— Я чувствую, — произнесла принцесса Августа, — что отныне всё изменится. Чтобы Георг… мой Георг… посмел вести себя подобным образом!

— Это естественно, — отозвался лорд Бьют. — У принца Уэльского появилась любовница. Такое случалось и прежде.

— Но в его-то годы!

— Полно тебе. Ему скоро шестнадцать.

— Меня тревожит не столько само наличие любовницы, сколько то, как он это провернул. Похищение, не иначе!

— Судя по всему, дама ушла по доброй воле.

— Но устроить ее… спланировать всё это предприятие…

— Несомненно, ему кто-то помогал.

— Это-то меня и пугает — что он принял помощь от кого-то другого, а не от нас.

Лорд Бьют принялся утешать ее:

— Возможно, мы проявили неосмотрительность. Нам казалось, мы знаем его как облупленного. Мы верили, что он невинный мальчик. Но природа взяла свое. Он влюбился и вмиг повзрослел.

— Дорогой мой, что же нам делать?

— Отныне мы просто будем более наблюдательны. Мы установим за Георгом и его прекрасной квакершей неусыпный надзор. А пока нам, пожалуй, стоит поздравить себя. Куда лучше, что он подпал под чары этой женщины, а не какой-нибудь придворной особы. Представь, если бы это была одна из здешних интриганок!

Принцесса содрогнулась.

— А так мы имеем дело с этой безобидной женщиной, — продолжал лорд Бьют. — Нет, нам стоит радоваться, что выбор пал именно на нее. И пусть это послужит нам уроком. Всё к лучшему. Мы сделаем выводы. Нас предупредили: Георг — вовсе не тот ребенок, каким мы его считали. Он способен на решительные действия. Хорошо, что мы узнали об этом… вовремя.

— Ты — такое утешение для меня, дорогой.

— В этом и цель моей жизни… радовать и утешать тебя.

***

Высокий дом в Тоттенеме был идеальным убежищем. Окруженный садами, он стоял в полном уединении. Его обставили с роскошью; за порядком следили многочисленные слуги, ступавшие бесшумно и знавшие, что их высокое жалованье — плата за благоразумие.

Там была швея, чтобы шить хозяйке прекрасные платья; был учитель музыки; были книги. У нее была своя карета — закрытая, в которой она могла выезжать по своему желанию. Всё было продумано до мелочей.

Поначалу Ханна была совершенно ошеломлена. Двадцать три года она жила тише и скромнее большинства сверстниц, а потом, с той самой минуты, когда юный мальчик улыбнулся ей, сидевшей у окна дядиной лавки, она оказалась вовлечена в приключение столь романтичное и невероятное, что, просыпаясь по ночам, ей приходилось убеждать себя: это не сон.

Когда она ступила в карету и увидела ждущего ее принца, радость захлестнула ее, вытеснив все прочие чувства. Они с принцем прижимались друг к другу, пока экипаж подпрыгивал на ухабах, уверяя друг друга в вечной любви. Она не просила большего; он — тоже. Оба отказывались заглядывать в будущее дальше завтрашнего дня. Они любили; они были одни; Ханне удалось сбежать к нему — им этого было довольно.

Он привел ее в дом.

— Всё это для тебя.

— Это настоящий дворец… это заколдованное место.

— Твое присутствие делает его таким, — ответил он.

Они вместе обошли весь дом.

— Он такой огромный для меня одной.

— Но я буду здесь часто, так часто, как только смогу. — Он вдруг повернулся к ней: — Я намеревался жениться на тебе. Только если бы я женился на тебе, я мог бы стать по-настоящему счастливым.

— Ты — жениться на мне! Принц Уэльский — на мне, племяннице торговца!

— Я хотел этого. Так я и планировал.

Она нежно обняла его. Он всё-таки был еще ребенком, раз искренне верил, будто принц Уэльский может взять в жены простолюдинку.

— Раз мы обвенчаемся, — настаивал он, — им придется это принять.

Она покачала головой. Никогда они этого не примут. При всей своей неопытности, она это знала. Неужели он и впрямь думал, что сможет сделать ее королевой Англии?

— Но они выдали тебя за этого Аксфорда.

«Может, оно и к лучшему, — подумала она, — иначе на какие еще безрассудства он был бы готов пойти?»

— Я должен был спасти тебя от этого… — продолжал он.

Она поцеловала его руки.

— Как мне отблагодарить тебя…

— Нет… нет, — воскликнул он. — Это я должен благодарить тебя. О, Ханна, они нас опередили. Мне не следовало позволять им выдать тебя за Аксфорда. Теперь, видишь, мы не можем обвенчаться.

Ханна чувствовала себя старой и умудренной опытом; она подвела его к софе и усадила рядом. Она прижала его голову к своей груди, словно он и впрямь был дитя.

Она нежно проговорила:

— Любовь моя, брак невозможен, а значит, нам придется обойтись без него. В том нет нашей вины. Наше намерение было искренним. Я не любила Исаака Аксфорда, а потому не считаю это браком… это лишь пустые слова, сказанные перед священником, который вскоре и вовсе потеряет право венчать людей подобным образом. Мы не признаем этот союз. Ты стоял подле меня душой… именно тебя я считаю своим мужем отныне.

Он поднял голову и посмотрел на нее с изумлением.

— О, Ханна, — прошептал он, — как же ты удивительна!

***

Она хлопотала по дому, как молодая хозяйка в своем первом семейном гнезде. Она пела так, как никогда прежде. Она была счастлива. Она отбросила свои прежние убеждения. Дядя Уилер учил, что мы рождены не для радости, и если чувствуешь избыток счастья, нужно быть настороже и спросить себя, не заглядывает ли дьявол тебе через плечо. Что ж, Ханна была счастлива. И она больше не верила в доктрины дяди Уилера. К ней пришло новое, славное понимание: люди приходят в этот мир, чтобы обрести счастье, и те, кому это удалось, должны помнить об этом и делать всё, что в их силах, чтобы его сберечь.

Принц приходил регулярно. Теперь он был любовником, а не просто мальчишкой. Ему пошел семнадцатый год, но он казался на несколько лет старше того подростка, что привез ее сюда. Он был мужем — именно так он себя и воспринимал. Иное было для него немыслимо. Он рассказывал ей, что при дворе его деда царит распутство, и это наполняет его стыдом. Став королем, он установит новые нравственные порядки. Он добьется того, чтобы святость брака почиталась всеми.

Ханна не заглядывала так далеко. Она гадала, что будет, когда он станет королем и министры потребуют, чтобы он женился; у Англии должна быть королева, и этой королевой не станет Ханна Лайтфут. Но до того было еще далеко. А пока она была счастлива; она должна оставаться счастливой; и счастье ее было здесь, в настоящем, а не в туманном и далеком будущем.

Он мечтал, что мог бы жить здесь постоянно. Как было бы весело! Мистер и миссис… Гвельф. Или, быть может, полковник и миссис Джордж. Именно на это имя он снял дом: полковник Джордж. Фамилия Гвельф была слишком опасна.

Он был счастлив. Сожаление вызывало лишь одно: он не мог обвенчаться с Ханной по закону и объявить об этом всему миру.

Впрочем, как говорила Ханна, у них и так было много. Они были друг у друга, могли часто видеться; у них была любовь, а намерения их были благородны. Они верили в верность друг друга и перед лицом Господа считали себя мужем и женой.

Большего просить не следовало. Иначе Судьба сочтет их алчными и лишит тех милостей, что уже даровала.

Им полагалось быть счастливыми. И пока они могли быть вместе, в безопасности и тайне, Ханна была счастлива; она не желала ничего иного.

***

К дверям дома подкатила карета.

Ханна пришла в ужас. Это был не ее возлюбленный. Кто же тогда? К ним никогда не заглядывали гости. Ей нужно спрятаться, не принимать никого. Вдруг это дядя пришел, чтобы забрать ее… или муж!

Сквозь занавешенное окно она увидела выходящую из кареты женщину; та была под вуалью, но Ханна с облегчением узнала Джейн.

Она позвонила, вызывая слугу.

— Там внизу леди, — распорядилась она. — Немедленно проводи ее ко мне.

Джейн вошла в комнату, откинула вуаль, и подруги нежно обнялись.

— Какое великолепие! — воскликнула Джейн. — О… просто великолепно. Ну и счастливица же ты!

— Джейн… что привело тебя сюда?

— Желание повидаться, конечно. И… предостеречь.

— Предостеречь? О чем?

— Дай мне присесть. И нельзя ли чашку чая? У меня в горле пересохло.

Ханна распорядилась насчет чая, а Джейн тем временем с восхищением озиралась по сторонам.

— Не чета рынку, а?

— Джейн, скажи, о чем ты хочешь меня предостеречь?

— Тебя ищут. Среди Общества Друзей поднялся великий переполох.

Ханна побледнела.

— Вдруг за тобой следили…

— Ни за что! Я была осторожна. Не бойся, Ханна, я бы никогда не привела их к тебе. Меня допрашивали: «Где она?», «Что тебе известно?». Мистер Х. пришел мне на выручку. Он поклялся, что я ничего не знаю… а против мужа они пойти не посмели, верно? Он-то знает, с какой стороны хлеб маслом намазан. Скоро у нас будет собственная лавка, подумать только! И всё благодаря смекалке жены мистера Х. Так что на него можешь положиться… и на меня — и по старой дружбе, Ханна, и за деньги. Вот я и пришла сказать: будь осторожна. Я буду твоей связной… и мне тоже велено держать ухо востро. Если узнаю что-то важное, сразу принесу весть. А пока скажу так: ищут тебя все. Исаак тот и вовсе чуть умом не тронулся. «Где моя жена Ханна?» — так и твердит. Бегает по улицам, в каждую карету заглядывает.

— О Боже, — прошептала Ханна, охваченная ужасом.

— Ты теперь важная особа, — усмехнулась Джейн. — Настоящая героиня громкого скандала. «Где прекрасная квакерша с Сент-Джеймсского рынка?» — только об этом все и судачат.

— Они не должны найти меня, Джейн. Не должны.

— Конечно, не найдут. Никогда.

Джейн с довольным видом потягивала чай.

— Надо же, как я поднялась, — промурлыкала она. — Пью чай с самой знаменитостью, сама себе хозяйка — и всё благодаря тебе, Ханна.

Ханна не разделяла радости Джейн. Ей было очень неспокойно.

***

Хотя поиски продолжались и на Сент-Джеймсском рынке без конца строили догадки об исчезновении Ханны Аксфорд, в девичестве Лайтфут, сама она продолжала мирно жить в своем высоком тихом доме. Возлюбленный навещал ее часто и с каждым месяцем становился всё преданнее.

Георг был счастлив: он постоянно напоминал себе, что считает Ханну своей законной женой — только так он мог оправдать в собственных глазах их связь. Он искренне желал на ней жениться; он будет ей верен, а она — ему.

В тайну были посвящены немногие, но им он мог доверять. Одной из них была Элизабет Чадли; она оказала ему неоценимую услугу, устроив этот союз. Эта связь превратила его из беспечного мальчишки в человека, облеченного ответственностью. И пусть ему всё еще приходилось сидеть в учебной комнате, изучая историю и математику, в одной из сторон своей жизни он уже стал мужчиной, и это придавало ему уверенности. Были еще двое, кому он доверял и кто в семейном кругу был ему ближе всех: его брат Эдуард и сестра Елизавета. Эдуард заявил, что на месте Георга поступил бы точно так же; он всячески одобрял брата и клялся всегда его поддерживать.

Так что, сидя в учебной комнате и описывая события английской истории, Георг на самом деле думал о Ханне.

«Карл I не считал нужным чтить законы страны, — писал он, — и попирал их всякий раз, когда они шли наперекор его интересам или склонностям». Так править нельзя; и Карл I осознал это слишком поздно. Об этом следовало помнить.

Георг понимал, что должен готовить себя к бремени власти. Старый король слабел с каждым днем и становился всё более раздражительным. Поговаривали, что в один прекрасный день старик испустит дух в одном из своих приступов ярости. «И когда это случится, — думал Георг, — я стану королем».

Мать тревожилась за него. Он нежно любил ее; лордом Бьютом он восхищался больше, чем кем-либо из мужчин. И оба они без конца твердили ему: «Ты должен учиться быть королем».

Каким утешением было уезжать к Ханне, рассказывать ей о придворных нравах, о неурядицах в доме, о том, как мать и лорд Бьют противостоят наставникам, которых назначил ему король.

— У меня два заветных желания, — говорил он Ханне, — быть добрым королем и быть тебе добрым мужем.

***

Георг был в восторге, обнаружив, что его дорогой друг лорд Бьют ничуть не осуждает его связь с Ханной.

— Вполне естественно, что у Вашего Высочества есть любовница, — объяснял тот. — Вам не стоит терзаться чувством вины.

— Но Ханна мне не любовница. Я хочу, чтобы это было ясно.

— Разумеется, — успокаивал лорд Бьют. — Неужели вы думаете, что я не понимаю ваших чувств… не понимаю их в совершенстве?

— Я знал, что вы поймете, стоит мне только всё объяснить.

— Ваше Высочество всегда может во всём мне довериться. Разве я не уверял вас, что все мои скромные познания — к вашим услугам?

— Уверяли… и никто не сделал для меня больше.

— В таком случае, если у вас возникнут затруднения, я надеюсь, вы придете ко мне. Теперь, когда вы более не ребенок, я могу говорить с вами откровенно. Есть лишь два человека, которым вы можете доверять: ваша мать и я.

Георг кивнул:

— Как же мне повезло, что вы у меня есть.

— Я думаю о благе нации и не вижу никого, кто мог бы заботиться о вас так, как мать. У вас есть эта прелестная леди, ваша прекрасная квакерша. Она любит вас как жена, но она ничего не смыслит в злобе и интригах, которыми всегда окружен престол. Ваша мать — другое дело; она здесь, чтобы защитить вас. Она желает вам добра ради вас самих. У других же свои интересы: они жаждут богатства или почестей; ими движет честолюбие, и пекутся они не о вашем благе или благе страны, а лишь о себе. Советы их будут отравлены корыстью. А потому лишь ее советам вам следует внимать, ибо вы знаете — они даются только с думой о вашем благе и ни по какой иной причине.

— Я знаю это и благодарю Бога за ее заботу.

— Я тоже пекусь лишь о вашем благе. Вы встретите многих, кто станет чернить меня. Они попытаются выставить меня в ваших глазах злодеем.

— Я им не поверю.

— Вы говорите так сейчас; но иные в этом деле весьма искусны. Я уверен, что в будущем, когда вы станете королем этого королевства, меня попытаются оклеветать. Они пустят в ход всё свое мастерство, чтобы перетянуть вас на свою сторону. Если им это удастся — вы погибли.

— Я это понимаю. Прекрасно понимаю. Я молод. У меня нет опыта, и мне нужны советы сейчас, и они понадобятся в будущем. Я доверяю вам как никому другому.

— Если бы вы перестали мне доверять, я бы почел за лучшее покинуть страну.

— Умоляю, не говорите так. Мне нужна ваша дружба. Я так молод и так мало знаю.

— Если бы вы женились, вы бы не чувствовали нужды в моей дружбе столь остро.

— Я женат… и всё равно чувствую ее.

— Настанет время, когда вам придется заключить династический брак… — осторожно начал Бьют.

— Но как же это возможно, если я уже женат?

— Когда вы станете королем, возникнет необходимость взять в жены принцессу, чтобы дать стране наследников…

Георг покачал головой с упрямым видом. «Будут хлопоты», — подумал Бьют. Впрочем, мальчику всего шестнадцать. Нужно дать ему время пресытиться этим приключением с квакершей.

Он примирительно развел руками.

— Решать вам, — утешительно произнес он. — И знайте: я всегда готов помочь советом в любом деле. Надеюсь, вы и впредь будете приходить в первую очередь ко мне, сэр, или к вашей матушке.

— Обязательно. Я настою на том, чтобы все считали вас Другом Семьи. Мой дорогой друг всегда будет значить для меня больше, чем сама корона. Вы нужны мне сейчас, но еще больше вы понадобитесь мне, когда корона станет моей. И не думайте покидать меня.

Бьют взял руку принца, поцеловал ее и поклялся, что не оставит его.

Вскоре он пересказал этот разговор принцессе.

— Полагаю, из-за этой истории с квакершей мы ничего не потеряли, — заметил Бьют.

— Но я никогда не забуду, что он действовал, не посоветовавшись со мной, — отозвалась принцесса.

— Вполне естественно, что он не стал обсуждать любовницу с матерью. Будь спокойна. Он предан нам как никогда; и пока мы не пытаемся разлучить его с его пассией, он в нашей власти. Поверь мне, дорогая, эта его интрижка даже к лучшему.

Принцесса кивнула. На дорогого лорда Бьюта всегда можно было положиться.

***

Король Георг пребывал в дурном расположении духа. В стране всё шло наперекосяк: раздоры дома, поражения за границей. Он начинал подозревать, что Ньюкасл — не лучший человек для своего поста, и что Питт справился бы лучше. Питт был человеком войны, но, возможно, именно такой человек и был сейчас нужен стране. Питт… выскочка и непревзойденный оратор! Его блеск на этом поприще в свое время внушал опасения самому Роберту Уолполу. О, времена сэра Роберта, когда Каролина была жива и они втроем держали совет! Тогда всё было куда проще. Сэр Роберт был гением, а он, король, знал, как направить этот гений в нужное русло; и Каролина всегда была рядом, чтобы поддержать его. Ни одна женщина не достойна и пряжки на ее туфлях, сентиментально подумал король, позабыв, что любит ее после смерти куда сильнее, чем при жизни. Он всегда был предан ей, находясь вдали от дома: регулярно писал ей письма на двадцать-тридцать страниц, частенько делясь подробностями своих интрижек с другими женщинами, спрашивая совета и расписывая их особые таланты в опочивальне. И она никогда не выказывала недовольства. Удивительная женщина. Никто не достоин и подметки ее башмаков.

Но теперь ее нет, а есть Ньюкасл, чья несостоятельность с каждым днем становится всё очевиднее, и Питт, рвущийся к власти, и Генри Фокс, поджидающий своего часа — хитрый, как и подобает человеку с его фамилией. Питт и Фокс… оба хороши. Питт честен, король это знал; а честные люди столь же редки, сколь и ценны. Что до Фокса, то после женитьбы на дочери Ричмонда он разбогател и мог не держаться за место в политике ради куска хлеба. Обеспеченность порой делает человека порядочным. Пожалуй, Питт и Фокс — вот решение.

Был и еще один человек, при упоминании чьего имени у короля вздувались жилы на висках: Бьют. Но его нельзя было сбрасывать со счетов из-за того влияния, которым он пользовался в Лестер-хаусе. Правда ли, что он любовник принцессы? Разумеется, правда. Стоило увидеть эту парочку вместе, чтобы понять: воркуют, как пара горлиц. Принцесса души не чает в Бьюте — Фреда она так никогда не любила. Тут король ее не винил. Быть замужем за Фредом… бедная женщина; любой, кто связал бы жизнь с Фредом, заслуживал сочувствия. Фреда не стало, она свободна — так пусть же немного потешится, бедняжка. Но пока король жив, он не допустит Бьюта в правительство. А вот когда он уйдет… О, тогда Бьют окажется тут как тут; она об этом позаботится. Он обосновался в ее доме так, словно он отец юного Георга, и, по всем слухам, ведет себя соответственно. А юный Георг ему подчиняется!

И что это за толки о квакерше? Юному щенку полагается иметь любовницу, это понятно. Но почему он не мог выбрать кого-то из своего окружения, или из свиты матери, или даже, черт возьми, из придворных короля? Почему этот юный дурак должен вынюхивать что-то на рынках?

Именно из-за беспокойства за внука король и послал за ним. Мальчик прибыл в Хэмптон и ждал за дверью. Что ж, пусть входит.

Когда принц вошел, король стоял спиной к двери, глядя в окно на речные суда.

Король медленно обернулся. Так вот он какой, его внук, сын Фреда. Король нахмурился. Мальчишка был высок, а Георг II всегда недолюбливал рослых мужчин, ибо они напоминали ему о его собственном малом росте, что всю жизнь его раздражало. Принц Уэльский стоял перед ним — высокий, нескладный, к тому же сутулился, не умея держаться при своем росте, и это бесило короля не меньше, чем само долговязие внука.

— Ну? — рявкнул король.

— Вы… Ваше Величество посылали за мной.

— Не заикайся. Терпеть этого не могу. Итак… что это за слухи? Похищение квакерских девчонок с рынков. Клянусь Богом, кем ты себя возомнил? Героем-любовником? Послушай, щенок, ты принц Уэльский, и от тебя не ждут повадок фигляра с театральных подмостков.

Всё это было сказано по-французски и так быстро, что принц едва улавливал смысл. К своему ужасу он понял, что и отвечать должен на том же языке.

— Ну, — продолжал король, — что скажешь в свое оправдание? Квакерские девчонки! Почему ты не мог найти себе девицу при дворе? Зачем тебе понадобилось скакать по рынкам? Тебе известно, что начались неприятности? Идут расспросы. Почтенные торговцы ищут свою девчонку. Государственному секретарю доставили депешу. Ты об этом знал? Конечно, не знал, щенок. «Не мое дело знать», — скажешь ты. Твое дело — вынюхивать по рынкам.

— Сир… — пробормотал Георг и замолчал.

— Так ты еще и онемел? Пора мне самому заняться твоим воспитанием. Твоя мать… Женщины в таких делах ничего не смыслят… кроме твоей бабки. Она могла всё. Никто не достоин и пряжки на ее туфлях. Я поговорю с Уолдгрейвом. Так не пойдет, щенок. Слышишь? Скажи хоть что-нибудь. Не стой как истукан!

— Если бы Ваше Величество говорили по-английски…

Новое оскорбление. Принц говорил на безупречном английском. Король же не собирался выставлять напоказ свой весьма несовершенный выговор.

— Не смей указывать мне, как говорить.

— Сир, я… я не указывал… я… я…

— Заикающийся болван! Итак, что там с этой квакершей? Отошли ее обратно к семье и найди себе женщину в свите матери… уж лучше там, чем у себя.

— Я… я должен просить Ваше Величество не говорить о… об этой леди в подобном тоне.

— Так ты еще будешь поучать меня, как мне отзываться о моих подданных?

— Ваше Величество не понимает…

— Не понимаю? Послушай, идиот, у меня были любовницы в твоем возрасте. Не думай, что ты первый. Но вокруг тебя полно шлюх. Нечего искать их среди квакеров.

Принц побледнел.

— Я должен просить Ваше Величество не говорить об этой леди в таком ключе.

— Я говорю о своих подданных так, как мне заблагорассудится, мальчик.

— Н-не об этой.

Если бы Георг не выпрямился во весь рост, король, возможно, высмеял бы его; но он выпрямился и так возвышался над своим маленьким дедом, что тому пришлось задрать голову.

— Чертов щенок! — взвизгнул король и, вскинув руку, влепил принцу такую затрещину, что тот отшатнулся. — Прочь с моих глаз, выродок, идиот, паршивец! Проваливай, пока я не натравил на тебя стражу!

Принц смотрел на деда, но король, чей лик стал багровым, трясся от ярости и уже готов был позвать гвардейцев.

Георг вышел из комнаты, спотыкаясь, снедаемый унижением и гневом. Он не желал больше никогда видеть этого старика; он не желал больше никогда возвращаться в Хэмптон.

Гвардейцы переглянулись с усмешкой, глядя, как принц чеканным шагом покидает дворец, спускается к речной пристани и садится в лодку до Лондона.

Всего лишь король, бранящийся с принцем Уэльским… старинный ганноверский обычай.

***

Король послал за лордом Уолдгрейвом: он желал обсудить с ним этого «щенка», принца Уэльского.

Уолдгрейв выглядел печальным, и король мрачно кивнул.

— Вижу, вы невысокого мнения о своем ученике.

— Боюсь, Сир, мне никогда не сделать из него ученого мужа.

— Ученого! Кому нужен ученый? Мне вовсе не улыбается, чтобы этот щенок повсюду блеял стишки. Но у парня, кажется, совсем нет мозгов. Вот на что я сетую.

— Он очень тугодумен, Ваше Величество. Полагаю, он старается учиться, но знания даются ему с трудом.

— Не хватает соображения, я так и думал.

— Ум у него не самый острый, Ваше Величество.

— Знаю… знаю. Весь в отца. Фред был тем еще ослом. И этот, похоже, такой же. А вот мать Фреда… — Глаза короля затуманились нежными воспоминаниями. — Какой она была! Я говаривал ей: «Ты больше похожа на школьную училку, чем на королеву». Эх, была бы она сейчас здесь. Нет ни одной женщины, Уолдгрейв, которая была бы достойна и пряжки на ее туфлях.

Уолдгрейву удалось подавить зевок. Панегирик покойной королеве — которую король при жизни с величайшим упоением унижал — должен был продлиться ровно пять минут, и лорд знал его почти наизусть. У короля была одна добродетель — его точность. Он всегда был предсказуем. В своих привычках он был выверен, как хронометр. При дворе еще помнили, как он прохаживался перед дверью своей любовницы с часами в руках, дабы войти к ней ровно в ту минуту, которую сам себе назначил. Уходил он тоже строго по расписанию. При дворе шутили, что он предается любви по часам.

Так что Уолдгрейв смиренно ждал, пока закончится речь о достоинствах королевы. В конце король, как обычно, утер глаза. Уолдгрейву стало любопытно: приходится ли мадам Вальмоден выслушивать перечень добродетелей покойной королевы, прежде чем лечь в постель с венценосным любовником? Он надеялся, что так оно и есть. Каролина заслужила эту малую толику почтения после всех тех историй о его похождениях, которые ей приходилось выслушивать.

Покончив с королевой, монарх перешел к делу, ради которого вызвал Уолдгрейва.

— Так вы говорите, щенок совсем не преуспел в науках?

— Он не ленив, Сир, дело скорее в неспособности усваивать уроки. Иногда мне кажется, что он в самом деле старается.

— Гм, — хмыкнул король. — Безмозглый выродок. И матушка, конечно, держит его под каблуком — да и этот ее племенной жеребец тоже, не сомневаюсь. Эта парочка надеется вылепить из него послушную деревянную куклу, которая будет кивать, когда велят, и дрожать, когда прикажут. Так ведь, Уолдгрейв?

С подобными вещами не пристало соглашаться даже в разговоре с королем, поэтому Уолдгрейв ограничился почтительной улыбкой.

— О, я знаю, знаю. А теперь я слышу, что мальчишка завел любовницу. Квакершу, как мне говорят.

— Ходят такие слухи, Сир.

— Квакерши… — задумчиво протянул король. — У них женщины костлявые. Никогда не любил тощих баб, Уолдгрейв.

«Могли бы и не упоминать об этом, — подумал Уолдгрейв. — Ваше Величество сделали это более чем очевидным».

— И ведь не нашел себе какую-нибудь справную, пышную бабу при дворе. Нет, ему подавай эту тощую квакершу, которую он умыкнул у мужа чуть ли не из-под венца. Что вы об этом думаете, Уолдгрейв? Никогда бы не поверил, что щенок на такое способен, право слово.

— Говорят, Его Высочеству в этом деле пособили.

— Уверен, не обошлось без каких-нибудь пронырливых негодяев. Ха! Матушка его, небось, не в восторге — как и этот шотландский жеребец, а? Слыхал, они ни сном ни духом не ведали, пока всё не свершилось. Как по-вашему, Уолдгрейв, это правда?

— Полагаю, что так, Ваше Величество.

От этой мысли король вдруг пришел в доброе расположение духа.

— Ну-ну, — продолжал он, — значит, пора подыскать щенку пару. Это ясно.

— У Вашего Величества уже есть кто-то на примете?

— Когда я последний раз был в Ганновере, я присмотрелся. Герцогиня Брауншвейг-Вольфенбюттельская привозила ко мне двух своих девчонок.

— И Вашему Величеству понравилось увиденное?

Король многозначительно облизнулся.

— Настолько, Уолдгрейв, что будь я лет на двадцать моложе, сам бы женился на старшей, а младшую оставил бы внуку.

Он руками очертил в воздухе контуры весьма дородной женской фигуры.

— Прелестные девушки, Уолдгрейв. Просто прелестные.

— Что ж, Ваше Величество, раз вы считаете, что время пришло…

— Сколько ему? Шестнадцать, семнадцать? Думаю, через годик, Уолдгрейв.

— Ваше Величество желает, чтобы вдовствующую принцессу поставили в известность?

— Гм. Погоди пока. Но обмозговать это дело стоит. Пора щенку обзавестись парой. Квакерши! Ишь чего выдумал!

***

Узнав об этих слухах, принцесса Августа пришла в ярость. Она мерила шагами покой, а ее любовнику стоило немалых трудов ее успокоить.

— Ты думаешь, этот старый негодяй посмеет притащить сюда одну из этих вольфенбюттельских девок, не посоветовавшись со мной?

— Конечно, нет, — умиротворяюще произнес Бьют, хотя сам верил, что старый греховодник способен на что угодно.

— Я не потерплю ни одну из этих девиц в невестках! Я терпеть не могу их мамашу. Это самая отвратительная женщина из всех, кого я знала, и дочки наверняка пошли в нее. Георг слишком юн для женитьбы. И этих девок здесь не будет.

— Возможно, когда ты познакомишься с девушкой, она тебе и понравится. Она вовсе не обязательно копия своей матери. Но, разумеется, я согласен: Георгу еще рано жениться.

— Ему исполнится восемнадцать, и он станет совершеннолетним — это уже не за горами. Тогда ему придется жениться, но только не на вольфенбюттельских! Их мать — самая назойливая интриганка, какую только можно вообразить. Отец был еще ничего… но девчонки, как пить дать, в мамочку. Когда Георг соберется под венец, я бы хотела, чтобы он выбрал кого-то из Саксен-Готского дома — из моей семьи.

— Это было бы идеально, разумеется.

— Что ж, раз у старого прохвоста виды на Вольфенбюттель, возможно, нам стоит присмотреться к Саксен-Готе.

— Наш лучший план — внушить Георгу, что он ни в коем случае не должен принимать невесту, чья мать тебе так неприятна. Хочешь, я его прощупаю? А ты потом закрепишь успех.

Она сжала его руку.

— Как и всегда, Джон, ты находишь верное решение.

***

Бьют застал Георга в учебной комнате: тот, наморщив лоб, пытался разобраться в тонкостях налогообложения прошлых лет и понять, насколько успешными были те или иные меры. Принц был несказанно рад, что его прервали.

— Я счел, что вам будет важно это знать: король подумывает о том, чтобы вас женить.

Георг побледнел.

— Не может быть!

— Уж точно не на той, кого выбрал король.

— Значит, он уже сделал выбор?

Бьют медленно кивнул.

— Он остановился на Софии Каролине или Анне Амалии Брауншвейг-Вольфенбюттельских. Вам предлагается выбрать ту, что больше по нраву.

— Я не могу жениться.

— Ваша матушка того же мнения. Она категорически против обеих этих молодых особ.

— Неважно, кто они. Я считаю себя уже женатым.

Бьют сочувственно кивнул. Значит, мальчишка всё еще в квакерских сетях. Что ж, дайте ему время.

— Не тревожьтесь чрезмерно. Уверен: если вы твердо решите не позволять деду навязать вам брак, вы сохраните свободу.

— Вы поможете мне?

— Разве я не клялся всегда быть вам опорой?

— О, спасибо… спасибо вам. Не знаю, что бы я без вас делал.

— А зачем вам об этом знать? — весело рассмеялся Бьют. — Когда вы станете королем, вам нужно будет лишь назначить меня своим первым министром, и я всегда буду рядом.

— Разумеется, именно это я и намерен сделать.

«Победа!» — подумал Бьют. Если бы только Ньюкасл… Питт… Фокс могли слышать эти слова — они бы задрожали от страха. Старик долго не протянет, в этом нет сомнений. И тогда этот мальчик станет королем, а значит, я и принцесса фактически будем править этой страной. Какая ослепительная перспектива для честолюбца!

— Ловлю Ваше Величество на слове, — проговорил он игриво, скрывая под шутливым тоном серьезность данного обещания.

— О, тише! Помните — король еще жив.

— Боже, храни короля! — воскликнул Бьют и добавил шепотом: — И в особенности Его Величество короля Георга III.

Георг слабо улыбнулся, и его тотчас охватила тревога.

— Значит, вы понимаете, что я не могу и помышлять о браке… ни о каком браке. Я связан словом перед Ханной. Мне никто больше не нужен.

— Понимаю. Но не бойтесь. Король может попытаться навязать вам этот союз, но мы будем стоять на своем. Ему нужно согласие парламента, а члены палаты побоятся дать его, если вы проявите твердость. Они помнят, что его звезда закатывается, а ваша только восходит. И вы не забывайте об этом. Не уступайте ни в чем. Крепитесь. Помните: в любой день вы можете стать королем.

— Я не люблю деда. Он человек тяжелый, и после того как он меня ударил, боюсь, я никогда не смогу питать к нему должных чувств. Но я не хочу говорить о нем как о покойнике, пока он еще жив. Он имеет такое же право на жизнь, как и я… так я это вижу.

— Достойное и благородное чувство, достойное Вашего Вели… Вашего Высочества. Но я вас предупреждаю: стойте на своем. Объявите, что отказываетесь брать в жены любую из этих девиц, и ваш дед окажется бессилен.

— Как мне благодарить вас!

— О, — рассмеялся Бьют. — Не забудьте те обещания, что вы мне дали.

— Клянусь, я никогда о них не забуду.

Бьют поспешил сообщить принцессе, что убедил принца воспротивиться предложению Брауншвейг-Вольфенбюттельских.

— Нам нечего опасаться Сент-Джеймсского дворца. Король увидит, что не сможет оттуда помыкать принцем. Мы его опекуны — и должны сделать всё, чтобы так оно и оставалось.

***

Лицо короля стало багровым от ярости.

— Значит, щенок не желает быть «овольфенбюттелен»? Я его научу, как мне перечить. Сказал — будет «овольфенбюттелен», и еще спасибо скажет. Клянусь тебе, Уолдгрейв, он еще приползет ко мне с мольбами поскорее справить свадьбу. Не хочет жениться? Ха! Его долг — жениться, и уж я прослежу, чтобы он этот долг исполнил.

— Ваше Величество, у принца найдется поддержка в парламенте.

— Поддержка! Какая еще поддержка?

— Он принц, и у него есть свои приверженцы. Друзья его матери будут готовы горой стоять за него.

— Кто она такая? Вдова Фреда. Король в этой стране я, и меня будут слушаться.

Уолдгрейв понимал: задача перед ним стоит нелегкая. Втайне он мечтал лишь об одном — поскорее освободиться от обязанностей наставника принца Уэльского и главного королевского соглядатая в доме принцессы.

— Если дело о браке принца дойдет до голосования, результат вполне может оказаться в его пользу.

— Но я говорю — он женится на этой девчонке. Он больше не мальчик. Он это доказал, не так ли? Шныряет по рынкам! Будь жива его бабка… Ах, какая это была женщина…

Уолдгрейв позволил своим мыслям блуждать минут пять. Нужно было втолковать королю, что сейчас он не может силой навязать этот вольфенбюттельский брак. Принцу всего семнадцать. До официального совершеннолетия еще год. Старому королю перевалило за семьдесят; все ждали его смерти еще лет десять назад. Долго он не протянет; право слово, когда он впадал в свой привычный гнев, окружающие ждали, что его тут же хватит апоплексический удар. С этим багровым лицом, с выкаченными навыкате глазами и вздувшимися жилами на висках, он и впрямь выглядел так, будто вот-вот умрет от удара. А рядом — юный Георг, семнадцатилетний, со свежей розовой кожей и голубыми глазами, почти такими же выпуклыми, как у деда, но спокойными. И та же тяжелая челюсть, хотя у него она порой казалась угрюмой, тогда как у короля — воинственной.

Как объяснить королю, что честолюбивые министры скорее поддержат юношу, которому неминуемо суждено взойти на трон через несколько лет, нежели старика, которому столь же неминуемо суждено его покинуть?

Но король, похоже, и сам это понимал, ибо, закончив пятиминутный плач по покойной королеве, произнес:

— Слыхал я слухи, будто эта женщина метит в Саксен-Готу. Так вот что я тебе скажу, Уолдгрейв: никакой саксен-готской бабы для моего внука не будет. Не позволю этой породе осквернить нашу семью. И вот еще что, Уолдгрейв: у них там в роду безумие. Я костью в горле встану всем ее козням. Никакой Саксен-Готы здесь не будет. Ты меня понял?

Уолдгрейв ответил, что понял Его Величество совершенно отчетливо.

Никакой Саксен-Готы! И никакой Брауншвейг-Вольфенбюттельской.

Вопрос о браке принца Уэльского был на время благополучно отложен.

***

Король был встревожен. Дела за границей шли из рук вон плохо. Влияние Англии в мире стало ничтожным. И нашелся человек, который поносил такое положение дел с неистовой страстью — столь сильной, что она впечатлила монарха. Он много думал об Уильяме Питте. Этот человек внушал ему глубокое уважение. Питт был мастером слова — величайшим оратором своего времени. Он умел так повернуть фразу, что на глаза наворачивались слезы; он умел выстроить довод так, что в нем невозможно было усомниться.

В былые годы, полный сил, король предпочитал Ганновер Англии. Впрочем, когда он был еще моложе, он заявлял о великой любви к английской земле, но лишь потому, что отец его ее ненавидел, а Георг по привычке обожал всё, что было ненавистно отцу. В те дни, когда он только прибыл в Англию с Каролиной, он говаривал: «Если желаете снискать мою милость, зовите меня англичанином». Тогда он всегда изъяснялся по-английски — разумеется, с сильным немецким акцентом, — но делал это лишь потому, что его отец, Георг I, наотрез отказался выучить хоть слово на этом языке. Став королем, Георг счел ниже своего достоинства говорить на языке, которым его подданные владели куда лучше него, и велел всем приближенным обращаться к нему на французском или немецком. Тогда же он не раз пытался принести интересы Англии в жертву Ганноверу, чему препятствовал сэр Роберт Уолпол.

Но всё это осталось в прошлом. Теперь он был стариком — тщеславным стариком, — а ни один монарх, особенно тот, кто всегда рядился в одежды добродетели, не желал оставлять страну в худшем состоянии, чем принял.

— Был бы здесь Уолпол, — размышлял он, невольно переходя на английский. — Была бы здесь моя дорогая Каролина…

Те времена миновали, а Ньюкасл был не чета Уолполу. Но оставался Питт.

Король думал о Питте. Оратор, поборник войны, он сокрушался о плачевном состоянии британской армии. У Питта были грандиозные замыслы. Он говорил об Империи — и, видит Бог, как он говорил! Никто не владел словом так, как мистер Питт. Он заставлял людей воочию увидеть страну, что правит миром, ведет его за собой, превосходя всех богатством и торговлей. Такова была мечта мистера Питта об Англии, и он жаждал шанса воплотить её в жизнь.

Его называли поджигателем войны. Таких людей всегда так зовут. Но найдется ли безумец, верящий, что великие дары даются без усилий? Если найдется — он глупец.

Король решил послать за мистером Питтом.

В присутствии такого человека даже монарх мог почувствовать себя ничтожным. Обычно Георг ненавидел это чувство — вот почему он никогда не любил высоких людей. Но на сей раз всё было иначе. Георг думал не столько о себе как о короле Англии, сколько о самой Англии. Какое-то чутье подсказывало ему: мистер Питт — именно тот, кто нужен. И если он высок ростом и величественен — что ж, тем лучше.

Питт держался почтительно, почти подобострастно — еще одно качество, пришедшееся королю по душе. В присутствии королевской особы в этом человеке не было и следа высокомерия, хотя с теми, кого он считал ниже себя, он мог быть весьма заносчив. Он был тщеславен до крайности; держался прямо; маленькая голова, худое лицо с длинным орлиным носом, тяжелые веки… глаза ястреба. Он походил на актера, думал король; словно сошел со страниц пьесы. И когда он начинал говорить, казалось, будто звучит голос Гаррика или Куина; дивные переливы его великолепного голоса заполняли покой и требовали к себе почтения.

В этом человеке было величие, король не сомневался. «Я мог бы работать с ним так же, как когда-то с Робертом Уолполом. Эх, была бы здесь королева. Она бы согласилась со мной — или я бы быстро ее убедил».

Она всегда верила, что Англия должна быть великой; она, Уолпол и он сам. Какой это был триумвират! Теперь же править будут двое: Питт и Король.

Король просил мистера Питта сесть и несколько мгновений обменивался с министром любезностями. Всего два или три года назад Питт женился — довольно поздно, ведь ему было уже под пятьдесят. Женился он, разумеется, удачно — всё, за что брался мистер Питт, преисполнялось достоинства. Его избранницей стала Эстер Гренвилл, чья мать была в родстве с графами Темплами. Питт казался счастливым в браке, и к тому времени у него уже подрастала дочь, тоже Эстер.

Король перешел к делу, и они принялись обсуждать государственные нужды. Питт весь преобразился, охваченный вдохновением.

Он верил в расширение границ — он верил в Империю. Англия была маленькой страной. Вашему Величеству должно быть известно, что население Великобритании в нынешнем 1757 году составляет около семи миллионов человек; и это число следует сравнить с населением нашего извечного врага, Франции, где проживает двадцать семь миллионов. Разрыв ужасал мистера Питта. Но Великобритания — это два малых острова, перед которыми открыт весь мир, и мы должны выйти в этот мир и сделать его своим.

Эти слова, произнесенные звучным, глубоким голосом и подкрепленные величественными жестами, эхом разлетались по приемному покою, приводя короля в трепет. Он верил мистеру Питту; он черпал в нем вдохновение. Георг желал, чтобы мистер Питт принес этой стране, которой он столько лет правил не по своей воле, такую славу, чтобы в час его ухода она стала самой богатой, могущественной и грозной державой в мире.

— Мы терпели поражения и на суше, и на море, — гремел мистер Питт. — Поражения, заставляющие любого англичанина содрогнуться. Мы совершили ошибку. Нам не хватало предводителя.

Ястребиные глаза впились в лицо короля. Тема была опасной. Камберленд, сын короля — тот единственный из его отпрысков, которого он любил почти так же сильно, как самого себя, — был назначен главнокомандующим армией не за воинский гений, а лишь по праву рождения. Каллоден, где он одержал бесспорную победу, стал позорным пятном на истории британского оружия; с тех пор успехи герцога на полях сражений были, мягко говоря, сомнительны. Если Питт хотел достичь своей цели, ему требовались нужные люди на нужных местах, невзирая на титулы; простой солдат, рожденный быть вождем, должен иметь те же шансы, что и королевский сын, вздумавший поиграть в солдатики.

Мистер Питт не собирался говорить об этом королю прямо сейчас, но это было одним из тех правил, которых он намерен был придерживаться неукоснительно — и он добьется своего. Он посвящал свои таланты не служению венценосной семье, а величию Англии.

— Подобное положение дел требует тщательного пересмотра… и без промедления, — отрезал мистер Питт.

— Вы знаете, зачем я призвал вас, мистер Питт, — промолвил король. — Я предлагаю вам пост государственного секретаря.

— Ваше Величество милостивы ко мне, и я принимаю этот пост.

— Ньюкасл остается первым лордом Казначейства. Вас это устраивает, мистер Питт?

Устраивало. Питт не слишком уважал Ньюкасла, но рассудил, что пока тот подчиняется приказам — а приказы он будет получать от Питта, — герцог вполне сгодится для административной рутины. Нет, он не возражал против того, чтобы формально числиться под началом Ньюкасла, ибо на деле править будет он сам.

— Ваше Величество, — продолжал он, — редко когда наша страна пребывала в столь плачевном состоянии. Наш единственный союзник, король Пруссии, повержен. Мы должны оказать помощь Пруссии. Поддерживать иные государства — не в моих правилах, но сейчас это жизненно необходимо. Французы приберут к рукам Америку, если мы не проявим бдительность. Сир, нам следует обратить взор на Америку. Наше величие лежит за пределами этих островов.

Король ответил:

— Я согласен с вашими словами, мистер Питт.

— Канада должна быть нашей… у нас есть подданные в Северной Америке. Мы не можем позволить французам вытеснить нас. Наступил один из переломных моментов в нашей истории. Сейчас в наших руках — создать или потерять Империю. Решение за нами.

— Тогда мы решим создать Империю, мистер Питт.

— И я того же мнения, Ваше Величество. Но её нужно завоевать, сир. Завоевать! Имею ли я позволение Вашего Величества искать и выдвигать тех людей, что смогут сослужить родине лучшую службу?

— Да, мистер Питт.

— Я уже советовался с сэром Джоном Лигонье, и он назвал мне имена тех, кто, по его убеждению, достоин повышения. Я считаю, что именно им следует доверить командование важнейшими силами. Это полковник Джеффри Амхерст, генерал-майор Генри Сеймур Конвей и полковник Джеймс Вулф.

— Я никогда прежде не слышал этих имен, — проворчал король.

— Да, сир. До сих пор вы слышали имена тех, кто привел нашу страну к катастрофе.

Мистер Питт был собеседником крайне неудобным, но король по-прежнему верил в него. Он пообещал обдумать предложения министра; а когда мистер Питт ушел, Георг невольно вспомнил о Каролине. Он был уверен: она бы выбор одобрила.