После разговора с раненым лейтенантом майору Щелкунову было над чем поразмышлять.
Первое: преступник заявился на конспиративную квартиру под личиной старшего лейтенанта милиции Федора Гапоненко. А они-то гадали (а ведь можно было догадаться), зачем это наводчица Эльвира снимала опера в образе дельца и спекулянта на фотоаппарат. Да чтобы по фотографиям ее подельник сумел сделать подходящий грим! Можно даже так сформулировать: не просто похожий, а такой, который в точности походил бы на человека, которого они собираются ограбить!
Преступник размышляет весьма здраво — под личиной хозяина можно спокойно войти в его квартиру, пока тот пребывает вне дома. Затем также незамеченным можно выйти после состоявшегося ограбления, опять-таки не привлекая ничьего внимания. Одно дело, когда в подъезд входит (или выходит) проживающий в подъезде твой сосед, к которому нет никаких вопросов (он здесь живет, и его право хоть десять раз на дню выходить и входить в собственную квартиру). И совершенно другая складывается история, когда вдруг возникает чужой. Его появление может приковать внимание жильцов, и чаще всего так и обстоит. Завидев такого человека, невольно задаешься вопросом: «К кому идет этот гражданин и с какой такой целью?»
К тому же ограбление в образе хозяина квартиры может сильно запутать следствие. Что, собственно, вначале и произошло. Надо признать, задумка принимать вид жертвы с помощью грима — нестандартная. Чтобы следствию выдвигать такую версию, следует потыкаться лбом, собрать значительное число доказательств и улик, которые указывали бы на эту самую задумку… И только потом может прийти догадка. Сделать профессиональный грим, который бы изменил облик человека, может только мастер, прошедший специальное обучение. Оно непростое и требует определенных способностей. Такого человека следует искать в театральной среде. Для начала нужно опросить всех гримеров в городе; если не удастся выявить подозреваемого, тогда следует расширить ареал и выискивать гримера по всей республике.
Второе: гример (причем очень хороший) — либо подельник главаря, либо сам главарь является гримером, что, скорее всего, так оно и есть в действительности. Это при налетах на трудовые сберегательные кассы, продуктовые базы и склады нужны люди. А домушники чаще всего действуют в одиночку или небольшими группами. В данном случае — с наводчицей.
После неудачи при ограблении «промышленника» Федора гример наверняка залег на дно. Вместе с этой самой Эльвирой. Теперь они лишний раз из дома и носу не высунут, если, конечно, все еще находятся в городе.
Его следует как-то выманить. Заинтересовать. Чтобы он выбрался из своего логова и выдал себя с головой!
Вечером Виталий Викторович вызвал в свой кабинет капитана Рожнова и следователя Кац.
Стали размышлять, предлагать варианты — и сошлись на том, что все-таки самое разумное, не привлекая к себе особого внимания, это тихо и незаметно провести проверку всех гримеров города, в настоящее время работающих и не так давно уволенных или оставивших работу. Отсеять их по росту и телосложению, то есть слишком высоких и слишком полных во внимание не брать, ведь никакой грим не поможет — и это будет тотчас заметно, если преступник будет на голову выше выбранной им жертвы и в два раза ее толще. Все внимание сосредоточить на тех, кто останется в списке. Выяснить про них все, что лежит на поверхности, и постараться выведать о том, что они хотели бы скрыть. Имеющееся алиби тщательно проверить и, если потребуется, установить за подозреваемым негласное наблюдение…
— А у тех, у кого нет алиби, что с ними будем делать? — поинтересовалась Зинаида. — Отсутствие алиби еще не есть повод к задержанию.
— Но есть повод к серьезному подозрению, — вполне резонно заметил Рожнов.
— Нужно какое-то непростое действие, возможно провокация, — раздумывая, произнес майор Щелкунов. — Чтобы понаблюдать за реакцией тех, у кого не окажется алиби.
— Что за действие-провокация? — с интересом спросил Валентин, глянув на начальника отдела.
— Пока еще не знаю, — честно признался Виталий Викторович. — Хотя нет! — чуть повеселел Щелкунов и даже вскочил со своего места. — Есть одна дельная мысль…
— Тогда будем пока выяснять, у кого на день убийства Фрунзика Казаряна и на время непрошеного визита гримера в конспиративную квартиру не имеется алиби, — заключил капитан Рожнов, присвоив преступнику прозвище Гример.
— Давай, — согласился Виталий Викторович. — А я покуда мыслишку свою додумаю.
Из одиннадцати невысоких и нетолстых городских гримеров алиби не имелось только у троих. Всех троих настоятельно, официальными повестками, врученными лично в руки, пригласили в городское Управление Министерства внутренних дел республики.
Первый — парень лет двадцати трех — двадцати пяти — работал гримером в Театре юного зрителя на улице Островского, где в начале своей карьеры работал Николай Полыхаев. Звали парня Амиром Гильмановым, и он заметно нервничал.
— А зачем нас сюда позвали, вы не знаете, случайно? — приставал он с расспросами то к одному своему коллеге, то к другому. Оба лишь пожимали плечами, думая о чем-то своем. Амир Гильманов на время затихал, однако по прошествии нескольких минут снова задавался прежними вопросами: — Зачем они нас сюда вызвали, не знаете? Они нас в чем-то подозревают, как вы думаете?
Двое его коллег с подчеркнутым равнодушием пожимали плечами и поневоле задавались теми же вопросами. Но в отличие от гримера Театра юного зрителя, выражающего откровенное беспокойство, из угла в угол не метались и приставать друг к другу с неудобными вопросами не собирались. Ведь все равно через несколько минут все разъяснится.
Вторым из приглашенных в Управление МВД был гример Народного театра, что на улице Гладилова, Николай Полыхаев. Поначалу идти он не хотел, и была мысль скрыться из города или немедленно поменять жилье, сняв дом или даже полдома в какой-нибудь из городских слобод. Но, подумав, он пришел к выводу, что этим самым он просто выдаст себя. Тогда искать его начнут уже целенаправленно, и его арест станет лишь делом времени. Можно забиться в какой-нибудь медвежий угол (Сибирь, она большая), и его, возможно, никогда не найдут. Но что это тогда будет за жизнь? Разве о такой он грезил в своих мечтах? Да и не могло на него быть в милиции никаких доказательств, уличающих его в грабежах и убийствах. Ведь его настоящего лица никто не видел: ни когда он «посещал» квартиру Казаряна, ни когда ему устроили засаду у предпринимателя Федора и он был вынужден отстреливаться от милиционеров, спасая свою жизнь. И он, получив повестку, явился в означенное время в городское Управление, надев на лицо маску спокойного, но немного удивленного человека, не чувствующего за собой никакой вины.
Третьим гримером без алиби был мужчина сорока восьми лет с бабочкой на шее (вместо галстука), что подчеркивало его принадлежность к артистическому миру. Звали его Аполлинарием Венедиктовичем Цветковским. И имя, и фамилия его явно указывали на непролетарское происхождение. Скорее всего, папа или дед товарища Аполлинария Цветковского был священнослужителем, поскольку именно они — помимо фамилий по месту служения, названий икон и церковному чину — носили подобные фамилии от названий растений: Гиацинтов, Розанов, Левкоев, Фиалковский, ну и собственно Цветковский. А работал Аполлинарий Венедиктович гримером в Национальном театре драмы и комедии на улице Горького.
Вызвали же всех троих гримеров в городское Управление МВД с целью провести с ними эксперимент-провокацию и проследить за их реакцией, которая могла бы дать пищу для размышлений. Придумал все майор Щелкунов. Не без участия следователя Управления лейтенанта Зинаиды Кац. Задумка Виталия Викторовича сводилась к следующему. Всем троим гримерам, не имеющим на моменты совершения преступлений алиби, поочередно предлагалось пройти очную ставку (или опознание) с горбоносым соседом четы Казарян, который под гримом Фрунзика Рубеновича видел уходящего преступника. Вениамин Демьянович должен был якобы узнать в каждом из гримеров того самого человека, которого он встретил у подъезда своего дома, приняв за Казаряна. А майор Виталий Щелкунов, капитан Валентин Рожнов и лейтенант Зинаида Кац будут наблюдать за их реакцией и поведением с целью определения главного подозреваемого. Ведь преступник видел этого Огольцова, более того, он с ним столкнулся возле подъезда дома. Встретившись с Огольцовым лицом к лицу, настоящий злоумышленник вполне может потерять самообладание и выдать себя. На этом и строился расчет майора Щелкунова…
— А как я его узнаю-то, если он сам на себя не был тогда похож? — задал вполне разумный вопрос товарищ Огольцов.
— А вам и не надо никого узнавать, — терпеливо растолковывал Виталий Викторович горбоносому свидетелю. — Просто скажите: «Это он!» Все! От вас больше ничего не требуется. Можете даже пальцем на него указать… Поняли?
— Кажется, уяснил, — вновь ничего не понял Вениамин Демьянович, но решил больше не переспрашивать и исполнить все так, как предлагал майор.
— Вот и славно, — выдохнул Виталий Викторович и более с этим вопросом к Огольцову не обращался.
Первым, с кем была устроена экспериментальная очная ставка или опознание, был гример Национального театра драмы и комедии товарищ Аполлинарий Венедиктович Цветковский. Его посадили напротив свидетеля Огольцова, и тот после пристального рассматривания сидящего против него человека указал на него пальцем:
— Это он! Я его узнал!
— Кто «он»? — нарочито ласково поинтересовалась Зинаида, незаметно бросая быстрые и пытливые взгляды на Аполлинария Венедиктовича, примечая выражение изменения мимических мышц лица, непроизвольные жесты, тембр голоса.
— Тот мужчина, что тогда, когда убили Казаряна, попался мне навстречу у подъезда.
— Вы в этом уверены? — не очень-то убедительно поинтересовался майор Щелкунов, подыгрывая лейтенанту Кац.
— Абсолютно! — заверил его Вениамин Демьянович. — И хоть он был… загримирован, я все равно узнал его… Знаете ли, говорю без похвальбы, но у меня фотографическая память!
Реакция Аполлинария Венедиктовича проявилась неожиданным образом для всех присутствующих. Гример рассмеялся могучим басом, несколько театрально, но вполне искренне. Возможно, в нем пропадал неплохой актер. А может, он и сам поднабрался комедиантства и лицедейства у тех, кого гримировал и готовил к выходу на сцену…
— Чего это вы так смеетесь? — строго поинтересовалась Зинаида Кац с явным неудовольствием. Скрытно наблюдая за ним, она ожидала от него совершенно иной реакции.
— Так смешно, — продолжая раскатисто смеяться, ответил потомок священнослужителей. — Ха-ха-ха-ха… Благодарю, вы доставили мне несколько веселых минут. Об этом случае я непременно расскажу в театре, пусть там тоже посмеются.
— И в чем вы нашли смешное? — с легким раздражением произнесла Зинаида Кац. — Может, поделитесь с нами?
— Поделюсь, — охотно отозвался Аполлинарий Венедиктович, и смех его резко оборвался. Очевидно, смех гримера все же был наигранным. — Смешное я нахожу в этом вашем… представлении. Смешное и… весьма неловкое для вас. Я этого человека, — он указал на Огольцова кивком, — никогда не видел. И ни у какого подъезда с ним не встречался. Узнал он, видите ли, меня… — с ворчливыми нотками в голосе произнес Цветковский. — С чего бы это? Если бы я загримировался, так черта лысого этот ваш носатый меня бы узнал!
— Попрошу без оскорблений! — вспыхнул свидетель Огольцов и гневно посмотрел на человека с непролетарской фамилией.
— Это отнюдь не оскорбление, — заметил Аполлинарий Венедиктович. — Это заявление!
Вениамин Демьянович открыл было рот, чтобы достойно возразить наглецу с бабочкой, но лейтенант Кац не позволила осуществить намеченное.
— Мы учтем ваши замечания, — стараясь говорить спокойно, промолвила Зинаида и сделала жест рукой в сторону свидетеля Огольцова, чтобы тот замолчал.
— Учтите, учтите… — ворчливо пробормотал Аполлинарий Венедиктович. — Так что, я могу идти? Дела, знаете ли… Или вы по-прежнему будете ублажать меня вашими… представлениями? Так вот, хочу вам заявить: ваша постановка не убедительна. Репетировать надо чаще… Бездарная комедия!
— Вы слишком много говорите. Вы сможете уйти… Но через некоторое время, — ответила лейтенант Кац, разочарованная тем, что гримеру Цветковскому удалось раскусить их эксперимент. — А сейчас вас проводят в соседнюю комнату… Уведите товарища в соседнюю комнату, — сказала она сержанту милиции, находившемуся здесь же.
После того как Цветковского отвели в смежную комнату, позвали второго подозреваемого — гримера ТЮЗа Амира Гильманова.
— Вы узнаете этого человека? — обратилась лейтенант Кац к свидетелю Огольцову.
Вениамин Демьянович понемногу входил в заданную роль. Слегка прищурившись, он на какое-то время уставился на гримера ТЮЗа, после чего протянул в его сторону крючковатый палец и безапелляционно заявил:
— Вот он! Наконец-то я его увидел! Я все про тебя знаю! — Погрозив пальцем, добавил уже от себя: — Теперь ты не отвертишься от правосудия! Ну что, гад, попался?!
— Кто гад? Я?! — ошарашенно вскочил со стула Амир Камильевич. — Что тут вообще происходит?! Объяснит мне кто-нибудь? Я понятия не имею, о чем говорит этот крючконосый! Я впервые его вижу!
— Попрошу меня не оскорблять! — протестующе вскричал Вениамин Демьянович и, повернувшись в сторону Виталия Викторовича, категорично произнес: — Это точно он! По нему тюрьма плачет! Его я видел выходящим из подъезда, где мы с Казарянами проживаем. Попался, убийца! — потряс кулаком Вениамин Демьянович, испепеляя ненавистным взором гримера ТЮЗа.
— Кто убийца? Я убийца?! Ах ты, сволочь носатая! — бросился Амир Гильманов на свидетеля Огольцова. — Сейчас я покажу тебе, кто убийца! И за гада ты сейчас у меня сполна ответишь, и за убийцу…
— Сидеть! — рявкнул майор Щелкунов, так что у гримера ТЮЗа, только что собиравшегося придушить Огольцова, тотчас ослабли руки.
— Значит, вы уверяете, что видели этого гражданина возле подъезда желтого трехэтажного дома по улице Гоголя недалеко от Лядского сада? — продолжил эксперимент-провокацию майор Щелкунов, вглядываясь в лицо тюзовского гримера.
— Да, уверяю, — кивком подтвердил сказанное свидетель Огольцов. — Только он был загримирован под моего соседа Казаряна, который лежал в это время в своей квартире убитый, — неприязненно глянул Вениамин Демьянович на Амира Гильманова. — Так что, выходит, этот… гражданин загримировался под Фрунзика Рубеновича, пришел к нему в квартиру, убил его, ограбил и, уже выйдя из дома, столкнулся прямо со мной, — заключил свидетель Огольцов.
— Никаких выводов и заключений вам, Вениамин Демьянович, делать не нужно, — строго произнес майор Щелкунов, на что горбоносый свидетель с виноватым видом кивнул.
— Что он мелет, это носатый? Он что, белены объелся? — возмутился гример Гильманов, приподнимаясь со своего места.
— Сидеть, я сказал! — снова прикрикнул майор Щелкунов. — А как вы его узнали, товарищ свидетель?
— По глазам узнал, а как же иначе-то? Ну и вообще по фигуре, — ответил Вениамин Демьянович, не сводя мстительного взора с гримера. — А потом, интуиция еще. Злой он!
— Понятно.
— Так что вы на это скажете, гражданин Гильманов? — повернулся к подозреваемому майор Щелкунов.
— А врет он все, — зло посмотрел на горбоносого свидетеля Амир Гильманов. — Не мог он меня около того дома видеть. Потому что не был я там никогда. И его самого я вижу первый раз в жизни.
— То есть вы утверждаете, что никогда не были возле того дома и гражданина, что сидит напротив вас, вы никогда не видели? — задал уточняющие вопросы майор Щелкунов.
— Утверждаю, — твердо и безапелляционно произнес Амир Камильевич и, уперев взор в угол комнаты, добавил: — И видеть не хочу!
— Хорошо, — что-то черкнул у себя в памятной книжке Виталий Викторович. — Возможно, свидетель ошибся…
— Значит, я могу идти? — с надеждой спросил Амир Гильманов. На что получил исчерпывающий ответ:
— Пока что нет… Сержант, проводите Гильманова в соседнюю комнату.
Последним был приведен к очной ставке Николай Полыхаев, с недавнего времени гример Народного театра. Внешне он выглядел спокойным, даже казался равнодушным, на все вопросы отвечал коротко и по существу. От остальных подозреваемых его отличало лишь то, что он не смотрел в глаза свидетелю (может, опасался, что тот его узнает?). Это сразу приметили и капитан Рожнов, и лейтенант Кац, и майор Щелкунов. Когда завершился эксперимент, они остались втроем, чтобы обменяться мнениями, двое — Зинаида Борисовна и Виталий Викторович — склонились к тому, что из всех трех гримеров, участвующих в инсценировке, наиболее подозрительным является как раз Николай Полыхаев.
— Ну, вот сами рассудите, — начала разговор Зинаида Борисовна, — гример с бабочкой, что смеялся, нам неинтересен. Вряд ли преступник при опознании станет так себя вести. Разве настоящий грабитель и убийца показал бы нам, что он нас раскусил? И что опознание преступника свидетелем, видевшим его, есть полная несуразица и обычная постановка? Напротив, он бы вида не показал, что является участником спектакля, и отвечал бы на наши вопросы точно, коротко и по существу. Как Николай Полыхаев, к примеру. Да и возраст у этого Цветковского совсем не тот…
— Ну, возраст тут абсолютно ни при чем, — решительно возразил Виталий Викторович, — загримировать можно старого под молодого, и наоборот.
— А вот как раз и при чем, — не согласилась со своим начальником отдела лейтенант Кац. — Пожилого человека всегда видно: по походке, жестам, разговору. Конечно, его можно загримировать под молодого, но все же возраст как-нибудь да себя выдаст… Да и не тянет этот Цветковский на грабителя и убийцу. По нему видно: он весь в искусстве. Для таких деньги на первом месте не стоят…
— Может быть, ты и права, — в задумчивости промолвил Виталий Викторович. И тут же заметил: — Однако Фрунзик Казарян тоже молоденьким не был… — Майор Щелкунов немного помолчал. Своего мнения он высказывать не торопился. Хотел послушать сначала соображения подчиненных. — Ты конкретно кого-то подозреваешь?
— Этого, из Народного театра, — твердо ответила Зинаида, ни секунды не раздумывая.
— Николая Полыхаева, — напомнил майор Щелкунов следователю Кац имя и фамилию гримера.
— Да, его.
— Почему?
Вопрос был задан не столько ради интереса, сколько из-за желания услышать аргументацию.
— Вы заметили, товарищ майор, что он все время старался не смотреть в глаза свидетелю? Почему? — Лейтенант Кац посмотрела сначала на капитана Рожнова, затем на Виталия Викторовича. — А потому, что он боялся, что тот его действительно опознает.
Ответ Зинаиды полностью удовлетворил майора Щелкунова. Более того, он согласился с ней, сказав:
— Соглашусь с твоими выводами.
— А почему вы не берете во внимание того, кто более всех нервничал и психовал? — спросил Валя Рожнов. — По-моему, и Гильманов, и Полыхаев — оба подозрительны. Если бы я был преступником и меня стал бы обличать какой-то непонятный свидетель, да еще голословно, я бы также возмутился и желал бы заехать этому товарищу в ухо.
— Я думаю, преступник не стал бы так нервничать, — произнесла Зинаида Кац. — Напротив, он постарался бы сделать все, чтобы скрыть свою нервозность. Ну, как этот Полыхаев…
— Согласен с Зинаидой, — констатировал майор Щелкунов. — Считаю, что своим поведением — а он никак не хотел встречаться взглядом со свидетелем, опасаясь, что тот его узнает, — Полыхаев выдал себя с головой. Так, Валентин? — глянул на старшего оперуполномоченного Виталий Викторович.
Капитан Рожнов немного помолчал, после чего уже без малейших ноток сомнений в голосе подтвердил:
— Пожалуй, что так оно и есть.
— Тогда к этому Полыхаеву нам следует присмотреться попристальнее. Нужно запросить санкцию на обыск в его квартире.