казань. Чиновник снял для девушки роскошную квартиру в центре города, водил по лучшим ресторанам и делал дорогие подарки. Так она впервые ступила на путь любовницы-содержанки.
Потом было еще несколько любовников побогаче и повыше рангом, которых отыскивала и выбирала уже сама Эльвира. Находились и поводы для знакомства, самым верным из которых была «нечаянная» встреча: то в гололед она поскользнется перед самым носом выбранного клиента и тот ее галантно поддержит, а то вдруг на выходе из коммерческого магазина едва не столкнется нос к носу с богатым ответственным работником, после чего завяжется желаемое знакомство с продолжением; иной раз в кабинку ресторана заглянет к состоятельному чиновнику будто бы по ошибке, после чего обычно следует приглашение за столик.
Словом, у Эльвиры Бариевой был полный достаток. Конечно, не все в ее жизни проходило гладко, происходили и шероховатости: иной раз ее оставляли (даже красивые женщины надоедают мужчинам); случалось, что бросала она. Потом нежданно на ее жизненном пути повстречался Николай, к которому вдруг неожиданно для себя самой она стала испытывать глубокие чувства. Возможно, что это и называется любовью. Кто знает…
Со слепками ключей в мастерские лучше все-таки не соваться. Редко кто-либо из мастеров возьмется за изготовление столь сомнительного заказа. Любой из них прекрасно осознает, с какой целью производится ключ (если не предстоящей квартирной кражи, тогда для чего?). Таких заказов обычно бывает немного, а потому человек, предложивший изготовление ключа, всегда запоминается. К тому же ключных дел мастер может сообщить в надлежащие органы о таком подозрительном заказе. В день получения заказа он или Эльвира получили бы вместо ключей наручники на свои запястья. Тогда всему делу — крышка! А еще и навешают на них все нераскрытые квартирные кражи. Поэтому Николай Полыхаев потопал в родной ТЮЗ, где работал по слесарной части глухонемой мастер Сазоныч. Починить и изготовить он мог все что угодно. Мастеровитые руки Сазоныча частично компенсировали его врожденный недуг. Ему-то и отнес слепки Николай. Сазоныч по-деловому воспринял заказ, кивнул и показал на пальцах, чтобы приходил через день, в настоящий час работы невпроворот! Когда Николай вернулся за заказом, то глухонемой мастер выдал ему два новеньких ключа и клочок бумаги, на котором корявым почерком первоклассника было нацарапано: «Делай ище слепок торца ключа штобы знать талщину». Когда Сазоныч передавал Николаю записку, в его глазах бегали смешливые искорки.
Отставной гример прочитал записку и положил ее в карман; в знак благодарности кивнул и дал глухонемому причитающееся вознаграждение. Тот принял и показал большой палец, давая понять, что сделка состоялась и что он будет рад следующему его появлению.
Несколько дней Эльвира и Николай поочередно следили за квартирой щекастого деляги. Жена у него — а звали щекастого Борисом Васильевичем Ромашовым (по крайней мере, так он представился Эльвире) — продолжала пребывать в отъезде, и лучшее время, чтобы наведаться в его квартиру, было послеобеденное — где-то с двух до четырех часов дня.
В воскресенье Эльвира снова встречалась с Ромашовым. Они пообедали в ресторане, а потом пошли в парк Горького и посмотрели в новом летнем кинотеатре, построенном пленными немцами, кинофильм «Подвиг разведчика» с Павлом Кадочниковым в главной роли. Фильм обоим понравился. Они даже испытали гордость за таких героев, как майор Алексей Федотов (его как раз играл Кадочников), которые самоотверженно, находясь в стане врагов, помогали фронту приблизить долгожданную победу над фашистскими захватчиками. Приглашение Бориса Васильевича зайти к нему в гости Эльвира мягко отвергла, многозначительно пообещав:
— В следующий раз — обязательно.
Сказав это, Эльвира положила свои длинные хрупкие пальчики на его широкую пухлую ладонь. Что должно было означать примерно следующее: сегодня по неким женским причинам я не могу, но на днях мы непременно с тобой увидимся, и тогда будет все, о чем мы так оба мечтаем…
Понедельник, как известно, день тяжелый, а потому предстоящее ограбление Ромашова решили перенести на вторник. Следовало еще раз все обдумать, подготовиться психологически — все-таки на преступление они идут впервые, и как оно сложится — было неведомо. Возможно, что обоим не хотелось преступать закон и они попросту оттягивали время. Вот только не желали признаваться в этом друг другу.
Во вторник Николай, прихватив с собой хозяйственную сумку, пошел на дело. Волнения как такового он не ощущал, а вот азарт присутствовал. Настроение было совершенно иное, нежели в понедельник. Предстоящее дело виделось новой страницей в его жизни, которая должна принести немало интересных приключений, вместе с которыми обязательно прибудет и достаток. А потом, какое дело без куража!
Все утро и середину дня Николай гримировался, глядя на портрет Ромашова. Нарисовал он его еще вечером в воскресенье. Запомнил его хорошо еще с того самого дня, когда тот купил у него часы. Еще раз хорошо разглядел его выходящим из «Эмки», старался обращать внимание на особенности его лица, на походку. Когда вернулся в свою комнату, даже сделал несколько набросков, чтобы не упустить деталей. И вот утром нарисовал Ромашова в фас и профиль, после чего показал рисунки Эльвире.
— Похож? — поинтересовался он.
Эльвира взглянула на рисунки Николая и воскликнула:
— Еще как! — Она перевела восхищенный взгляд на Полыхаева. — А ты, оказывается, очень здорово рисуешь.
— Точно похож? — переспросил Николай.
— Как вылитый, — последовал твердый ответ.
— Это хорошо, — в задумчивости произнес Коля Полыхаев. — Надо будет купить фотографический аппарат.
— А это еще зачем? — непонимающе спросила Эльвира.
— Чтобы фотографировать твоих клиентов, — произнес Полыхаев и добавил: — Объектив фотоаппарата точнее отражает внешность человека, нежели рисунок. И мне будет легче гримироваться…
— Так мы что… этим… будем постоянно, что ли, заниматься? — не сразу последовал вопрос Эльвиры.
— Мы пока этим делом еще не занимались, а только хотим попробовать… А если все пойдет как нужно, то будем заниматься им, пока не станем богатыми, — не шибко раздумывая, произнес Николай Полыхаев. — Риска ведь почти никакого. Заходим в пустые квартиры, уносим все драгоценности и готовимся к следующему делу. А потом, ведь все свое богатство они наживали незаконно и вряд ли станут писать заявление в милицию.
Эльвира нахмурилась:
— А богатство в твоем представлении — это что?
Николай серьезно посмотрел на подругу, а с некоторых пор подельницу, и терпеливо пояснил:
— Я думал уже об этом, могу сказать тебе вот что… Это то, чтобы ни в чем себе не отказывать, наслаждаться жизнью, не работать за копейки на какой-нибудь нудной и неинтересной работе. А лучше вообще не работать! Ездить на курорты, отлично питаться и покупать красивые вещи. Не думать о завтрашнем дне и знать, что все последующие дни будут более прекрасные, чем те, в которых ты находишься. Жить, ни о чем не заботясь. Понятно объяснил?
— Ты обрисовал очень яркую картину, о такой жизни мечтают многие люди, и сколько это, по-твоему, будет значить в деньгах? — поинтересовалась Эльвира.
Полыхаев думал довольно долго. Наконец повернулся к Эльвире и произнес:
— Мечтают многие, соглашусь! Вот только единицы из них отваживаются поменять свою жизнь и что-то сделать для того, чтобы жить им стало легче и интереснее. А мы вот отважимся… А если говорить о деньгах? Трудный вопрос. Мы пока еще сами не знаем этой суммы. Вот выполним пару раз свои задумки, подержим в руках настоящие деньги — и тогда будем уже иметь какое-то представление. Но могу сказать одно… Много!
До дома щекастого Николай добрался без каких-либо задержек. Когда подходил к подъезду, из него вышла женщина годов сорока и удивленно произнесла:
— Что-то вы сегодня рано, Борис Васильевич.
Николай кашлянул и показал на горло.
— Приболели? — участливо поинтересовалась женщина.
Коля кивнул.
— Ну, выздоравливайте.
— Спасибо, — прохрипел Полыхаев и вошел в подъезд. Он не чувствовал ни страха, ни даже малейшего волнения. Удивляясь собственному спокойствию (как будто бы в магазин за хлебом вышел), он вошел в подъезд (очевидно, он сильно вжился в образ Ромашова, что удается одаренным актерам). Выждав несколько секунд, поднялся до второго этажа и подошел к квартире номер шесть. И правда: чего бояться товарищу Ромашову, открывающему дверь в свою квартиру?
Николай сунул ключ в замочную скважину обычного сувальдного замка и провернул два раза. Замок — это было хорошо слышно — открылся. Однако входная дверь была закрыта на два замка. Полыхаев достал второй ключ и попытался сунуть его в замочную скважину верхнего, английского замка. Однако ключ не вошел даже на миллиметр. Он оказался слишком толстым и не пролезал в замочную скважину! Николай, разом вспотев, попробовал еще и еще — ключ отказывался пролезать в скважину замка, хоть ты тресни! Полыхаеву припомнились слова глухонемого Сазоныча о том, что необходимо еще замерить толщину ключа, чертыхнулся про себя, резко повернулся от двери и стал спускаться по выщербленным ступеням. Когда вышел из подъезда, то едва не столкнулся с белобрысым пацаненком лет восьми.
— Здравствуйте. — Пацаненок оказался вежливым и хорошо воспитанным не по годам.
— Здравствуй, — добродушно отозвался Николай и тотчас спохватился, что, здороваясь, даже не постарался как-то изменить свой голос. Мальчишка несколько удивленно посмотрел на Полыхаева (в гриме щекастого мужчины по фамилии Ромашов) и потопал дальше. А Николай направился к трамвайной остановке.
Бравада испарилась, азарта не было и в помине, и теперь Коля Полыхаев шел, озираясь по сторонам, и сильно опасался того, не увязался ли кто следом.
Завернув в пустой двор, он спустился в подвал дома и снял грим. Аккуратно, ведь он, по крайней мере, еще раз должен был им воспользоваться, положил его в сумку, а потом зашагал к дому, до которого было совсем недалеко. Тяжелым шагом прошел в свою комнатку и уныло посмотрел на Эльвиру, поднявшуюся к нему навстречу.
— Ну и как? — взволнованно спросила девушка.
— Вот никак! — глухо ответил Полыхаев и устало присел на кровать. — Ключ не подошел.
— Как не подошел? — удивленно уставилась на него Эльвира взором прилежной школьницы-отличницы, только что услышавшей, что за правильный ответ она получила отметку.
— Вот так: один ключ подошел, а другой — нет. Слишком толстый оказался. Стачивать его нужно…
С этими словами Николай вытащил из-под кровати чемоданчик с инструментом, достал из него напильник и наждачную бумагу и стал стачивать ключ, уменьшая его толщину. Занимался ключом долго, до самого вечера. Когда посчитал, что сточил до нужного размера, убрал инструмент обратно в чемоданчик, вымыл руки и лег спать со словами:
— Завтра пойду снова.
Эльвира, прилегшая рядом, промолчала. Неудача с ключом английского замка заставила ее крепко задуматься. Произошедшую неудачу она восприняла как скверную примету. Может, пока не поздно, оставить задуманный Колей план и никогда к нему не возвращаться? — размышляла Эльвира. И не знак ли это того, что задуманное ими — ошибка и большая глупость, которая может дорого им обойтись. Провидение предупреждает, что не следует идти дальше. Одно дело — принимать подарки от состоятельных мужчин и находиться у них на содержании, одаривая их за это ласками и наигранной страстью. И совсем другое — принимать участие в квартирных кражах. Ведь она, Эльвира Бариева, не кто иная, как соучастница преступления. И случись что — получит почти такой же срок, как и Колька Полыхаев. А стоит оно того? Чтобы за хлеб, пусть и с маслом, садиться в тюрьму? Впрочем, все будет зависеть от того, какую добычу принесет завтра Коля…
С утра следующего дня Николая не оставлял противный мандраж: а вдруг ключ снова не подойдет? И ежели такое случится, то уж не бросить ли их затею ко псам собачьим?
Преображался Николай в Бориса Васильевича Ромашова медленно, словно оттягивал время. Наконец, выждав, когда в коридоре коммуналки никого не будет, вышел из дома, прихватив хозяйственную сумку. Внешне выглядело обыкновенно: ну, пошел гражданин в магазин, и что с того?
Все время, пока Николай добирался до дома Ромашова, он ни о чем не думал. Как будто это был не он, а кто-то другой, ему незнакомый, за кем он наблюдал со стороны. У артистов такой прием называется «входить в образ». И кажется, у него это получалось.
У дома и в самом подъезде Николай никого не встретил. Уверенно поднялся на второй этаж, открыл нижний обычный замок и какое-то время стоял с ключом от английского замка, не решаясь сунуть его в замочную скважину. Если бы кто-нибудь из соседей вышел в это время на лестничную площадку, то увидел бы Ромашова, замершего в непонятном раздумье у своей двери, чего с настоящим Борисом Васильевичем практически никогда не случалось. Ромашов был уверенным — если не сказать самонадеянным — в себе человеком, не склонным к долгим размышлениям и нерешительности…
Наконец, взяв себя в руки и немного успокоившись, Николай стал медленно — зубчик за зубчиком — вставлять ключ в замочную прорезь. Ключ вошел спокойно, как родной, и Полыхаев мягко повернул его два раза. Затем, потянув дверь на себя, он открыл ее, вошел в квартиру и аккуратно прикрыл дверь. «Вот видишь, как просто. А ты чего-то переживал! В какой-то момент даже размышлял о том, чтобы отказаться от этой идеи с кражами, — подумал Николай. — Какая глупость!»
Как и предполагал Николай, квартира мордатого была большой и светлой. Замечательная, в общем, квартира, каждому бы такую! Большой зал площадью около тридцати квадратных метров, с красивой добротной мебелью, изготовленной опять-таки до исторического материализма. Спальня метров двадцати, с коврами на полу и стенах; такая же большая кухня-столовая и трехметровые — да нет, поболее будет — потолки. Сюда почти не доносился уличный шум — в царские времена дома строили со стенами толщиной без малого в два локтя. Квартирка, с которой была вынуждена съехать Эльвира, в сравнении с этой выглядела стоптанными башмаками кожевенно-обувного комбината «Спартак» рядом с румынскими кожаными «оксфордами» на шнуровке и мягкой толстой подошве. Николай, вспомнив слова Эльвиры, что деньги щекастый ворюга (как мысленно окрестил его Полыхаев), скорее всего, хранит в бельевом шкафу, первым делом направился в спальню. Открыл шкаф, стал шариться в постельном белье. Как и предполагала умница Эльвира, в постельном белье, в одной из наволочек, он нашел пачки денег, перевязанные тонкими резинками. Навскидку было тысяч двадцать.
«Что-то маловато для такого деляги», — подумал Николай и продолжил поиски. И они увенчались успехом. В дальнем углу шкафа за стопками чистых простыней и пододеяльников стояла обычная картонная коробка из-под обуви. Полыхаев достал ее, а когда открыл — буквально разинул рот от удивления: коробка была доверху наполнена денежными знаками крупного достоинства. Столько денег — да что там «столько», и десятой части от «столько» — Коля Полыхаев никогда не видел. Машинально сунув коробку в хозяйственную сумку, как головку сыра или буханку хлеба, Николай Полыхаев выпрямился и огляделся, высматривая, где бы еще могло храниться что-либо ценное. Затем подошел к трюмо, открыл ящик внизу зеркала и увидел пару золотых сережек и женский золотой же перстенек с симпатичным и явно дорогим камушком. Сунув украшения в карман, вышел из спальни в зал и подошел к комоду. По предположению Эльвиры, в одном из его ящиков должны были лежать ювелирные украшения. Поскольку складывать деньги в коробку из-под обуви хорошо, а вкладывать деньги в ювелирные украшения — еще лучше.
Николай пооткрывал все (кроме одного) ящики комода — ничего путного в них, кроме массивного серебряного портсигара, он не нашел. А вот левый верхний ящик не открывался — был заперт на ключ. Как ни старался Полыхаев отыскать этот ключ, ничего у него не вышло, только время потерял. Тогда он вернулся в прихожую. Там, в обувном шкафчике без дверцы, он видел ящик, в котором наверняка хранились нужные для дома инструменты. Стамеска, напильник или отвертка там наверняка должны находиться. Николай наклонился, достал ящик, но ни напильника, ни стамески в нем не обнаружил. А вот большая плоская отвертка с деревянной ручкой имелась. Полыхаев взял ее и вернулся в зал. Поставив хозяйственную сумку у ног, он засунул конец отвертки между столешницей комода и ящиком и с силой надавил. После чего дернул за ручку ящика. Он выдвинулся, может, на полсантиметра, но не открылся — очевидно, просто согнулся язычок замка. Тогда Николай повторил операцию, дернул посильнее, и ящик открылся! Усилия оказались не напрасны: в ящике находилась инкрустированная серебром шкатулка (наверняка старинная) размером с два детских пенала и значительно выше. Когда Николай открыл ее, то увидел, что шкатулка наполнена кольцами, серьгами, подвесками, кулонами, браслетами, цепочками и прочими ювелирными украшениями, причем исключительно из золота. Стоимость всего находящегося в шкатулке была весьма внушительной, что еще более повысило настроение Полыхаева. Шкатулку Николай тоже сунул в хозяйственную сумку. Еще в ящике находилось с десяток часов, и среди них — его швейцарские часы компании Zenith. Часы он взял все и также сунул в сумку. После чего, посчитав свою миссию выполненной, покинул квартиру Ромашова. По пути ему никто не встретился, ведь до окончания рабочего дня оставалось еще несколько часов.
Когда он вернулся в свою коммуналку, где его с нетерпением ожидала Эльвира, с него можно было писать портрет Триумфатора. Осанка, взгляд, движения, внутреннее состояние, которое близкими людьми всегда чувствуется, — все в нем кричало о том, что в комнату вошел Победитель. Поставив хозяйственную сумку на стол, он опрокинул ее, и из нее высыпались деньги и украшения. Осмотрев все драгоценные украшения, что были в шкатулке (и кое-что примерив на себя), Эльвира принялась считать деньги. Всего их оказалось семьдесят восемь тысяч. Эта сумма равнялась средней заработной плате в Советском Союзе 1948-го за одиннадцать лет. Ведь совсем недавно газеты писали, что советский человек зарабатывает в среднем семь тысяч в год. И что заработок в самых различных отраслях промышленности будет неуклонно повышаться.
— Пару-тройку лет мы можем жить вполне припеваючи, — заключил Николай, когда Эльвира закончила подсчет добычи. — А если еще продать все украшения, то жить, ни в чем себе не отказывая, можно, наверное, и все пять лет. Что ж. Еще десять раз по столько, вернее, девять, и мы будем всю жизнь как сыр в масле кататься…