Эльвира всегда соблюдала определенные правила в своей нынешней деятельности, а их было несколько. Главное из них гласило: после посещения квартиры клиента не следует идти прямиком к дому. Даже если за ней по определению не должно быть никакой слежки. Просто правило такое, которое следует неукоснительно соблюдать. Разумеется, если не желаешь навести уголовный розыск на свою квартиру и оказаться за решеткой.

Вот и сегодня, выйдя из подъезда дома, где проживал этот богатенький Федя, зашивающий деньги в подушки, она двинулась вовсе не по направлению к дому, где они проживали с Полыхаевым, а совершенно в противоположную сторону. Побродив по улицам, она обычно заходила в какую-нибудь подходящую столовую или чайную и выходила из нее через служебный вход.

— Муж за мной следит, — доверительно сообщала она заведующей или рядовой поварихе и совала в ее ладонь десятку. — А мне кое с кем очень нужно встретиться…

Заведующая понимающе кивала, как если бы не однажды оказывалась в схожей ситуации, и указывала, где находится служебный вход, а повариха, взяв червонец, еще и испытывая благодарность, провожала до него Эльвиру. Так произошло и в этот день, только сейчас на ее пути повстречалась пельменная. Оказавшись на противоположной стороне здания, Эльвира дворами дошла до трамвайной остановки, после чего благополучно добралась до дома. Сотрудник наружного наблюдения, не дождавшись выхода фигурантки из пельменной, вошел в нее и, убедившись, что внутри помещения ее нет, чертыхнувшись, вышел из душного помещения. Впереди его ожидал пренеприятнейший разговор с начальством, который вполне мог вылиться в выговор с занесением в личное дело…

Николай с хмурым выражением лица встретил девушку. Как если бы решал какую-то трудную математическую задачу. Однако от точечных наук он был далек, да и задачки не любил решать. Истинная причина заключалась в том, что Полыхаев не терпел те дни, когда Эльвира посещала клиентов. Понимал, что без этой части их деятельности обойтись невозможно, но поделать с собой ничего не мог. Ревность просто сжирала его! И с каждым следующим отсутствием сожительницы она только усиливалась.

Эльвира по его выражению лица догадалась, о чем он думает, и, предупреждая его возможные вопросы, промолвила:

— Клиента зовут Федор. У меня с ним ничего не было, поверь мне! Да он и не настаивал… А потом, был сильно выпивши. — Эльвира немного помолчала, наблюдая за выражением лица Николая, которое после ее последних слов заметно посветлело. — Он ждет меня в следующую субботу, а завтра уезжает в командировку на три дня. Так что самое время тебе наведаться к нему. Да, и еще. — Она выдержала театральную паузу и изрекла не без торжественных ноток в голосе: — Деньги он хранит в постельных подушках. Цветастые такие… Я держала эти подушки в руках, они просто до отказа набиты деньгами! Мнешь их, а хруст от них буквально во всей комнате слышен!

— Так уж слышен? — усомнился Николай.

Полыхаев размяк, выглядел прежним. Именно таковым Эльвира хотела видеть его всегда. Поднявшись, Полыхаев подошел к ней и бережно притянул к себе. Некоторое время они стояли друг против друга, как если бы изучали перемены, произошедшие с ними за последние несколько часов. А потом одновременно, не сказав ни слова, стали стягивать с себя одежду.

Предавались любви долго, неистово и походили на врагов, что сошлись в смертельной бескомпромиссной схватке. Когда же баталия завершилась, они стали напоминать воинов, испустивших дух на поле брани и замолкших навсегда. Так они и уснули, не сказав друг другу ни единого слова.

Сон их оказался на удивление крепким.

* * *

На следующий день Николай отнес слепки ключей Сазонычу.

— Завтра утром приду за ключами! — безапелляционно заявил Полыхаев, на что глухонемой мастер едва заметно кивнул.

Фотопленками занялась Эльвира Бариева: на следующий день она отнесла кассеты с пленками на проявку и распечатывание с негативов фотографий в фотоателье (небольшое двухэтажное каменное строение) на улице Краснококшайской, застроенной сплошь частнособственническими домами. Обычно чужие в таких местах появляются редко.

— Завтра будет готово? — поинтересовалась Эльвира. — Очень нужно!

На что получила вполне ожидаемый ответ от фотографа, посмотревшего на заказчицу с некоторым любопытством:

— Ну, если оплатите за скорость… тогда пожалуйста. Таков порядок!

— Оплачу, — легко согласилась Эльвира и открыла кошелек. Протянув мастеру деньги и забрав сдачу, тотчас удалилась.

Когда Эльвира уже вышла из фотоателье, то обратила внимание, что в соседнем подъезде размещалась мастерская по изготовлению ключей и над входом, трепыхая белым крепким полотнищем, висела вывеска «Изготовление ключей». Приблизившись, она глянула в окно: помещение в мастерской небольшое, надо полагать, что с заказами у мастеров негусто.

* * *

Получив в назначенный срок ключи и снимки, Николай Полыхаев некоторое время изучал фотографии Федора, подмечая особенности строения черепа Федора, цвет кожи. Его действия больше напоминали творческую работу художника, стоявшего перед холстом, прежде чем нанести на голый холст первый мазок, — а когда в памяти закрепились последние и самые важные штрихи, он взялся за изготовление грима.

Загримировавшись под этого чудаковатого транжиру Федю (что немаловажно, он был одинакового с Николаем роста и всего-то на пару лет младше Николая), можно было отправляться на дело, но вечером Полыхаев был занят в спектакле-комедии «Дон Сезар де Базан». Дело в том, что после того, как ему отказали с приемом на работу в ТЮЗе, он устроился гримером в Народный театр на Гладилова, что в Ягодной слободе. А куда тут деваться? Совсем не работать в Советской стране просто невозможно. Свободное времяпрепровождение вызовет ненужные вопросы у соседей, а среди них наверняка отыщутся люди, которые захотят поделиться своими наблюдениями с милицией. Интерес со стороны уголовного розыска ему ни к чему. А Народный театр спектакли давал редко — конечно, и платили не шибко много, — что Николая вполне устраивало, ведь в деньгах нужды он не испытывал.

Базировался театр во дворце, построенном лет пятьдесят назад по завещанию купца-промышленника Ивана Алафузова. В обиходе случалось, что и в официальных бумагах его именовали «Алафузовским театром». Дворец и вправду походил на театр, поскольку архитектор, его строивший, взял за основу петербургский Александринский театр. Когда-то в Алафузовском театре размещалось училище для рабочих льнопрядильной и полотняной фабрик, некогда принадлежавших самому Ивану Алафузову. Имелись столовая, чайная, обширная библиотека, опять-таки для рабочих, и народный театр — заведение, вместе с библиотекой весьма полезное для самообразования рабочих и служащих льнопрядильной и полотняной фабрик. Во дворце проходили благотворительные мероприятия, силами местных любительских актерских групп ставились спектакли, действовал детский сад для рабочих.

Спектакли в Алафузовском театре ставились и после революции. Конечно же, на революционную и пролетарскую тематику. А чуть позже — и на тему Гражданской войны. Дворец в Ягодной слободе перешел в ведение профсоюза и стал называться Дворцом трудящихся, в первую очередь работающих на алафузовских льнопрядильной и полотняной фабриках, которые стали называться льнокомбинатом имени Ленина. А народный театр получил название «Зареченского рабочего театра».

В Великую Отечественную войну здание Алафузовского дворца превратилось в эвакогоспиталь, принимающий раненых вплоть до конца сорок пятого года. На верхних этажах здания во дворце проживали семьи, эвакуированные из Ленинграда. После окончания войны здание по решению районного начальства сделалось Домом культуры, где, помимо кружков, различных секций и двух оркестров — струнного и духового, — снова стал функционировать Народный театр, время от времени выдающий на-гора редкие, но известные спектакли, в том числе из мировой классики. Сюда-то и устроился гримером на треть ставки Николай Полыхаев.

Ставил спектакль известный в городских театральных кругах заслуженный деятель искусств республики товарищ Лодыго-Добровольский. А чтобы повысить уровень и значимость для города театральной постановки, помимо актеров-любителей к участию в комедийном французском спектакле «Дон Сезар де Базан» привлекли также и профессиональных актеров. Их-то в первую очередь и надлежало гримировать, поскольку главные роли исполняли именно они. Молодую испанскую танцовщицу Маритану играла заслуженная артистка республики сорокадвухлетняя Нинель Азаматовна Ланская-Даветьярова, а благородного дона Сезара де Базана, защитника бедных и угнетенных, — артист Игнат Сидорович Фофанов. Артисты-любители исполняли роли второстепенные и выступали преимущественно в качестве статистов. Спектакль имел большой успех у публики, а первый секретарь Кировского райкома партии товарищ Ильфат Бадрутдинович Бикмаметов, присутствующий на показе спектакля, лично пожал руки ведущим артистам и режиссеру спектакля товарищу Лодыго-Добровольскому.

— Великолепный спектакль, — со значением изрек первый секретарь районного комитета партии, обращаясь к режиссеру, и, сдвинув почти сросшиеся брови, глубокомысленно добавил: — И очень нужный на сегодняшний день. Ведь защита угнетенных и обездоленных — это не только прерогатива дона Сезара де Базана. Это еще и генеральная линия нашей партии! Если как-то сможете, — преуменьшил пафосный накал первый районный секретарь, — то передайте нашим французским товарищам, создателям этой замечательной пьесы, выражение моего уважения и искреннюю благодарность.

— Передам, — заверил его заслуженный деятель искусств республики и посмотрел в сторону.

На третий день в пятницу в личине мерзавца и паскудника Феди (а на самом деле оперуполномоченного отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД старшего лейтенанта Федора Гапоненко) Николай отправился на дело. Добрался до дома без всяких затруднений, квартиру открыл легко и обрадовался шикарной обстановке. С одного взгляда было понятно, что здесь будет чем поживиться. Этот делец Федя и правда купается в деньгах, если сумел обставить квартиру итальянской мебелью, которой нет в продаже не только в казанских мебельных магазинах, но и в московских.

Три цветастые подушки, вышитые вручную, лежали симпатичной горкой на кровати. Николай взял ту, что находилась сверху, пощупал: плотная, крепкая — едва ли не до отказа набита деньгами. Достав из кармана нож, он вспорол одну подушку, и из нее, шурша, бумажным дождем посыпались обрывки газет. Из-за портьеры, закрывающей окна, высунулся молодой мужчина и удивленно поинтересовался:

— Федя, а ты чего здесь делаешь?

За первым обозначился и второй. Вот так влип… Его ждали, это засада! Оба взирали на него изумленно, опустив табельное оружие, что держали в руках. Полыхаев выиграл несколько секунд, которых хватило, чтобы достать пистолет и расстрелять обоих…

* * *

После произведенных выстрелов Николай догадался, что у подъезда его может поджидать милиция, и решил уходить через чердак. Вылез через слуховое окно на крышу, протопал двадцать метров по жестяной крыше и спустился по водосточной трубе на противоположной стороне дома. После чего припустил бегом так, как еще никогда не бегал. Мелькали дома, деревья, лишенные листвы, недоуменные лица прохожих… Один раз он даже едва не попал под груженую полуторку, сильно затормозившую, и ее водитель еще долго посылал вслед ему ядреные матерные ругательства, вполне им заслуженные. Домой Федор вернулся с перекошенным лицом и растекшимся гримом (Эльвира сразу поняла, что случилось нечто ужасное). Ворвавшись в дом, Полыхаев рухнул на диван, закрыл глаза и долго не мог отдышаться; отвернувшись в сторону, не пожелал отвечать на расспросы встревоженной Эльвиры. Минут через пятнадцать он пришел в себя, сел на диван. Взяв со спинки стула полотенце, Николай вытер с лица грим и обреченно посмотрел на Эльвиру, стоявшую в ожидании.

— Это была ловушка, — наконец заговорил Николай.

— О чем ты? Что значит ловушка? — ахнула девушка.

— А вот то и значит! — выкрикнул он в сердцах. — В квартире менты устроили засаду, и меня в ней ждали.

— Быть этого не может!

— Я, по-твоему, языком чешу?

— И как ты ушел? — спросила Эльвира после паузы. Тревога стала понемногу отступать. Главное, ее Николаю удалось уйти. А то, что он вернулся пустой… Так главное, что вернулся…

— А очень просто! Завалил обоих из ствола, так и ушел!.. — И уже совсем тихо добавил: — Можно сказать, что мне повезло.

Признавшись, Полыхаев тупо уставился в угол комнаты. Казалось, после выстрела в Казаряна стрелять в людей повторно будет как бы попроще, ведь уже имелся какой-никакой опыт. Ан нет. Не попроще… Даже как будто бы наоборот. А потом, тут другое… Ведь не просто убил какого-то гражданского, а милиционера, за которого спрос будет куда строже! Если, конечно же, поймают…

— Но как они узнали про тебя? — Тревога вернулась вместе с холодком, поселившимся меж лопаток. На лице девушки запечатлелось выражение отчаяния.

Николай угрюмо посмотрел на нее и обронил:

— Этот Федя вовсе и не Федя-простофиля, как ты мне о нем рассказывала. А самый настоящий дубак[12]! Подсадная утка! И как они вышли на наш след, я даже не представляю.

— Почему ты решил? — вскинула брови Эльвира Бариева, уже понимая, что Николай прав. — Может, тебе только показалось?

— О чем ты?! Какой показалось? — выкрикнул Николай. — Потому что в подушках, о которых ты мне рассказывала, находилась резаная бумага, — последовал безапелляционный ответ.

— И что нам теперь делать? — прошелестела губами Эльвира.

Вопрос был задан так тихо, что Николай едва его услышал. Немного подумал и ответил, задержав на ее красивом лице тяжеловатый взгляд:

— А ничего не будем делать. В буквальном смысле этого слова. Дома будем сидеть, радиопостановки слушать да в карты играть. В дурака подкидного. В прошлый раз ты у меня выиграла, вот я хочу отыграться… Можем еще книжки читать. Я, к примеру, Жюль Верна люблю. «Таинственный остров» читала?

Эльвира кивнула.

— Читала.

— Вот видишь, какая ты образованная… Или «Остров сокровищ» Стивенсона… Ну, еще время от времени я буду ходить на работу в свой Народный театр, — продолжил свою тираду Николай. — Должен же я заниматься каким-то делом! А ты — по магазинам. Денег у нас хватает, так что голодными, надеюсь, не останемся. Но и шиковать не станем — дорогими покупками мы привлечем к себе ненужное внимание. У фартовых и блатных то, что мы собираемся сделать, называется «залечь на дно».

— И надолго мы заляжем на дно? — поинтересовалась Эльвира, понимая справедливость слов Николая.

— Не знаю, детка. Поглядим, как масть пойдет… Полагаю, что на полгода. Может, на год.

— Как скажешь, Коля. — Девушка подошла и положила Николаю руки на плечи. После чего крепко поцеловала в губы…