В тоттенемском доме годы текли мирно и приятно. Визиты Георга, пожалуй, стали реже, но тому было оправдание: на плечах принца Уэльского лежало множество обязанностей. За ним следили, ему было нелегко ускользнуть, к тому же и он, и Ханна жили в вечном страхе, что их убежище будет раскрыто.

Джейн навещала Ханну время от времени. Она рассказывала, что на Сент-Джеймсском рынке о беглянке помнят, а Исаак всё еще клянется, что найдет ее. Тревоги не утихали. Кто-то зашел к Уилерам и сообщил, будто встретил Ханну где-то в провинции; другой божился, что видел ее в Уоппинге. Каждая девушка-квакерша, обладавшая хоть тенью красоты, попадала под подозрение — в ней видели ту самую Ханну Лайтфут, исчезнувшую в день своей свадьбы.

Ханна томилась в ожидании встреч с Георгом и, дабы занять себя, хлопотала по хозяйству — воспитание приучило ее к тому, что праздность греховна. В ее распоряжении были дистилляционная комната, сад, обнесенный высокой стеной, и рукоделие. Но этого было мало.

Она мечтала о простом загородном доме и муже, который всегда был бы рядом. И всё же она знала, что никогда не полюбит никого, кроме Георга. Ханна твердила себе: пусть ее жизнь и не во всём идеальна, она здесь, вдали от мира, счастливее, чем могла бы быть с кем-то другим.

Георг тоже порой грустил. Их положение тяготило его. В самой сути своей он был человеком почтенным и добропорядочным, и более всего на свете желал бы, чтобы их брак был законным. «Мы живем в грехе», — сказал он как-то раз, и эти слова легли тенью между ними. Не родись он принцем Уэльским, будь они обвенчаны по всем правилам, он не просил бы у судьбы ничего иного.

Он так много рассказывал ей о придворной жизни, что Ханне казалось, будто она и сама там побывала. Бедный Георг! Он не был рожден стать королем — а ведь корона вскоре неминуемо ляжет на его чело. Будучи юношей простосердечным, он не жаждал ни власти, ни славы; ему хотелось лишь простого счастья, благопристойного и законного.

Но жизнь редко оправдывает ожидания.

Визиты Джейн стали для нее отрадой. Джейн богатела день ото дня — мастерская резчиков по стеклу процветала. Мистер Джек Эмс направлял к ним заказчиков, к тому же у Джейн появились связи при дворе через мисс Элизабет Чадли. Это обеспечивало приток знатных клиентов, и дело их шло в гору так, как мистеру Беттсу и не снилось.

Джейн сидела в кресле, расправив шелковые юбки, в самом расположении которых сквозило довольство и упоение свободой.

Ханна же, если и покидала дом, то лишь в закрытой карете; гуляла она в основном в саду, и единственными светлыми днями в ее жизни были те, когда приезжал ее возлюбленный.

И всё же она не желала себе иной доли.

Она была в саду, ухаживая за первыми весенними цветами, когда слуга доложил о приезде Джейн. Подруга последовала за горничной в сад и обняла Ханну.

— У тебя есть вести? — спросила Ханна, которая так и не смогла окончательно оставить квакерскую манеру речи и нет-нет да и переходила на «ты».

Джейн кивнула.

— Добрые? Дурные? Ты молчишь.

— Даже не знаю, как ты это примешь, Ханна. Будь я на твоем месте, мне было бы плевать. Тебя исключили из Общества Друзей. Вынесли то, что они называют Свидетельством об отказе.

— Я знаю, — отозвалась Ханна.

— Уж не вздумай теперь из-за этого сокрушаться!

— О нет, я не стану.

— Ты уже давно с ними не видишься. Только не говори мне, что хочешь к ним вернуться.

— Никогда.

— Об этом вывесили целое объявление. Там сказано, что ты исчезла и они больше не считают тебя своей.

— Значит, они перестанут меня искать, Джейн.

— Сомневаюсь. Искать всё равно будут, и толки не утихнут. Но они объявили, что ты исключена… что ты им больше не ровня. Но тебя ведь это не сильно заботит?

— Ни капли.

— Там еще что-то было о том, будто они боятся, как бы твой грех не пал на них. Потому-то они от тебя и отреклись… пока ты «с покаянным разумом и истинным сокрушением сердца не выразишь скорбь о своих прегрешениях».

— Этого я не сделаю никогда.

— Да уж, я так и думала. Ну да ладно, вот она ты, и сад твой прелестен, и платье новое — загляденье просто. Ты красавица, Ханна, и я ничуть не удивлена, что из-за тебя поднялся такой шум. Ну, как тебе мой новый шелк?

Ханне шелк очень понравился, и пока она улыбалась и болтала с Джейн, в голове ее набатом звучало: «Изгнана. Отреклись». Когда Джейн ушла, Ханна села и невольно вспомнила комнатку над бельевой лавкой и всю ту доброту, которую проявлял дядя Уилер к ней и ее матери, когда им некуда было идти.

Георг застал ее в меланхолии.

— Вы кажетесь печальной, — произнес он, — но вы так прекрасны. Я бы хотел заказать ваш портрет именно в эту минуту.

Она попыталась прогнать грусть, но не смогла и в конце концов призналась, что Общество Друзей отлучило ее.

Георг обнял ее, поклялся в вечной преданности и попытался приободрить.

Но и он приуныл, столь же страстно, как и она, желая, чтобы они могли обвенчаться и покончить с этим чувством греховности, которое вечно стояло тенью между ними и их счастьем.

***

Возможность обсуждать свои дела с братом и сестрой, которых он нежно любил, была для него истинным утешением. Эдуард был всего на год младше него, а Елизавета, хоть и была младше на три года, обладала мудростью, какой не было ни у одного из братьев. Она читала куда больше них и, хотя жила в таком же затворничестве, благодаря книгам познала мир.

Георг любил Елизавету преданно; она вызывала в нем глубочайшее сострадание. Бедняжка была сильно изувечена: одно плечо выше другого, к тому же она мучительно хромала, так что не могла ни танцевать, ни бегать, ни даже просто долго ходить. Она была добродушна и, казалось, принимала свои недуги философски, никогда не жалуясь. Мать и лорд Бьют будто и вовсе не замечали ее существования. Бедная девочка, ей суждено было провести при дворе всю оставшуюся жизнь; брак ей не грозил, а значит, как разменная монета в политических играх она была бесполезна. Она просто была рядом — живое свидетельство одной из менее удачных попыток принцессы Августы произвести на свет потомство.

В душе Георга она пробуждала всё самое благородное. Он говорил ей:

— Мы с тобой будем вместе всю жизнь. Наверное, с моей стороны эгоистично этому радоваться, но я ничего не могу с собой поделать.

На что Елизавета лишь кротко улыбалась и отвечала:

— Ты хочешь сказать, брат, что раз я калека и то, что люди милостиво называют «дурнушкой», мне никогда не прикажут выйти замуж и покинуть дом. Я тоже радуюсь тому, что никогда тебя не оставлю. Видишь, и в худе есть добро.

Ему было приятно поведать этим двоим о своих трудностях.

— Я муж и в то же время не муж. Как бы я хотел быть обвенчанным с Ханной по-настоящему!

— Клянусь, Ханна счастлива уже тому, что ты у нее есть, какую бы цену ей ни пришлось заплатить, — заметила Елизавета.

— Заперта в том доме! В вечном страхе, что нагрянут квакеры и заберут ее. Какое приключение! — воскликнул Эдуард.

Елизавета улыбнулась.

— Ты говоришь так, Эдуард, будто квакеры — это французская армия. Это мирные люди. Они против любого насилия. Я читала о них. Признаться, с тех пор как Георг и Ханна вместе, я перечитала всё, что смогла о них найти. Общество Друзей! Не правда ли, прелестное название?

Георг откинулся в кресле, прикрыв глаза. Для него лучшим временем после часов, проведенных с Ханной, были минуты подле Елизаветы. Знать, что она сопереживает каждому мгновению его жизни, что она всегда рядом — дорогая сестра и друг, который пребудет с ним до конца дней.

— Я читала о Георге Фоксе, основателе этого Общества. О, это был великий человек — сын ткача из Лестершира. «Истинно верующие лишь те, кто перешел от смерти к жизни, будучи рожденным от Бога», — говорил он. — «Бог живет не в храмах, рукотворных сущих, но в сердцах людских». По-моему, это чудесная мысль. И она верна.

— О да, это правда! — вскричал Георг. — Я бы и сам хотел стать квакером.

— Это, — отрезал Эдуард, — совершенно невозможно, ибо когда тебя коронуют, ты должен будешь присягнуть на верность Церкви Англии — реформированной вере.

— В них нет такой уж большой разницы, — возразил Георг.

— О, Георг, даже не думай об этом, — сказала Елизавета. — Если ты скажешь лорду Бьюту или маме, что хочешь стать квакером, они не на шутку встревожатся. Ты и представить не можешь, на что они пойдут.

— И что же они могут сделать? — хмыкнул Эдуард.

Елизавета промолчала. Она посмотрела на Георга — любимого брата, добрейшего друга — и ей стало страшно. Он был так хорош, а в доброте своей столь простодушен, что склонен был верить, будто и все вокруг столь же добродетельны. Что они думают сейчас о его связи с Ханной? Разумеется, они ее осуждают. Заведи он любовницу… одну или даже нескольких… при дворе, веди он себя как пылкий юнец в развращенном обществе, где его положение дает ему особые права, они бы лишь пожали плечами и усмехнулись. Но Георг не был распутником; он был порядочным молодым человеком, который влюбился и верил, что это навек. Он хотел, чтобы их союз был освящен браком, и именно этого все эти светские люди понять не могли.

Георг нуждался в защите. Но кто она такая… бедная, увечная «дурнушка», чье мнение никого не заботит… кто она такая, чтобы защищать самого важного человека в их семье — Георга, их будущего короля?

— Они не смогут отнять у меня Ханну, — воскликнул Георг. — Я этого не позволю. Если они попытаются, я… я женюсь на ней и… примкну к квакерам.

— Она уже замужем за мистером Аксфордом, — напомнила Елизавета.

— А я слышал, — вставил Эдуард, — что браки, заключенные в этих венчальных лавочках, не считаются законными.

— Теперь это так, — согласилась Елизавета. — Но когда Ханна выходила за мистера Аксфорда, такие браки были в законе.

— До чего нелепо, — промолвил Георг, и в глазах его вспыхнул опасный огонек, встревоживший Елизавету. — То, что незаконно сейчас, когда-то было законным. Суть ведь та же, но теперь это грех, а тогда было правдой. Мне кажется, если это дурно сейчас, то было дурно и тогда.

— Ханна замужем за мистером Аксфордом, — повторила Елизавета, теребя плед, укрывавший ее колени. — И, Георг, прошу тебя, не упоминай при милорде Бьюте, что хотел бы стать квакером.

Георг кротко улыбнулся ей:

— Он бы выслушал меня с сочувствием. Он мне замечательный друг… самый лучший. О, я не имею в виду, что он лучше вас двоих… но вы — моя семья. Впрочем, и он в каком-то смысле тоже. Я так его воспринимаю. Но он еще и государственный муж, политик. Я бы до смерти боялся стать королем, если бы не лорд Бьют. Но пока он рядом, я знаю, что всё будет хорошо.

— Скоро ты научишься править, не полагаясь так сильно на одного министра, — заверила его Елизавета.

— У всех королей должны быть министры, — вставил Эдуард. — У деда был сэр Роберт Уолпол… хотя говорят, что на самом деле правила бабка… она и Уолпол на пару. Дед, правда, об этом не догадывался.

— Дед — пренеприятный старик, — отрезал Георг, вспомнив пощечину в Хэмптон-корте. — Я не удивлен, что мама и лорд Бьют его так не любят.

— Ссоры… вечные ссоры, — вздохнула Елизавета. — Удивляюсь, почему в нашей семье всё всегда заканчивается раздорами!

— Может, мы просто по натуре такие склочные? — предположил Эдуард.

— Георг, когда у тебя будет свой принц Уэльский, ты не должен с ним ссориться. Впрочем, ты и не будешь. Ты станешь добрым королем и положишь конец этой нелепой череде семейных распрей.

— Ну, — напомнил Георг, — я ведь не ссорился с нашим папой.

— Вот видишь, — подхватила Елизавета. — Разве я не говорила, что ты слишком добродушен, чтобы с кем-то враждовать?

— Конечно, я был очень мал… пожалуй, слишком мал для ссор.

Все рассмеялись, но тут же посерьезнели, вспомнив о бедном папе, который скончался так внезапно, и о тех жестоких стишках, что пели о нем на улицах, будто он был человеком совершенно никчемным.

Елизавета подумала, что, возможно, он и впрямь ничего не значил. На троне всё тот же король; Георгу почти восемнадцать, и в восемнадцать он станет совершеннолетним. Этого возраста вполне достаточно, чтобы взойти на престол. Да и мама не выглядела убитой горем после смерти папы — по крайней мере, когда первое потрясение улеглось и она начала осознавать свою новую власть. К тому же рядом всегда был лорд Бьют, готовый ее утешить.

«Любовник нашей матери, — подумала Елизавета, — которого Георг так почитает лишь потому, что тот относится к нему как к сыну. Георг слишком доверчив, он и не догадывается об истинных замыслах честолюбивых людей».

— Ну, о чем ты теперь задумалась? — спросил Георг.

— О том, как я рада, что всегда буду с тобой… замуж меня никто не позовет. И я этому только рада. Останусь дома, подле короля. Буду твоей самой преданной подданной…

Глаза Георга наполнились слезами.

— Как бы я хотел, — произнес он, — чтобы вы двое познакомились с Ханной. Вы бы ее полюбили, а она — вас.

— Почему бы тебе не заказать ее портрет?

Лицо Георга осветилось радостью.

— Замечательная мысль! Так я и сделаю. Найму лучшего живописца в Англии. Это непременно нужно сделать. Как же так получается, Елизавета, что ты всегда знаешь, чего я хочу, раньше меня самого?

— А я возьму на себя хлопоты и узнаю, как это лучше устроить, — предложил Эдуард.

— И, Георг, — прошептала Елизавета, — помни: никому не говори, что хотел бы стать квакером. Это совершенно невозможно… и невесть к чему может привести.

— Даже милорду Бьюту? Он просил меня рассказывать ему абсолютно всё…

Она подалась вперед и, положив руку ему на лоб, серьезно посмотрела брату в глаза.

— Не говори никому… кроме Эдуарда и меня, Георг. Это может быть опасно. Сделай это ради меня.

Георг нежно поцеловал ее в лоб.

— Ты же знаешь, сестренка, ради тебя я готов на что угодно.

— Значит, это обещание?

— Обещание.

Елизавета облегченно вздохнула. На слово Георга всегда можно было положиться.

***

Элизабет Чадли имела дерзость предложить устроить бал в честь дня рождения принца Уэльского. «Это великое событие», — заявила она, и его следует отпраздновать подобающим образом. А потому она, питая к Его Высочеству весьма особенное расположение, просит оказать ей честь и почтить бал своим присутствием.

— Какая наглость, — бросила принцесса Августа лорду Бьюту. — Никогда не встречала женщины столь… столь беспардонной.

— Георгу стоит пойти, — заметил Бьют. — Она много знает об этой истории с Лайтфут. Возможно, даже больше нашего. С мисс Чадли нужно быть осторожнее.

— Какой вред она может причинить? Принц держит любовницу в Тоттенеме. Народу это скорее понравится, чем возмутит.

— Георг не похож на других молодых людей. Не забывай об этом. Он слишком серьезен… слишком сентиментален. Мы должны приглядывать за этой интрижкой с Лайтфут. Я не думал, что она затянется так надолго. Нам нужно быть крайне осмотрительными, и я не считаю разумным наносить обиду мисс Чадли.

— Нелепость какая-то — мы вынуждены считаться с какой-то… фрейлиной.

— Она не простая фрейлина, любовь моя. Уверен, об Элизабет Чадли нам известно далеко не всё. И пока это так, я полагаю, с этой девицей стоит вести себя осторожнее. Что плохого в том, что Георг посетит ее бал? Напротив, там он сможет встретить прекрасных молодых леди. Я был бы только рад, если бы его удалось отманить от этой прекрасной квакерши.

— Что ж, не будем возражать, пусть Георг примет приглашение.

***

Жизнь — штука забавная, говаривала Элизабет Чадли своей матери, а уж после истории с Лайтфут она стала еще забавнее.

— Знаешь, — откровенничала она, навещая мать в Виндзоре, — я уверена, что мадам Августа просто боится меня обидеть.

— Ты будь осторожнее, — предостерегла мать. — Старый король может преставиться в любую минуту. И где ты тогда окажешься?

— Не старый король тут заправляет, дорогая матушка. А я сама. Это я помогла Георгу сойтись с его квакершей, и принцесса-мать об этом знает. Самое пикантное в том, что она не догадывается, сколько именно мне известно, и это заставляет ее и дражайшего Бьюта изрядно понервничать.

— Повторяю: будь осторожнее.

— О, я буду осторожна, не сомневайся… я позабочусь о том, чтобы это приятное положение дел оставалось неизменным.

Итак, бал. Должны явиться все знатные дамы; это будет торжество, достойное повода. Совершеннолетие принца — да еще какого, принца Уэльского!

Элизабет попросила аудиенции у принца, чтобы поблагодарить за честь, которую он оказал ей, приняв приглашение.

Он принял ее в своей простодушной манере, которую она находила очаровательной. Принц был совершенно не испорчен. Оставалось только гадать, долго ли он пробудет таким, когда станет королем и милорд Бьют примется учить его искусству правления — а в том, что у Бьюта именно такие намерения, Элизабет не сомневалась. Бьют вознамерился сделать из Георга того, кого он называл «истинным королем». Того и гляди, скоро мы опять услышим о «Божественном праве королей», если милорд Бьют и мадам Августа добьются своего.

Что ж, для мисс Чадли жизнь была полна веселья, и чем глубже она вязла в интригах, тем больше ей это нравилось.

— Ваше Высочество, я потрясена той честью, которую вы мне оказываете, — промолвила она.

Он покраснел и замялся.

— Я… это я должен быть потрясен. Такая прекрасная леди взяла на себя столько хлопот, чтобы отпраздновать мой день рождения.

— День рождения Вашего Высочества — день, который должны праздновать все, и многие придут, чтобы пожелать вам блага. На балу вы встретите самых очаровательных леди Англии, Ваше Высочество.

На лице его появилось чопорное выражение. «О Боже, — подумала Элизабет, — он всё еще без ума от своей квакерши».

— Как бы я хотела, — быстро добавила она, — иметь возможность пригласить на бал самую прекрасную из них. Я часто думаю о счастье Вашего Высочества и радуюсь ему. Я хочу, чтобы вы знали: если вам когда-нибудь понадобится моя помощь… — она сделала паузу и добавила: — …снова, — ведь не грех напомнить ему, какую услугу она уже оказала, — не колеблясь, обращайтесь ко мне.

Выражение его лица тут же изменилось. Читать по нему было легче легкого!

— Я никогда не забуду вашей доброты в то время… когда я нуждался в ней больше всего.

— Я почитаю за удачу быть полезной Вашему Высочеству.

— И иметь таких добрых друзей.

Беседа текла весьма приятно. Теперь она была уверена: случись какое новое затруднение, он непременно даст ей знать.

— Могу я просить об особенном одолжении?

— Прошу вас.

— Засвидетельствуйте ей мое почтение, когда увидитесь в следующий раз. Скажите, что я часто думаю о ней и радуюсь ее счастью.

— Обязательно. Непременно передам. — Его лицо раскраснелось от волнения, а в глазах зажегся огонек сентиментальности.

«Значит, в Тоттенеме для нашего принца ничего не изменилось», — заключила Элизабет.

***

На балу это стало очевидным. Многие юные леди прибыли туда, исполненные самых радужных надежд. Принцу исполнилось восемнадцать — пора бы и поразвлечься, — к тому же со дня на день он мог стать королем. Долго ли еще протянет старик? Королевская любовница… О, какое завидное положение! А при таком короле, как Георг — простодушном мальчике, слабом и податливом, — в руках фаворитки сосредоточится огромная власть.

Все взгляды были прикованы к нему. Он и впрямь был весьма недурен собой. Ганноверец, конечно. Немец до кончиков ногтей, но не столь неприятный, как его предки. Начать с того, что он был очень высок. Какое отличие от щеголеватого коротышки Георга II! К тому же он был обаятелен и скромен — и в этом тоже был непохож на деда. Глаза его, голубые и ясные, не знали разврата; он казался мягким и искренне желал со всеми быть в ладу.

Он танцевал — не то чтобы изящно, но и не совсем неуклюже. Его мать и лорд Бьют внимательно наблюдали за ним, и нетрудно было догадаться, о чем они думали. Равнодушие принца к присутствующим здесь юным леди, казалось, всерьез их тревожило. Неужели они хотели, чтобы он завел любовницу? Или в тех слухах о женщине, которую он прячет в Тоттенеме, всё же была доля правды?

Как бы то ни было, на балу мисс Чадли стало очевидным одно: принц Уэльский не питал особого интереса к прекрасным дамам, и вряд ли стоило ожидать, что он обзаведется фавориткой при дворе.

***

Король не мог проигнорировать совершеннолетие внука и послал за ним.

Георг повиновался неохотно. С тех самых пор, как дед ударил его, он не желал даже приближаться к нему. Король же об инциденте давно забыл. Гнев его улетучивался так же быстро, как и вспыхивал, и, выбрасывая обиду из головы, он ожидал того же от окружающих.

Король считал внука порядочным болваном, но как ни крути — он был его внуком. Мальчику предстояло однажды надеть корону, и пришло время обучать его искусству правления. Им следовало проводить больше времени вместе. Возможно, принц Уэльский и не пошел в отца; король подозревал, что эта его матушка и ее полюбовник, этот невыносимый шотландец, пытаются настроить мальчика против деда. Пора было положить этому конец, а лучший способ — поселить юношу под своей крышей. Они могли бы вместе гулять, обсуждать государственные дела; словом, он бы подготовил внука так, чтобы тот смог занять его место, когда пробьет час.

— Ну, — король посмотрел на юного Георга почти благосклонно, — значит, ты теперь совершеннолетний.

— Мне исполнилось восемнадцать четвертого июня, Сир.

— Да, да, именно так. И теперь ты мужчина, а? Пора тебе выпутаться из материнских юбок.

— Я не совсем понимаю, Сир…

— Ты вообще мало что понимаешь, Георг, верно? Пора вставать на собственные ноги. Ты больше не младенец. Вот когда я был в твоем возрасте… Слушай меня. Я намерен проявить щедрость. Тебе будет назначено содержание в сорок тысяч фунтов в год, и ты получишь собственные покои в Сент-Джеймсском дворце. Что скажешь?

— Благодарю Ваше Величество. Эти средства будут весьма кстати. Матушка говорила, что по достижении совершеннолетия мне нужно расширить штат прислуги. Но я вполне счастлив там, где живу сейчас…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне… мне нравится быть подле матушки, братьев и сестер…

— Нравится! Можешь переехать в Сент-Джеймс и радоваться жизни здесь, мальчик. У тебя будут собственные покои, и я смогу видеться с тобой время от времени.

— Сир… у меня нет…

— Всё в порядке. Не нужно рассыпаться в благодарностях. Свободен.

— Сир, я хотел бы…

— Ладно, ладно. Я знаю. Ты благодарен, но ты принц, а для принца такие милости — в порядке вещей.

Король отвернулся, оставив внука беспомощно смотреть ему в спину.

***

— Сорок тысяч в год! — в гневе вскричала Августа. — Как он смеет! Принцу Уэльскому полагается сто тысяч из королевских доходов. Таков обычай. Правительство выделило королю восемьсот тысяч, и сто из них предназначались принцу Уэльскому.

— Хуже того, — заметил Бьют, — он хочет забрать Георга под свою крышу. Можете представить, что это значит. Он намерен отлучить его от нас.

— Мы этого не допустим. Нужно немедленно позвать Георга.

— Как вы полагаете, не лучше ли мне поговорить с ним наедине?

Августа задумалась.

— Давайте поговорим с ним по отдельности, — предложил Бьют. — Тогда наши доводы подействуют вдвойне. Сорок тысяч ему, возможно, придется принять, но я убежден: он ни в коем случае не должен соглашаться жить во дворце короля, ибо это разлучит его с нами.

— Так и поступим, — согласилась Августа.

Георг внимательно слушал Бьюта, описывающего козни тех, кто стремился их разлучить. Те люди знали: единственные верные друзья принца — это его мать и лорд Бьют, и именно поэтому они не могли допустить, чтобы те оставались вместе.

Если принц и впрямь любит мать, если он хоть немного дорожит лордом Бьютом, он отклонит предложение короля о покоях в Сент-Джеймсе. Он должен настоять на том, чтобы жить под одной крышей с матерью.

— Я вижу, что вы правы, — согласился Георг. — Нам ни в коем случае нельзя расставаться.

— Вам, разумеется, следует расширить штат прислуги и жить с подобающим принцу Уэльскому блеском. Вам понадобится Хранитель королевской мантии. Скажу вам по секрету: я мечтаю об этой должности. Занимая её, я всегда смогу быть подле вас. У нас появятся возможности, которых мы доселе были лишены. Мне любопытно, как Ваше Высочество отнесетесь к моей просьбе об этой милости.

— Я желаю этого даже сильнее, чем вы. Эта должность будет вашей.

— К сожалению, потребуется согласие короля.

— Я попрошу его.

— Заодно и откажетесь от его предложения поселиться в Сент-Джеймсе. Боюсь, он будет несколько недоволен. Но прежде чем принимать окончательное решение, посоветуйтесь с матерью. Мы подчинимся ее слову. Умоляю вас, выслушайте ее. Следуйте ее совету. Помните, что она — и я — единственные люди здесь, которые искренне пекутся о ваших интересах. Прошу вас, спросите ее, считает ли она, что мне стоит занять пост Хранителя королевской мантии. Если она сочтет это неразумным — забудьте о моей просьбе.

— Мой дорогой друг, я уверен, что она пожелает этого так же, как и я.

— Поговорите с ней, а когда закончите, напишите королю. Это будет лучше, чем просить аудиенции. Напишите, что принимаете содержание — оно должно быть больше, но сейчас не время об этом просить, — однако не можете помыслить о том, чтобы оставить мать. А затем предложите назначить Хранителя королевской мантии…

***

Король в ярости метался по своим покоям.

«Того и гляди, удар хватит, если не побережется», — подумал Уолдгрейв.

— Это письмо от наглого щенка! Я знаю, кто его надоумил. Матушка его, хитрая корова. И этот шотландский жеребец. Чума на них обоих! Деньги он возьмет. Клянусь Богом, возьмет! Но жить предпочитает с мамочкой. Младенец! Шагу без мамочки ступить не может! Знаете почему? Сидит у нее под каблуком, вот почему. А Бьют еще и подстегивает. Никогда не доверяйте шотландцам, Уолдгрейв. От них одни беды. Все смуты начинаются за границей, а эта дура, невестка моя, еще и постель для одного из них греет. Каково, а? Меня ни во что не ставят в собственном дворце! Деньги возьмет, а жить останется с мамочкой. Клянусь Богом, не бывать этому! Коль останется с ней — не видать ему от меня ни гроша, слово короля! Будь жива его бабка… — В пылающих голубых глазах блеснули сентиментальные слезы, столь неуместные на багровом от гнева лице с угрожающе вздувшимися жилами на висках. — Нет, я рад, что ее нет в живых. Вот что я вам скажу, Уолдгрейв. Я рад, что она не дожила до этого дня и не видит, какой неблагодарный щенок достался ей в внуки. Принц Уэльский! Болван, который не может расстаться с мамочкой. И этот выродок еще просит у меня сорок тысяч в год и милостиво соглашается их принять, пока мы не развяжем помочи, которыми мамочка со своим сожителем опутали его глупую шею. Слушайте меня, Уолдгрейв: если он не переедет сюда, никаких денег не получит, и это мое последнее слово!

Уолдгрейв выждал несколько секунд, пока первая вспышка ярости утихнет.

Затем он мягко промолвил:

— Вполне возможно, Сир, министры Вашего Величества сочтут, что содержание полагается принцу по праву.

— Значит, мои министры на его стороне, а? Мои министры пойдут против меня ради этого щенка?

— Я лишь предполагаю, что такое возможно, Ваше Величество.

— Посмотрим. Если мои министры не могут служить мне, Уолдгрейв, пусть убираются вон.

Уолдгрейв промолчал. Королю, несомненно, придется уступить. Ему стоило бы помнить, как непопулярен стал его собственный отец, когда рассорился с ним самим — тогда еще принцем Уэльским. Знал ли старый король, как его не любят и как народ ждет не дождется, когда этот голубоглазый юноша взойдет на престол?

Возможно, знал. А может, эти приступы ярости были лишь делом привычки. Он всегда был рабом своих привычек.

— И есть кое-что еще, Уолдгрейв, кое-что такое, из-за чего я жалею, что этого щенка нет сейчас здесь — я бы гонял его пинками по всей комнате, пока не завопит о пощаде. Есть кое-что еще.

— Ваше Величество?

— Он просит милости для Бьюта. «Хранителя королевской мантии», — пишет он. «Я не знаю никого, кто лучше справился бы с этой ролью, и никого, кого мне было бы приятнее видеть подле себя». Еще бы, не сомневаюсь! И кто его на это надоумил, как вы думаете? Мамочка! Пусть он будет Хранителем мантии у принца и заодно главным племенным жеребцом у принцессы. Вот он, мой пустоголовый остолоп-внук, Уолдгрейв.

— Сир, не сомневаюсь, ваши министры решат, что принц волен сам выбирать людей в свой штат.

— Но за ключом-то он должен прийти ко мне, верно? Ему, видите ли, нужно мое согласие. Скажу вам вот что, Уолдгрейв: я прочил это место вам. Вы служили верой и правдой, и это должно было стать вашей наградой.

— Сир, я буду только рад оставить службу в доме принца.

— Что ж, к тому всё и идет, Уолдгрейв, именно к тому. Он теперь совершеннолетний. Наставнику там больше делать нечего. Стал мужчиной, наконец… так мне говорят. Хотя я этого в упор не вижу.

— Ваше Величество, умоляю вас, не сокрушайтесь обо мне, ибо я оставлю службу у Его Высочества без тени сожаления.

— Знаю я, какого вы мнения о мальчишке.

— Он не злой мальчик, Ваше Величество, но отнюдь не блещет умом. В нем нет дурных наклонностей, он просто совершенно не умеет ни на чем сосредоточиться.

— Иными словами — дурак. Не миндальничайте, Уолдгрейв. Он мой внук, но весь в отца. Фред был величайшим дураком во всем христианском мире, да в придачу еще и плутом. Этот щенок пока не таков… пока что. Но, поверьте мне, матушка со своим шотландцем его таким сделают. Уж в этом не сомневайтесь. Помяните мое слово. — Король взглянул на часы, висевшие у него на камзоле. — Через пять минут я должен быть у графини Ярмут. Но не бойтесь. Мне еще будет что сказать молодому Георгу.

Уолдгрейв откланялся. «Всё так же предается любви по часам. А эти его вспышки гнева пугают. В один прекрасный день… — подумал Уолдгрейв, — и, верно, день этот не за горами… настанет черед молодого Георга!»

Перспектива не самая обнадеживающая, рассудил Уолдгрейв, но стоило радоваться хотя бы тому, что он наконец-то свободен от обязанностей при принце. Он никогда к ним не стремился и был в восторге от того, что им пришел конец.

Хранитель мантии, надо же! Пусть Бьют забирает эту должность. Сам Уолдгрейв мечтал лишь об одном — оказаться как можно дальше от этого неинтересного молодого человека.

***

Король был вне себя. Ньюкасл и Генри Фокс только что ушли от него. Они заявили, что он должен уважать желания принца Уэльского, и если юноша решил, что ему лучше жить с матерью, — так тому и быть. Народ, мол, не одобрит, если король станет вмешиваться в домашние дела внука.

— А я не одобряю, что он идет наперекор моей воле!

— Ваше Величество, вспомните собственный пример и чувства народа. Люди были на вашей стороне против вашего отца. Сейчас они будут на стороне принца Уэльского.

— Если у него не хватает благородства принять предложенные мной покои, пусть забудет о своем содержании.

— Это вопрос правительства, Ваше Величество.

— Чума на это правительство!

Наступила тишина — министры ждали, пока утихнет буря.

— Значит, этот щенок будет диктовать мне условия?

— Такова воля народа и правительства Вашего Величества. По обычаю, когда принц Уэльский достигает совершеннолетия, его содержание увеличивается. Сумма уже отложена…

— Так он всё-таки будет нами помыкать?

— Таков обычай, Ваше Величество.

— Да будет так. Дайте ему деньги. Пусть идет своим путем. Слышал я, он невежественный юный дурень и ничего не смыслит. Я давал ему шанс научиться… шанс хоть что-то понять в делах государства…

Министры молчали. Король стоял перед ними; гнев его внезапно угас, голос задрожал от волнения.

— Слава Богу, его бабка не дожила до этого дня.

***

Король вызвал герцога Графтона.

— Вы ведь состоите в штате принца?

— Да, Ваше Величество.

— У меня здесь есть кое-что, что вы должны передать человеку, которого я не желаю видеть в этом дворце.

Графтон удивленно пробормотал:

— К услугам Вашего Величества.

Король подошел к секретеру и вынул золотой ключ — знак должности Хранителя королевской мантии.

— Принц желает пожаловать это некоему дворян… некоему лицу. Я категорически против того, чтобы это лицо получало должность. Но мои министры уверяют, что принц волен сам выбирать служащих в свой дом, а значит, моим желанием в этом деле пренебрегли. Пренебрегли, говорю я вам! — Его голос сорвался на крик, и Графтон потупил взор. — Вот, — продолжал король, — берите, Графтон, и отдайте тому, кому принц это предназначал.

— То есть, Ваше Величество?..

— Лорду Бьюту. Я не желаю видеть этого шотландца перед собой. Министры твердят, что ключ должен быть у него. Прекрасно, пусть забирает, но, клянусь Богом, я сам ему его не вручу. Нате, берите. Отдайте ему. Скажите, что он получает его вместе с моим крайним недовольством. И вот что я вам скажу, Графтон: окажись этот шотландец на расстоянии пинка, я бы так приложился, что он улетел бы обратно за границу, где ему и место.

— Я позабочусь о том, чтобы ключ был доставлен, Ваше Величество.

***

Выходя из покоев принца, где он поздравлял того с победой над королем, лорд Бьют встретил герцога Графтона. Графтон выглядел довольно неловко; он остановился, обменялся парой слов и вскользь упомянул, что только что от короля.

— И он, судя по вашему виду, пребывал в своем обычном расположении духа.

Графтон пожал плечами и что-то сунул Бьюту в карман.

— Не обижайтесь, — промолвил он. — Дар сделан без малейшего изящества, но, по крайней мере, вещь ваша, и отнять ее он не смог.

— Что это?.. — воскликнул Бьют, запуская руку в карман и извлекая золотой ключ.

— Это ваше, раз уж вам суждено стать Хранителем мантии принца.

— Но король…

— Не пожелал вручить его вам лично. Он попросил меня подсунуть его вам потихоньку.

— Но… это же оскорбление.

— Дорогой мой, Георг оскорбляет кого-нибудь каждую минуту своей жизни. Он всегда так делал. Это привычка. А вы знаете его привычки. Не принимайте близко к сердцу.

— Вы хотите сказать, он даже не соблаговолил принять меня, чтобы вручить ключ?

— Именно так. Впрочем, ключ у вас, а это главное.

— Да, — медленно произнес Бьют. — Ключ у меня.

Но оскорбление от того не стало менее горьким.

Впереди его ждало еще одно потрясение. Его поджидала мисс Элизабет Чадли. Он был удивлен. Бьют гадал, зачем он ей понадобился, и на мгновение подумал, не принесла ли она новостей о квакерше Георга.

Мисс Чадли была необычайно красива — красива, дерзка и беспардонна. Он был уверен, что за плечами у нее немало приключений, и всё удивлялся, почему она не вышла замуж. Неужто до сих пор оплакивает Гамильтона? Ведь прошли годы с тех пор, как он женился на прославленной красавице Элизабет Ганнинг.

— Любезно с вашей стороны навестить меня, — произнес Бьют. Она улыбнулась своей вызывающей улыбкой, и он невольно подумал, не кроется ли за ней приглашение. Ему придется дать ей понять, что в его сердце нет места даже для столь пленительной женщины. Он не признавал никакой другой любовницы, кроме принцессы Августы. — Я рад вашему приходу. Хотел поздравить вас с великолепным празднеством в честь дня рождения принца. Его Высочество был в восторге и очень оценил те труды, что вы приложили, дабы порадовать его.

— Это было блестящее торжество, не так ли? Я чрезвычайно польщена тем, что принцу и вам, лорд Бьют, оно пришлось по душе. Надеюсь, принцесса тоже осталась довольна.

— Мы все были в восхищении. Могу вас в этом заверить.

— Такое дорогое удовольствие! Ах, милорд, вы-то, верно, и не заметили трат. Но я далеко не так богата, как вы.

— Вы весьма удачливая молодая леди, раз можете позволить себе подобные приемы.

— В том-то и беда, милорд. Не могу.

— Глядя на роскошь того вечера, этого не скажешь.

Она беззаботно рассмеялась, но в ее сверкающих глазах промелькнул стальной блеск.

— Что ж, милорд, я знала, что у меня есть добрые друзья.

— Вы хотите сказать, что влезли в долги?

Она всплеснула руками и с притворным отчаянием возвела глаза к потолку.

— Уверена, принцесса будет весьма недовольна. Вы же знаете, как она не одобряет, когда ее приближенные вязнут в долгах.

— Но ради блага принца Уэльского…

— Я не совсем понимаю вас, мисс Чадли.

— Мы все печемся о его счастье, я знаю. Мне кажется, порой он пребывает в некотором беспокойстве. Он слишком много думает о своей малютке-квакерше, укрытой от чужих глаз в Тоттенеме.

— Полагаю, вам не следует обсуждать подобные материи, мисс Чадли.

Она лукаво улыбнулась ему. Эта женщина умела сказать очень многое одним лишь взглядом, жестом или особым ударением на слове.

— Учитывая ваше положение при дворе, милорд, я была уверена, что вы согласитесь со мной: мы должны помочь принцу обрести счастье. Если бы эта его интрижка стала достоянием общественности… О, сейчас ходят слухи о какой-то леди из Ислингтона, но люди в них не уверены, да и слухи ходят всегда. Думаю, ради принца нам стоит сделать так, чтобы это и впредь оставалось… всего лишь слухами.

«Боже правый, — подумал Бьют. — Она меня шантажирует. Эта женщина — сущая угроза». Она ведь начнет распускать сплетни о нем и принцессе. Не то чтобы их и так не было, но слова женщины, входившей в ближний круг принцессы, обрастут деталями… любыми деталями, какие ей вздумается измыслить, и ей поверят. Если она нашепчет что-то принцу, этот чопорный юноша придет в ужас. Казалось невероятным, что он и понятия не имеет об истинной природе отношений матери и Бьюта, но так оно и было. И если он узнает… А что еще хуже — если эта женщина заговорит о его связи с квакершей, если представит всё в своих сочных красках… о, это будет катастрофа!

Она наблюдала за ним искоса.

— Полагаю, ваша милость не откажет мне в помощи в этом пустяковом деле с празднеством для принца. Я ведь знаю, как вы дорожите принцем… и принцессой. А Его Величество столь тяжел в общении. О, не со мной… по правде говоря, старый джентльмен ко мне весьма благосклонен… Но если бы до Его Величества дошли некие факты… из надежного источника… О, какие безрадостные времена настали бы для принца, а раз вы и принцесса так ему преданы, то и для вас тоже. Учитывая всё это, я сочла, что маленькое празднество, дабы приободрить его, будет весьма кстати… и была уверена, что вы со мной согласитесь.

— Сколько вы задолжали?

— Ваша милость и впрямь желает знать? О, как это щедро с вашей стороны.

— Должен предостеречь вас, мисс Чадли: впредь, прежде чем пускаться в подобные траты, сперва решите, сумеете ли вы их покрыть.

— О, лорд Бьют. Вы просто ангел! Это послужит мне уроком, уверяю вас.

Лорд Бьют пребывал в крайнем смятении. Он никак не мог выбросить из головы это прекрасное и лукавое лицо.