Евгений Степанович встретил Эльвиру Бариеву добродушной лучезарной улыбкой и букетом свежих цветов. Он был в накрахмаленной белой рубашке, выглаженных брюках и чисто выбрит. Чего-чего, а умение представать перед женщинами в наилучшем свете и угождать им в нем было заложено едва ли не с рождения.
Перешагнув порог квартиры, Эльвира поинтересовалась:
— А ты действительно достал пластинку Маргарет Уайтинг с песней «Дерево на поляне»?
— Разумеется, достал! — едва ли не возмутился Евгений Степанович. — Неужели ты сомневалась, дорогая Эльвира? Я никогда не обманываю девушек. — И, приглушив голос на полтона, продолжил: — Если бы ты знала, чего мне это стоило… Я говорю не о деньгах, а об услуге, которую должен оказать. Да-с…
Евгений Степанович помог гостье снять плащ и провел ее в комнату. У левой стены находился комод, на котором стоял портативный граммофон, на механизме лежал черный тонкий диск пластинки.
— Вот это и есть та самая пластинка, — торжественно объявил хозяин квартиры, приподняв круглый подбородок.
— Я поняла, — одобрительно улыбнулась Эльвира.
В центре зала размещался стол, уставленный яствами и марочными винами, посредине которого красовалась бутылка насыщенно-золотистого коньяка «Юбилейный» крепостью сорок пять градусов десятилетней выдержки. Не попробовать такой коньяк было бы глупейшей и непростительной ошибкой.
— Может, желаешь коньяка? — предложил Евгений Степанович.
— Не откажусь, — легко согласилась гостья.
Достав из буфета два небольших бокала для коньяка (с широким дном, короткой ножкой и зауженные кверху), хозяин налил в них золотистую жидкость.
Сделав крохотный глоток, девушка произнесла:
— Какая прелесть!
Ее поразил мягкий бархатистый вкус дорогого напитка. То, что коньяк крепостью сорок пять градусов, совсем не чувствовалось. Хотя нет, после второй рюмки крепость все же ощутилась: ноги стали слегка ватными, и неудержимо захотелось петь и танцевать. Евгений Степанович настроение Эльвиры вовремя поймал и завел для начала фокстрот «Рио-Рита» на новеньком «молотовском» патефоне.
Потанцевали славно, как если бы уже не в первый раз. В какой-то момент Евгений Степанович плотно прижался к Эльвире, и она, осознав, что может последовать далее, мило улыбнувшись, слегка отстранилась и стала держаться с партнером на положенном для фокстрота расстоянии.
— А сейчас я поставлю песню, которую обещал, — сказал Евгений Степанович, когда музыка закончилась. Подошел к комоду, поднял с него пластинку, упрятанную в тонкий цветной картон, и произнес: — Признаюсь, я прослушал эту песню дважды, испытал самое настоящее потрясение, но более всего меня поразили слова этой песни, они меня просто вывернули наизнанку.
— Ты знаешь английский? — удивилась Эльвира.
— Да. Готовил себя к службе в дипломатическом корпусе. Хотел повидать различные страны, общаться с людьми других культур, заниматься важными государственными делами… Однако сложилось совсем не так, как я планировал в юношестве. Впрочем, я нисколько не сожалею… Но английский мне пригодился. Когда хорошее настроение, слушаю Бинга Кросби, Кэба Кэллоуэя и Эдди Кантор.
— Евгений, а кто тебе нравится в фокстроте? — поинтересовалась Эльвира.
— Пожалуй что Рэй Нобл и Бен Селвин. Они лучшие! А тебе? — неожиданно спросил Евгений Степанович, внимательно наблюдая за девушкой.
— А мне больше нравятся Этель Уотерс и Грейси Барри, — живо отозвалась Эльвира.
— У такой красивой девушки и должен быть отменный вкус. Я все более очаровываюсь тобой! — добродушно произнес Евгений Степанович, уложив пластинку на механическое устройство.
— Но я не планировала стать дипломатом, мне просто нравится красивая музыка. А ты можешь мне рассказать, о чем поет Маргарет Уайтинг в этой песне?
— Она поет о дереве, что стоит на поляне. А на его стволе вырезано «Я люблю тебя, пока не умру». И она говорит своему возлюбленному, что всегда будет помнить о любви в его глазах в тот самый день, когда он вырезал на этом дереве слова о своей любви к ней.
— Какие красивые слова, — согласилась Эльвира и тотчас продолжила: — Но дальше она поет, что видит знакомый силуэт. Знает, что он целует какую-то другую, и очень бы хотела, чтобы вместо той девушки была она сама у того дерева на поляне, и куда бы ни пошел ее возлюбленный, он будет знать, что она будет любить его, пока не умрет!
— Боже, я просто покорен! — восторженно воскликнул Евгений Степанович. — Ты — само очарование! Подарил же мне Господь такую встречу! — Из рупора граммофона прозвучал высокий голос сопрано. — А теперь давай послушаем эту божественную мелодию.
Когда мелодия закончилась, Эльвира вдруг произнесла:
— Давайте я вас…
— Тебя, — с легким нажимом аккуратно поправил Эльвиру хозяин квартиры и дружественно улыбнулся, словно их связывало нечто большее, чем знакомство в ресторане.
— Давай я тебя сфотографирую!
Предложение прозвучало неожиданно.
— Зачем? — немного напрягся Евгений Степанович.
— Конечно же, на память… — последовал ответ. — Ты такой представительный мужчина… И красивый к тому же. Я напечатаю твой портрет и повешу его в рамке в одной из своих комнат.
— Да? — В его вопросе явно слышались нотки самодовольства.
— Конечно, — твердо ответила Эльвира Бариева и достала фотографический аппарат. — Твой портрет будет висеть между портретами Лоуренса Оливье и Клифтона Уэбба.
— Ничего не имею против!
— Наверняка ты нравишься очень многим женщинам, мне даже лестно, что твой выбор выпал на меня.
— Столь блистательную красоту просто невозможно не заметить.
Эльвира сделала несколько снимков Евгения Степановича в фас и в профиль, после чего они разместились на диване. Хозяин квартиры не стал терять понапрасну драгоценного времени, крепко обнял девушку за плечи, потом притянул к себе и принялся осыпать ее лицо и шею поцелуями, все пуще распаляясь.
— Господи, какой вы все-таки страстный. Наверняка у вас давно не было женщины.
— Не было, — с хрипотцой в голосе отвечал Евгений Степанович, — потому что я всю жизнь ждал такую девушку, как ты.
Эльвира совершила слабую попытку к сопротивлению, чем только подогрела его страсть. Вскоре ладонь Евгения Степановича оказалась под ее платьем и стала поглаживать бедра, грудь, стремилась залезть в трусы. В какой-то момент ему показалось, что девушка ослабела, задышала неровно и глубоко, осталось лишь немного проявить настойчивости… Но неожиданно Эльвира поднялась с дивана и успокаивающим голосом произнесла:
— Только не так быстро. Я еще не готова.
— Мне показалось, как раз наоборот, — прохрипел Евгений Степанович. Поймав Эльвиру за руку, он попытался усадить ее на диван.
— Я хочу кофе. Он есть у тебя?
Не без сожаления отпустив девичье запястье, Евгений Степанович ответил сиповатым голосом:
— Имеется.
— Сделай, пожалуйста.
— Желание женщины для меня — закон, — заявил он и, поднявшись с дивана, потопал на кухню.
Пока хозяин квартиры возился с кофе (молол зерна кофе, стучал по плите туркой, бренчал маленькими ложечками), Эльвира подняла с комода связку ключей, сняла слепки с каждого из них, не позабыв запечатлеть в пластилине их толщину, и снова вернулась на диван.
— Сколько ложек сахара тебе нужно? — выкрикнул из кухни Евгений Степанович.
— Одну ложку, — отозвалась Эльвира.
Когда Евгений Степанович вернулся с двумя чашечками кофе в зал, девушка выглядела совершенно расслабленной. С удовольствием выпив кофе, Эльвира решила для себя: «Пусть произойдет так, как должно быть… Все-таки в этом мужчине есть нечто такое, что ослабляет женскую волю». И когда пустая чашка была отставлена в сторону, Эльвира обхватила шею Евгения Степановича гибкими руками, а он аккуратно, словно опасался поломать хрупкую вещь, навалился на нее всем телом…
Вернулась Эльвира поздним вечером — сытая, удовлетворенная, слегка хмельная. Николай сразу заприметил глубокие перемены в ее настроении. Хмуро глядя мимо Эльвиры, глухо поинтересовался:
— Ну, как все прошло?
— Просто великолепно, — последовал ответ. — Ключи удалось достать без труда. Он даже ничего не заподозрил. Предлагал новое свидание. Конечно же, я согласилась… Ну так… — пожала она плечом, — чтобы он ни о чем не подумал.
— А пили чего? Перегар чувствую.
Она потянулась почти как кошка и уселась на диван, подобрав под себя ноги.
— Армянский коньяк «Юбилейный» десятилетней выдержки.
— И как? Вкусно было? — стараясь погасить в себе нарастающий гнев, поинтересовался Николай.
— Очень легко пьется. Аромат хороший. Только потом ноги ватными стали, — поделилась ощущениями Эльвира.
Посмотрев на довольное лицо сожительницы, Николай едва удержался, чтобы не отвесить ей оплеуху. Расслабил пальцы, сжавшиеся в кулак, глубоко вздохнул и произнес вполне миролюбиво:
— Надеюсь, не сложно было ноги раздвинуть? Чего такого богатого клиента обижать.
— У нас не было ничего! — громко возмутилась Эльвира. — Ты думаешь, почему он второе свидание назначил? Свое хотел заполучить! А потом, что с того? — произнесла она с некоторым вызовом. — Ведь ты сам мне разрешил. Главное ведь — дело!.. Как-то ведь нужно было ключи достать.
Сказанное прозвучало вполне искренне, в какой-то момент Николай Полыхаев даже поверил услышанному. Эльвиру подводили лишь ее глаза, в которых плясали веселые бесенята. Таковыми они и были в первую их близость.
— Толщину ключей не забыла снять? — перевел Николай разговор в иное русло.
— Нет, — последовал ответ.
— И снимки этого своего хахаля сделала?
— Этот хахаль такой же мой, как и твой, — отрезала Эльвира, слегка обидевшись для вида.
— Так сделала или нет? — хмуро переспросил Коля Полыхаев. — Или на второе свидание торопишься?
— Я же, как пришла, сказала тебе: все сделала, — прозвучал исчерпывающий ответ.
— Хорошо, — выдохнул Николай.
«И чего это я на нее взъелся? — подумал он. — Ведь на один же карман играем!»
— Когда вы договорились снова встретиться? — спросил он, уже заметно поостыв.
— В среду вечером в ресторане «Славянский базар», — ответила Эльвира, тоже успокоившись.
— Вот и славно. — Николай Полыхаев даже малость повеселел. — Вот в среду днем и наведаюсь к нему… Как по-твоему, где он может хранить деньги и драгоценности?
— Думаю, что в кабинете. Он же спальня, там еще диван раскладной стоит. На нем он и спит. А в зале — комод, кресла, еще один диван, большой стол… Ну, может, в комоде что стоящее припрятал…
В понедельник Полыхаев отнес слепки тюзовскому глухонемому мастеру Сазонычу. Тот слепки взял, но когда Николай сказал, что придет за ключами завтра (глухонемой мог читать по губам), Сазоныч покачал головой и показал два пальца. Мол, приходи послезавтра.
— Завтра надо, — громко и отчетливо произнес Николай, хотя мог просто прошептать.
Сазоныч отрицательно покачал головой.
— Две цены даю, — опять громко произнес Полыхаев.
На что Сазоныч, оторвав взгляд от губ Николая, уже соглашаясь, покачал головой: это, мол, совсем другое дело…
Фотомастерская, находящаяся на отшибе Кировского района, сделала фотоснимки во вторник. Карточки были весьма качественные, хоть выставляй на витрину и зазывай ими клиентов. Когда вернулся домой, долго рассматривал фотографии (по краям их были симпатичные зубчики), примеривая на себя мысленно новую маску. Затем засел за грим и долго колдовал над своим лицом, сравнивая его с фотокарточками и внося исправления и дополнения. Наконец он закончил и обернулся к Эльвире:
— Как?
Та завороженно посмотрела на Николая. Впрочем, Коли Полыхаева в комнате уже не было. В ней находился не очень молодой мужчина по имени Евгений Степанович…
— Просто поразительно! Как тебе это удается?
— Ничего особенного. Просто беру грим и добавляю на лицо, чего не хватает, — усмехнулся Николай.
— Пройдись, — попросила она.
Николай прошелся из одного конца комнаты в другой.
— Евгений ходит немного вразвалочку. По-хозяйски, что ли, как-то.
То, что Эльвира назвала клиента по имени, слегка покоробило Полыхаева. Он не подал виду и прошелся снова с учетом замечания Эльвиры.
— Ну а теперь? — спросил он.
— Похоже… А теперь скажи что-нибудь, — потребовала сожительница.
— Где у него деньги лежат, ты знаешь?
— Говори чуть медленнее и значимее. Он же все-таки начальник, — заметила Эльвира.
Николай снова прошелся по комнате, произнес пару предложений. Эльвира завороженно застыла.
— Ну как? — спросил Николай.
— Ты просто какой-то волшебник! Ну прямо все по-настоящему, — глядя на подельника, с восхищением произнесла Эльвира. — Твое бывшее театральное руководство самые настоящие глупцы! Как они могли тебя уволить?! Ведь ты же самый настоящий актер!
— Есть немного, — не без гордости ответил Николай.
От Академической слободы до парка «Черное озеро» несколько трамвайных остановок. А Первый дом Горсовета на улице Дзержинского — вот он, рядышком, только в горку подняться.
Около второго подъезда, где проживал клиент, гуляла мама с пятилетней дочкой. Девочка никак не желала возвращаться домой, несмотря на просьбы и увещевания родительницы. Николай дождался, когда они наконец уйдут, выждал еще минуты три и только после этого вошел в подъезд. Поднявшись на третий этаж, нашел нужную квартиру под номером двадцать четыре, достал изготовленные Сазонычем ключи и вставил один из них в замочную скважину. Ключ вошел легко. Провернув замок на два оборота, он слегка потянул за ручку. Дверь не поддалась, держалась на втором замке. Николай, зажав под мышкой прихваченный с собой кожаный портфель с двумя застежками, вставил второй ключ и сделал первый оборот. Когда он проворачивал второй оборот и собирался было войти в квартиру Евгения Степановича, как дверь соседской квартиры приоткрылась и в образовавшийся проем выглянула старушечья голова.
— Это вы? — спросила голова.
— Я, — ответил Николай.
— А то я слышу, дверь кто-то открывает…
— Спасибо за бдительность, — похвалил соседку Николай и, насколько мог (мешал грим), улыбнулся. — А то знаете, как оно бывает. По всему городу сейчас квартирные кражи.
— Пустяки, — последовал ответ.
Соседская дверь, тоненько скрипнув, закрылась. Полыхаев открыл дверь в квартиру заместителя начальника Управления торговли и вошел в прихожую. Сравнительно небольшая, и вряд ли в ней Евгений Степанович мог держать деньги или драгоценности. Затем Николай прошел в зал. Обстановкой он был похож на многие другие залы, гостиные или большие комнаты: полированный стол посередине комнаты, массивный комод под черным лаком; несколько стульев, диван и кресла для отдыха. На полу — огромный, почти во всю площадь комнаты, ковер ручной работы. Полыхаев прошел в кабинет. Поскольку он исполнял еще и функцию спальни, то, кроме двухтумбового письменного стола и кресла, здесь имелся раздвижной диван и бельевой шкаф.
Поначалу Николай сунулся в шкаф, выгребая все наружу. Но ни в белье, ни в углах шкафа никаких ящичков либо свертков с деньгами Полыхаев не обнаружил. «Ничего, это только начало, комнаты большие, деньги в них должны быть, — постарался Николай не поддаваться скверному настроению. — Нужно просто тщательнее искать».
И вот первая находка: в ящиках письменного стола обнаружились несколько пачек денег, перетянутых резинками, и три сберегательные книжки, все на предъявителя, со вкладом по десять тысяч каждая. В тумбах стола ничего заслуживающего внимания не имелось: бумаги, папки с какими-то документами, разное барахло, которое давно было пора выбросить, да, верно, не доходили руки или хозяину было попросту жалко (не иначе с этим хламом были связаны какие-то сентиментальные воспоминания).
Все, что имело ценность, Полыхаев складывал в портфель. Когда прошел в зал и открыл все ящики комода, то, кроме нескольких золотых безделиц вроде небольшого мужского перстенька и золотой броши в виде майского жука, ничего заслуживающего внимания более не обнаружил. Не очень довольный добычей — маловато было для хапуги на такой хлебной должности, — Николай заглянул на кухню, за что потом долго хвалил себя и называл не иначе, как «провидцем» (мысленно, конечно). А дело в том, что в одном из навесных шкафчиков он обнаружил старинный самовар. Не ведерный, конечно, и даже не трехлитровый, а такой, скорее декоративный, вместительностью чуть более одного литра. И когда он вытащил его и открыл крышку, то увидел, что тулово самовара доверху было заполнено драгоценными ювелирными изделиями с камушками разных цветов и оттенков, явно дорогостоящими. Рассматривать содержимое самовара Николай не стал (дома будет и время, и расположение), раскрыл портфель и высыпал в его черную глубину содержимое самовара. После чего, весьма довольный, покинул квартиру. Когда он выходил, соседская дверь снова приоткрылась и выглянула прежняя старушечья голова:
— Уже уходите?
— Ухожу, — кивнул Полыхаев. — Работы по горло! Только на кофеек и вырвался!
— Ну, доброго пути, — пожелала «соседу» бдительная старушка и закрыла дверь.
— Спасибо, — поблагодарил старушку Николай в уже закрывшуюся дверь и стал спускаться по ступеням лестничного пролета.
Когда Николай уже выходил из подъезда, четверо пацанов, собравшись играть в войну, горячо спорили — кому из них быть немцами, а кому — русскими. На вышедшего Николая Полыхаева в образе заместителя начальника Управления торговли продовольственными товарами Евгения Степановича Шурыги пацаны не обратили никакого внимания. На кой он им сдался, когда решался главный вопрос: кто все же будет ненавистным немцем?
Возвращаясь домой в образе большого начальника, да еще с кожаным портфелем на две большие застежки, Николай ловил на себе разные взгляды. Кто-то смотрел на него с откровенным уважением, кто-то с завистью, а кто-то и с ненавистью. Примерно так смотрел сам Коля Полыхаев на щекастого мужичка, купившего у него еще совсем недавно на базаре швейцарские часы. Пока он ехал домой, рассуждал о том, к какой категории граждан ему теперь стоит себя причислять. К той, что влачит нищенское существование, к которой относится бывший гример Коля Полыхаев из коммуналки, или к категории состоятельных граждан вроде этого самого Шурыги и толстощекого деляги Ромашова?
Сложный вопрос, однако. Если судить по паспорту, то он прежний Николай Полыхаев, безработный гример театра, а вот если глянуть на все то добро, что у него сейчас припрятано, то он вполне обеспеченный человек, который может многое себе позволить. Но лучше рассуждать об этом, чем решать дилемму — у кого в этот раз занять трешку до получки.
На столе лежала внушительная горка ювелирных украшений, золотые монеты, три сберегательные книжки (на тридцать тысяч рублей) и несколько пачек денег. Обида на Николая отходила на второй план, пришла уверенность, что будущее сложится наилучшим образом.
— Вот это да-а, — невольно ахнула Эльвира, рассматривая украшения, высыпанные из портфеля на белоснежную скатерть. — Как думаешь, на сколько все это может потянуть?
— Тысяч на сто или, может, даже больше.
— Вот это день! Не думала, что он так богат!
— Так это покуда не деньги. Эти ювелирные украшения, их еще надо умеючи реализовать, — отозвался Полыхаев. — А это дело непростое. — Выждав паузу, добавил: — Даже где-то опасное. Без головы можно остаться… Нужно отыскать надежных людей… С кем-то предстоит поделиться. А это будет примерно третья часть.
— Ну, я думаю, ты обязательно что-нибудь придумаешь? — уважительно глянула на Николая Эльвира.
«Может, хватит по мужикам бегать? — подумала Эльвира. — Такого парня, как Коля Полыхаев, больше никогда не сыскать… На него всегда можно положиться. Не подведет… Лучше и желать не стоит!»
— Не переживай, я знаю, что нужно делать. У меня есть хороший план. Главное мы уже сделали — у нас очень много денег и драгоценностей, а все остальное лишь технические детали.