Одно дело хлопнуть дверью и уйти с гордо поднятой головой к месту, где тебя дожидаются с нетерпением. Другое дело — отправиться в никуда! В пустоту! Гример специальность узкая, потребность в нем в других сферах невелика (это не дворник, который нужен в каждом дворе, или портной, обшивающий население). Вряд ли его вновь примут в Театр юного зрителя, из которого он перешел в драматический едва ли не со скандалом. В театральной среде подобные переходы не приветствуются. Вне всякого сомнения, руководство театра проявит принципиальность и скажет примерно следующее: «Ну что, герой, опять к нам вернулся? Мы тебя убеждали остаться, но ты решил поступить по-своему. Послушался пьяницу Мулярчика, на свою бесталанную голову, от которого сам же и пострадал, а вот теперь топай куда хочешь, а к нам более не просись!»
Остается единственная возможность — гримировать покойников, на что у Николая не было никакого желания. Можно попытаться начать жизнь сызнова, обрести новую профессию. Например, пойти куда-нибудь на завод в ученики токаря или фрезеровщика. Все бы хорошо, но когда тебе скоро стукнет тридцать, то новая дорога уже не смотрится оптимистическим решением. А потом, чего же смешить народ — после творческой театральной профессии, столь уважаемой в театральных кругах, как гример, идти на завод к станку, нюхать эмульсию, ходить перемазанным в масле и с металлическими стружками в волосах что-то уж больно не хочется.
Хорошо, что хоть имелись кое-какие сбережения. Денег хватило ровно на две недели. Потом Николай продал на рынке свой единственный костюм и прожил на вырученные деньги еще две недели и три дня. Пришло время расстаться с трофейными часами, приобретенными однажды по случаю на базаре, которыми он особенно дорожил. Это были специальные военные часы, выпущенные в 1941 году для вермахта швейцарской часовой компанией Zenith. Их корпус состоял из нержавеющей стали со светящимися стрелками, а механизм часов противоударный и антимагнитный. Что он будет делать дальше, когда кончатся деньги, вырученные за часы, Николай совершенно не представлял.
Он пошел на базар и встал за задними рядами лабазов и палаток, где еще с войны шла частная продажа всевозможных товаров, начиная от гнутых и заржавленных гвоздей и заканчивая шубкой из собольего меха. Он намеревался запросить за них четыреста рублей. Встал подле немолодой, интеллигентной на вид женщины, продававшей добротное и почти новое твидовое пальто. Сразу было понятно, что в торговле женщина полнейший профан и если бы не определенные житейские обстоятельства, о которых догадаться было нетрудно, вряд ли она пришла бы на рынок. Покупатели подходили, интересовались и отходили: пальто было для них дорогим, к тому же зимой в нем, несмотря на качественную плетеную шерсть, не очень-то походишь. Морозы в средней полосе суровые, а ткань выглядела тонковатой. Пока стояли, разговорились. Оказалось, что женщина продает такое хорошее пальто вынужденно, по той же самой причине, по какой он продает свои часы, — стесненность в денежных средствах и ежедневная потребность в еде.
— Мужу это пальто очень шло, — грустно поделилась своей проблемой с Николаем женщина. — А с полгода назад он умер: открылись раны, полученные на фронте, началась гангрена, в общем, врачи спасти его не смогли. Как говорится, война догнала… — добавила она и вздохнула: — Зачем мне теперь это пальто? А как память о муже, так у меня фотографические карточки имеются…
Дважды интересовались часами и у Николая. Но цена никого не устраивала. А отдавать часы за бесценок Коле Полыхаеву не хотелось. Так они и стояли с женщиной интеллигентного вида среди таких же, как они сами, горе-продавцов, каковых на базар пригнала нужда, покуда к ним не подошел щекастый гражданин в оранжевой куртке на молнии и кепке из плотной ткани.
— Мне нужно пальто и часы. Почем продаете?
Каждый назвал свою цену. Покупатель прекрасно разбирался в ценах. Пальто у женщины интеллигентного вида, предварительно ощупав, купил без разговоров, за часы же предложил триста рублей.
— А, давайте, — согласился с предложением толстяка Николай Полыхаев и, получив три сотни, передал мужчине часы. Тот положил часы в карман, перекинул пальто через руку и пошел себе неторопливой походкой человека, привыкшего везде чувствовать себя хозяином, где ему все должны, а он никому и ничем не обязан.
«Ишь, гусь какой выискался», — беззлобно подумал Николай, вспомнив, как толстощекий небрежно пересчитывал деньги перед тем, как их отдать за пальто и часы. Пачка денег в его руках выглядела очень внушительной, и деньги эти, судя по всему, были у него далеко не последними. Походило на то, что толстяк мог купить не одно пальто и не одни часы, если бы у него возникло желание. Вот только откуда у него такие деньги? Где он их только нахапал (а то, что они достались ему незаконным путем, Николай совершенно не сомневался, поскольку большие деньжищи — кроме профессоров и членов правительства — в СССР никто более и не получает)? Почему какая-то группа людей без меры жирует, когда остальные — и таковых большинство — еле-еле сводят концы с концами?
Николай решил проследить за ним и узнать, где он проживает. Получилось это как-то само, без всякого умысла. Как будто кто-то извне взял и подтолкнул Николая к такому решению. К тому же было любопытно узнать, где проживают состоятельные толстощекие граждане.
Стараясь держаться на значительном расстоянии от мужчины, он пошел следом за ним к трамвайной остановке. Зашел следом за толстяком в трамвай и проехал четыре остановки, не спуская с него глаз. Выйдя на площади Свободы, мужчина с перекинутым через руку купленным пальто прошествовал до улицы Карла Маркса и повернул направо. После чего вошел в ближайший двор и скрылся в подъезде. Николай осторожно последовал за ним, стараясь находиться от него на значительном отдалении и не привлекать ничьего внимания. Щекастый мужчина поднялся на второй этаж и своим ключом открыл дверь квартиры номер шесть. Николай невидимым вышел из подъезда и оглядел дом. Здание старинное, явно дореволюционной постройки. В таких домах большие светлые квартиры с несколькими комнатами с высокими потолками и толстыми стенами, за которыми практически не слышен уличный шум. В квартирах всегда тепло и господствует уют, никогда не пахнет прокисшими щами и не исходит зловоние из сортира, как будто в него кто-то только что сходил по большой нужде. По коридору не носятся с громкими воплями расчумазые малолетние дети, и отсутствуют очереди в умывальную комнату или в этот же самый сортир. В такие роскошные и ярко освещенные квартиры с красивой мебелью хочется возвращаться. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, это не какое-нибудь там открытие: круглолицые граждане при больших должностях и с тугими кошельками от распирающих денег предпочитают проживать именно в таких удобных домах и в больших светлых квартирах.
Когда Николай возвращался домой — в свою крохотную комнатушку в коммуналке в Мокрой слободе, — он выглядел сильно раздосадованным. «Что же это такое получается? Бьешься как рыба об лед, а все без толку! Повсюду несправедливость, которой, казалось бы, не должно быть в Советской стране, а она встречается на каждом шагу. Этот толстяк может себе позволить купить все, чего бы его душенька (если она у него, конечно, имеется) ни пожелала. Наверное, он обедает и ужинает в лучших городских ресторанах. Заказывает себе всякие там супы протаньеры, консоме с диаблями, поросят под сметаной, лангеты-де-бефы да шпинаты с пашотами. Он что, на все это честным трудом заработал? Как бы не так! Небось подвизался на какой-нибудь хлебной должности и подворовывает незаметно. Либо разные махинации проводит, что одно и то же. Обделяя таких граждан, как он, Николай Полыхаев, как его соседи и еще многие другие честные трудяги, которые лангеты-де-бефы не только что не едали, а даже не знают, как они выглядят».
Уже стемнело, когда Николай ступил на улицу Кирова. Еще немного — и он будет дома, в своей комнатке огромной и шумной коммунальной квартиры в бывшем доходном доме то ли какого-то графа, то ли барона, который до революции использовался как ночлежка для фартовых[9], беглых, девиц легкого поведения, цеховых[10] и босяков, коим негде было больше приткнуться. Он — Николай Иванович Полыхаев — тоже босяк. Так, может, лучше податься в фартовые? Глядишь, и капиталец бы какой-то сколотил! Зажил бы веселее.
Посередь улицы Кирова следовало свернуть в кирпичную арку и дворами пройти до бывшего доходного дома, превращенного из ночлежки в коммуналку, — разница, собственно, небольшая и малозначительная. Едва он вошел в арку, как увидел, что какой-то долговязый парень в кепке и видавшей виды телогрейке прижимает девушку к кирпичной стене.
— Не ори, не то порежу, — грозно прошипел парень, одной рукой зажимая девушке рот, а другой пытаясь вырвать из ее ушей сережки, по внешнему виду золотые. Девушка как могла сопротивлялась грабителю — отталкивала, увертываясь от его рук, один раз у нее даже едва не получилось убежать, но он успел ухватить ее за локоть. После чего парень достал нож и стал угрожать, водя ножом у нее прямо перед глазами. Николай кинулся на выручку девушке, ударил парня и повалил его наземь. Девушка закричала, и тут откуда-то сбоку ему нанесли удар в нос. Пошла кровь, Полыхаев замешкался, и в это время парень, что был сбит с ног, быстро поднялся и бросился наутек. Когда парни скрылись в темноте, к Николаю подошла девушка и подала ему носовой платок.
— Возьмите, пожалуйста, — произнесла она ангельским голоском. — А то у вас из носа кровь течет… Похоже, что и губа разбита.
— Спасибо, пустяки, — поблагодарил Николай и приложил к лицу платок. Он тотчас стал красным, но продолжал благоухать каким-то совсем неизвестным ароматом.
— Знаете что, давайте пройдем ко мне. Я тут неподалеку живу, — предложила девушка.
— Так и я недалеко живу, — ответил Николай Полыхаев. Он продолжал держать платок у носа, хотя кровь, кажется, остановилась.
— А где именно? — поинтересовалась девушка.
Николай назвал адрес.
— Так я живу через дом от вас, на улице Коротченко, — радостно отозвалась девушка. Она явно не хотела отпускать своего спасителя. — Вот и рубашку вы кровью испачкали. — Она дотронулась до воротника рубахи Николая. — Пойдемте, я постираю воротничок, потом проглажу его — рубашка ваша как новенькая будет выглядеть. Времени это много не займет… — Она поймала взгляд Николая и добавила: — Ведь вы же из-за меня пострадали…
Зачастую соседи по дому даже не знают имен друг друга, здороваются лишь по заведенной привычке. Сосед — это всего лишь посторонний человек, который не имеет никакого отношения к твоей судьбе и вряд ли будет иметь к ней отношение в дальнейшем. Только слепой случай определил возможность соседям проживать рядышком. Только определенные обстоятельства, зачастую весьма неблагоприятные и реже совсем печальные, позволяют им сблизиться.
Конечно, если бы спасенная от ограбления (и это в лучшем случае) девушка проживала где-нибудь в Академической слободе или даже на улице Пушкина или Баумана, вряд ли их знакомство имело бы серьезное продолжение. А тут — всего-то пустяк! — пройти через два дома. С одной стороны — почему бы не отблагодарить смелого парня? С другой — отчего бы не пойти навстречу симпатичной девушке?
А девушка эта совсем не походила на прочих обитательниц Мокрой слободы, где вечно слякотно и грязно. Пальто или, скорее, плащ из габардина с накладными плечами, фетровая шляпка с ленточкой, кожаные ботиночки, совсем новые, шелковый шарфик, золотые сережки. Жительницы Мокрой слободы одевались совсем иначе (подешевле и поплоше) и мало чем походили на девушку или, скорее, на молодую женщину, что находилась сейчас рядом с Николаем…
Квартирка ей досталась однокомнатная, небольшая, но симпатичная, чистенькая и уютная, со всеми удобствами. В ней имелось все необходимое: большая широкая тахта, пара стареньких, но крепких кресел, столик, стулья, двухстворчатый платяной шкаф.
Когда Николай скинул с себя коротенькое пальто, повесил его на вешалку и вошел в комнату, девушка усадила его в мягкое удобное кресло, заставила снять с себя рубашку, после чего, забрав ее, тотчас скрылась в кухне. Возилась она там минут сорок, во время которых они громко переговаривались. Так она узнала имя своего спасителя, а Николай — ее. Девушку звали Элей. Полное имя — Эльвира.
— Так звали нескольких испанских или португальских королев, — улыбнувшись, просветила девушка.
Королевское имя ей очень подходило: в молодой женщине чувствовалось присутствие стойкого и непреклонного характера и независимости; такие дамы склонны к серьезным поступкам.
— А знаете, как переводится ваше имя? — неожиданно спросила Эля.
— Даже не догадываюсь, — честно признался Полыхаев.
— Победитель народов! — просветила девушка.
— Вот оно как, — невольно удивился Николай. — Никогда бы не подумал.
— А то, что вы победитель, вы уже это сегодня доказали.
Потом Эльвира вышла из кухни с вымытой и высушенной утюгом рубашкой и передала ее Николаю.
— Вот ваша рубашка. Держите! Даже никакого следа от крови не осталось, — сообщила она. — Совсем как новенькая.
По поводу новенькой рубашки Эля, конечно же, польстила. Приобрел ее Николай на рынке два года назад, она уже тогда не была новой (еще неизвестно, сколько лет эту рубашку носили до него), но, отглаженная и почищенная, выглядела подходяще (все-таки хлопок материал стойкий), и при должном уходе ее еще лет пять можно носить. Рубаха была из красной ткани, слегка полинявшая, но даже если бы Эля не стирала ее совсем, то кровавое пятно все равно не было бы заметно.
Несколько раз девушка как бы невзначай прикоснулась к его руке. Касания девушки показались Николаю ласковыми и нежными. У нее были удивительные глаза, во всяком случае, прежде Николаю не доводилось видеть таковых. Темно-зеленая радужка излучала какой-то таинственный свет. Улыбка мягкая и понимающая, будто бы она знала наперед, что произойдет между ними дальше. Откуда-то проснулась неведомая ранее нежность, и Николай приобнял Эльвиру за плечи. Хозяйка не отстранилась, наоборот, прижалась к нему крепче. Тогда он ткнулся губами в ее щеку, получилось неловко. Эльвира весело рассмеялась, взяла его голову в свои ладони и крепко поцеловала в губы. Потом слегка отстранилась и посмотрела ему в лицо. Радужки глаз девушки слегка потемнели, зрачки сделались бездонными. В таких можно было пропасть, а потом он посадил ее на свои колени и стал целовать.
Через полчаса они лежали на широкой тахте Эльвиры расслабленными и успокоенными и, улыбаясь, смотрели друг на друга. И глаза девушки вновь приобрели прежний изумрудный цвет…
Люди, имеющие схожие жизненные позиции и одинаковые убеждения, сходятся всегда быстрее тех, нежели кто придерживается противоположных взглядов. У Николая Полыхаева и у Эльвиры Бариевой миропонимание во многом было схожим. А главное, Эльвира и Николай одинаково думали о том, что послевоенное общество несправедливо устроено. Советский народ столько пережил за годы войны, столько потерял людей, страшно делается, когда об этом думаешь. Тяжелая людская утрата будет сказываться еще долгие годы, если не десятилетия. Большинство городов, через которые прошла война, по-прежнему лежали в руинах, промышленность еще не восстановлена — заводы, фабрики, электростанции следует восстанавливать или строить заново, — а в стране неожиданно образовалось социальное неравенство между людьми, которое день ото дня только углубляется. Откуда же родилась такая несправедливость в стране трудящихся, где все должны быть счастливы? Почему так получается, что у одних граждан имеется все, что только душе потребуется и даже более того, а у других, случается, молоко с хлебушком не на что купить.
Значительную часть времени Николай проводил у Эльвиры, которой приятно было его присутствие. Разговаривали много и о разном (очень часто инициатором таких непростых разговоров становилась сама Эльвира): о том, как жилось до войны (было, конечно, непросто, но в жизни происходило много и радостного, никто не сомневался в том, что впереди Советскую страну ожидает светлое коммунистическое будущее); о войне и о победе над немцами, доставшейся столь дорогой ценой; верилось, что после окончания боевых действий жизнь в государстве сразу наладится, заживется сытнее, но в действительности послевоенный год оказался самым трудным.
В этот раз тоже заговорили о том, что более всего тревожило обоих.
— Три года прошло, но мало что изменилось, — продолжала рассуждать Эльвира.
— Ну, ты вроде бы не особо и бедствуешь, — с улыбкой заметил Полыхаев, оглядывая уютную квартиру девушки.
— Это смотря с кем сравнивать… А потом, ты знаешь, с каким трудом мне все это дается? — остро глянула Эльвира на Николая. — Впрочем, тебе лучше этого и не знать, — грустно добавила она, посмотрев в сторону. — А то, что касается квартиры… Так мне через неделю придется с нее съехать.
— Почему? — удивился Николай.
— Потому что квартира эта не моя.
— Вот это новость! — невольно удивился Николай. — Ты ее снимаешь, что ли? Тогда чья же она?
— Одного женатого мужчины. Полгода я была его любовницей. Все прихоти его исполняла, какие он только не попросит… А они у него очень своеобразными были, — посмотрела Эльвира прямо в глаза Коле Полыхаеву, не без труда выдержавшему ее скорбный взгляд. — Время прошло, я ему, видимо, просто надоела, и он решил завести себе новую любовницу, помоложе меня. А мне дал от ворот поворот! И со мной подобное уже не в первый раз происходит. И даже не во второй… Чего тут греха таить. — Она немного помолчала. — Таких, как я, раньше называли содержанками. Тебе объяснить, что это слово значит?
— Не нужно, — выдавил из себя Николай. — Ты забыла, что я из театра? Два месяца назад на нашей сцене поставили пьесу Достоевского «Идиот». Вот там была бывшая содержанка богатого дворянина Настасья Филипповна. В нашем театре ее играла Анастасия Беломорская-Ярцева. Кстати, я ее гримировал.
— Ах да, конечно, — произнесла Эльвира язвительно. — Все забываю, что ты в отличие от меня образованный, целый Художественно-театральный техникум окончил.
Откровение Эли прозвучало для него неожиданно, в какой-то степени даже поразило его, но вот только сочувствия у него ее слова не вызвали. Возможно, потому, что любовных чувств к своей новой знакомой Полыхаев не испытывал, да и какое ему дело, что за мужики были у нее до него и чем она с ними занималась вот на этой самой тахте. Связывать свою жизнь с ней он не собирался. Хотя Эля и нравилась ему как женщина. Природа одарила ее щедро, в ней имелось все, о чем мечтает каждая женщина: фигура, лицо, голос. Такая барышня способна любого мужчину вогнать в грех! Когда ее раззадоришь, так она такое вытворяет, о чем Коля Полыхаев и помыслить-то не смел даже в своих самых откровенных фантазиях. Не зря к ней женатики липли. Тут ведь как… С женщиной, которой не особенно-то и дорожишь, можно позволить себе то, что непозволительно проделывать с законной супругой во избежание каких-то размолвок, а то и скандалов.
К тому же Эльвира была женщиной далеко не глупой и имела помимо приятной внешности еще и немало природного обаяния. А что еще надо мужчине, не пылающему к даме особыми сердечными чувствами? К тому же похоже, что и сама Эльвира особых иллюзий по поводу своего нынешнего кавалера не питала. Если чем-то и отличалась она от Николая, исключая физиологические различия, так это тем, что она была более прагматична. Хотя и в ней чувствовалась некая творческая жилка. Чем не преминул несколько позже воспользоваться Николай…
От Эльвиры в этот раз Николай уходил в удручающем состоянии, причины которого не мог объяснить даже самому себе. В следующую встречу, тщательно проанализировав разговор, состоявшейся накануне, Николай без долгих экивоков предложил ей:
— Если тебе негде жить — у меня можешь остаться. Правда, у меня комната в коммуналке и много соседей, но я не думаю, что они будут нам как-то мешать.
Девушка не раздумывая согласилась:
— В голодный год и желудь орех.
Улыбнувшись, она чмокнула Николая в щеку и стала собирать вещи…