Ханне Лайтфут было около пяти лет, когда она вместе с матерью переехала к дяде Генри Уилеру на Сент-Джеймсский рынок. Воспоминания о прежней жизни были смутными — нечто похожее на страшный сон, от которого она просыпалась в ознобе в уютной постели, которую делила с матерью. Ведь отцовская сапожная мастерская в Уоппинге разительно отличалась от процветающего заведения дяди Генри на Сент-Джеймсском рынке.

Отца она не помнила; возможно, при его жизни всё было проще; ей было всего два года, когда его не стало. Мать рассказывала, что ее семья — Уилеры, о которых всегда говорили с благоговением, — была не в восторге от этого брака. Мэттью Лайтфут был не слишком ревностным квакером, и мать вышла за него вопреки советам родных; те ничуть не удивились, узнав, что в Уоппинге она живет в нищете.

Но Мэттью умер, а дядя Генри, человек глубоко набожный и истинный квакер, дал своей сестре Мэри три года помучиться в искупление ее безрассудства, после чего пришел на помощь и предложил кров в своей лавке белья.

Так что с малых лет Ханна лежала в большой кровати рядом с матерью и прислушивалась к шуму за окном, который неизменно приводил ее в восторг: голоса, спорящие из-за цены; мычание скота, пригнанного на продажу; хрюканье свиней; дребезжащий голосок бродячего певца; выкрики пирожника; напевы уличных торговцев.

«Лаванду, лаванду купите, друзья!

Шестнадцать веточек за пенни дам я…»

Или:

«Булавки! За пенни — три ряда,

Белые, мелкие — всё для труда!»

Она напевала эти песенки про себя — тихонько, ибо пение считалось легкомыслием, — когда одевалась в лучах теплого летнего солнца или в зимней стуже, а зимы бывали лютыми. Не то чтобы дядя Генри не мог позволить себе разжечь камин; просто он верил в аскетизм. Несмотря на достаток, они должны были жить просто.

В дурных снах — которые с годами случались всё реже — она по-прежнему слышала скрежет лодки о ступени причала, чувствовала склизкий, отдающий смолой дух реки, слышала, как мужчины насвистывают мотивы или распевают речные песни, слышала брань и яростные крики ссорящихся бедняков. К ней возвращалось то смутное, пустое чувство, имя которому — голод, и то оцепенение, имя которому — стужа. То была не та бодрящая прохлада, что царила в доме дяди Генри, а холод, рожденный отсутствием теплой одежды и скудостью трапезы. Ханне казалось, будто они перешли по мосту, оставив позади голод, нужду и нищету, и обрели благоденствие, которое приносят лишь праведная жизнь, бережливость и благочестие. Дядя Генри виделся ей благостным богом или древним рыцарем, что вызволил их из лап драконов и перенес из темниц отчаяния в чертоги благополучия.

Мать, Ханна знала это наверняка, разделяла ее радость. Мэри Лайтфут была готова на всё ради брата.

Когда Мэри с дочерью поселились у него, Генри Уилеру был тридцать один год, и он оставался холостяком. Мэри оказалась ему весьма полезной: она была отменной хозяйкой и принялась превращать его жилище в настоящий дом, на что не была способна ни одна служанка. Генри привязался к племяннице — девочка была очаровательна и с каждым днем хорошела. Впрочем, как истинный квакер, он не считал нужным подчеркивать эту красоту. Темные кудри следовало гладко зачесывать назад, открывая овальное лицо, и заплетать в тугие косы. Ребенку полагалось носить простое платье из серого сукна.

— Одежда дана человеку, дабы хранить его в тепле, сестра, — говаривал дядя Генри, — а не для украшательства.

— О да, брат, — пылко соглашалась Мэри.

Но Ханна, подрастая, всё больше тянулась к прекрасному, и когда одна из рыночных цветочниц подарила ей розу, она отнесла ее в свою комнату и приколола к платью. Ее огромные темные очи, казалось, засияли еще ярче; розовый цвет лепестков безупречно сочетался с серым сукном и подчеркивал нежный румянец чистой кожи.

Когда Ханна спустилась к обеду, дядя Генри вскрикнул от негодования.

— Что это на тебе, Ханна? — спросил он, и ей на миг почудилось, будто дьявол превратил прекрасный цветок в жабу или иное мерзкое существо — иначе она не могла объяснить тот ужас, что отразился на лице дяди.

Она опустила взгляд.

— Это… это роза, дядя.

— Роза. И что она там делает?

— Она просто там… дядя.

— Откуда у тебя такая вещь?

Она была в замешательстве. Ей было так приятно получить этот подарок; она наслаждалась ароматом цветка и тем, как ярко он смотрится на фоне платья; ей было радостно носить его. А теперь выходило, будто она совершила нечто ужасное.

— Старая Салли, цветочница, дала ее мне.

— Тебе не следовало ее брать.

— Она сама этого хотела, дядя.

— Место цветам в саду. Бог поместил их туда. Он не желал, дабы их носили ради суетного тщеславия.

Ханна вспыхнула, и, хотя сама она того не ведала, красота ее в этот миг была ослепительна. Это встревожило дядю Генри не меньше, чем ее мать. Они предпочли бы видеть ее невзрачной.

— Ты повинна в тщеславии, племянница, — произнес дядя Генри. — Думаю, мать твоя со мной согласится.

— Истинная правда, Генри, — прошептала Мэри Лайтфут.

— Сие есть грех в глазах Господа. Ступай в свою комнату. Сними этот цветок. И отдай его мне… немедленно.

На глаза ее навернулись слезы. Секунду она медлила, почти готовая пойти наперекор. Но тут она заметила ужас в глазах матери и представила, как их выставляют из этого уютного дома… обратно в Уоппинг… в ту холодную, ледяную каморку, где пахнет сапогами, речной тиной и веет смутной легкостью голода. Дрожащими пальцами она протянула ему розу.

Он взял цветок и заговорил голосом, гремящим от негодования, напомнив ей Моисея, который, спустившись с горы, застал свой народ за поклонением золотому тельцу:

— Ступай к себе. Молись… молись долго и искренне о божественной помощи. Она тебе потребна.

Она медленно поднялась по лестнице, ощущая на плечах тяжкое бремя греха.

В холодной комнате она опустилась на колени и молилась до тех пор, пока ноги не заныли от боли. Потом вошла мать, и они стали молиться вместе.

Когда они поднялись и мать Ханны, казалось, обрела уверенность в том, что Бог простил дочери ее нечестие, девочка осмелилась произнести, словно в оправдание:

— Но она была такой красивой, эта роза.

Для Мэри это послужило поводом к одной из тех нравоучительных бесед, из которых и состояло воспитание Ханны.

— Грех часто является под личиной красоты. Оттого-то в искушение впасть столь легко.

***

Оставаясь одна, Ханна подолгу стояла у окна и наблюдала за дамами и господами, которые следовали через рынок в театр. Они были так прекрасны и так грешны, ибо на них было куда больше украшений, чем одна-единственная роза. Ханна боялась, что само созерцание таких людей может быть греховным. В мире было столько зла, что, казалось, нужно вечно быть начеку. Вон они, знатные дамы в своих портшезах; уж конечно, цвет их лиц не мог быть столь ярким от природы; в волосах сверкают украшения, перья, бриллианты… Какую же гору греха они, должно быть, несут на себе, если даже простая роза полна нечестия.

Но как же Ханна любила на них смотреть! Джентльмены в парчовых кафтанах и изысканных париках; слуги, бегущие перед паланкинами, чтобы расчистить путь… И пока одни в толпе глазели на это великолепие, другие, привыкшие к подобным зрелищам, не обращали на них внимания, если только в паланкине не сидела какая-нибудь знаменитость. Тогда толпа принималась приветствовать их криками или освистывать, смотря по настроению, но почти всегда — смеяться. Там, внизу, жизнь казалась такой яркой, занятной и веселой. Веселье? Нет, это был грех. Но в душе Ханны зрело тихое бунтарство. Если человек грешит по неведению, можно ли его винить? Ей думалось, что нет — по крайней мере, такой грех не может быть столь уж тяжким. А значит, куда лучше оставаться в неведении.

Она ни за что бы не призналась, какое удовольствие доставляет ей шумная суета Сент-Джеймсского рынка.

***

Ханне было десять лет, когда дядя Генри решил жениться. Какое смятение воцарилось в их общей с матерью комнате! Мэри Лайтфут боялась, что их уютному жилью пришел конец. Генри был к ним добр, но какой окажется его жена?

Пять лет сытой жизни — по крайней мере, настолько сытой, насколько это возможно в такой близости от греха, — размягчили их. Мэри тревожилась; не то чтобы она верила, будто брат оставит ее голодать — он был для этого слишком хорошим человеком, — но посторонняя женщина в доме неизбежно всё изменит. Мэри с трепетом ждала будущего.

Страхи оказались напрасными. Тетя Лидия оказалась кроткой и послушной женой — истинной квакершей, добродетельной женщиной, которой и в голову не пришло бы выставить вон золовку с ребенком-сиротой, равно как и завести любовника.

Пережив первые трудности привыкания, Мэри и Ханна приспособились к новому порядку. Дядя Генри оставался главой дома — добрым, но строгим, радеющим о тех, кто жил под его крышей: о сестре и ее дочери не меньше, чем о собственной жене и детях. В положенный срок пошли дети: Джордж родился через три года после свадьбы, Ребекка — еще через два, Генри — спустя еще два года, и маленькая Ханна — через два года после Генри. Мэри и ее дочь быстро нашли себе применение в доме, и Мэри поняла, что их положение с каждым годом становится всё прочнее. Ханна нянчила детей, Мэри помогала невестке по хозяйству. Такой уклад всех устраивал.

Несмотря на наличие в доме трех взрослых женщин, Генри Уилер мог позволить себе нанять прислугу, и он взял в дом девушку-сверстницу Ханны.

Ее звали Джейн, и ее появление многое изменило в жизни Ханны. Джейн не принадлежала к Обществу Друзей; она любила посмеяться и повеселиться, заявляя Ханне, что не видит в этом никакого вреда. Она и впрямь в толк не могла взять, почему смеяться — это больший грех, чем ходить с унылым видом. Ханна слушала ее с тайным страхом. Отношение Джейн к жизни было воплощением всего того, чего ее учили бояться. И всё же ей нравилось смеяться вместе с Джейн, когда они вместе застилали постели или выводили детей на прогулку. Будучи намного старше своих кузенов — она была на тринадцать лет старше первенца Джорджа, — Ханна не имела иного выбора, кроме как дружить с Джейн. И было вполне естественно, что они часто проводили время вдвоем.

Именно Джейн застала Ханну у окна. Она ничуть не возмутилась — напротив, подсела к Ханне и указала на великолепный портшез, который несли через рынок. Знает ли Ханна этого джентльмена? Ханна не знала. О, Ханна совсем не знает жизни, ведь всякому должно быть известно, кто сидит в этом кресле. Это сам лорд Бьют. Говорят, принцесса Уэльская к нему весьма благосклонна. Слышала ли об этом Ханна? Нет, не слышала; она лишь заметила, что это, должно быть, делает джентльмена очень счастливым, отчего Джейн так и зашлась от смеха.

— Это делает счастливыми их обоих, так говорят, мисс Ханна. А вот рад ли этому принц… это уж другой вопрос. Впрочем, вряд ли он станет жаловаться, учитывая обстоятельства…

Ханна была в замешательстве и в то же время заворожена. Было любопытно узнать от Джейн, что не во всяком доме порядки такие же, как у Генри Уилера, и что скандалы случаются даже в королевском семействе.

Джейн же удивлялась неосведомленности Ханны и с удовольствием просвещала её.

Так Ханна начала понемногу узнавать о мире за пределами квакерского дома; она ничего не могла с собой поделать — этот мир манил её, и втайне она жаждала стать его частью. Будь у дяди Генри поместье в глуши, где они не видели бы иной жизни, кроме своей собственной, всё сложилось бы иначе. Но здесь они находились в самом сердце шумного, суетного, бьющего через край мира, и всё же оставались чужими ему. Сент-Джеймсский рынок с его вечными спорами из-за цены был странным местом для жилья квакера; однако квакеры умели вести дела, и дядя Генри, несомненно, был из их числа. Если в чем-то это место было неподобающим, то в остальном оно приносило выгоду: для торговли оно было идеальным. В центре рынка высилось здание крытого рынка, внутри которого располагались мясные ряды, а снаружи — лавки мясников. Рыночными днями были понедельник, среда и суббота; в эти дни гомон покупателей и торговцев заполнял всё здание. Рядом находилась таверна «Митра», куда даже в нерыночные дни стекался народ из Сент-Мартин-ин-зе-Филдс.

Нелегко отвести глаза от кипучей жизни, когда она бурлит у самого твоего порога.

— Не жизнь это для девушки, мисс Ханна, — сокрушалась Джейн.

Ханна могла сколько угодно рассказывать, как дядя Генри спас её и мать от беспросветной нужды Уоппинга, но Джейн стояла на своем: это не жизнь для молодой особы. По мнению Джейн, лучше быть служанкой, чем племянницей хозяина. Она бы ни за что не поменялась с мисс Ханной местами. У Джейн был некий таинственный знакомый, которого она называла мистер Х. и который проявлял к ней самый живой интерес. Поначалу Ханна не верила в его существование; он казался ей плодом воображения, темой для разговоров наедине. Но выяснилось, что он вовсе не призрак. Однажды, когда они гуляли с детьми, Джейн повела Ханну на Кокспур-стрит, мимо мастерской резчиков по стеклу Беттсов, и стоило им поравняться с дверью, как оттуда выскочил молодой человек и, заметно волнуясь, заговорил с ними.

Это и был мистер Х., и он был по-настоящему «потерян» от любви к Джейн.

На обратном пути Джейн заметила, что это просто позор — то, что у Ханны нет ухажера. Да, с такой внешностью это просто вопиющий позор.

Вернувшись на Сент-Джеймсский рынок, Ханна украдкой заглянула в зеркало и не смогла сдержать удовлетворения от увиденного. Она была красавицей. Ей достаточно было взглянуть на бойкую и миловидную мордашку Джейн, чтобы понять: она обладает чем-то таким, чего нет у служанки. И ей стало немного грустно при мысли о том, что она проведет все свои дни в доме дяди, застилая постели и присматривая за детьми, и состарится, как её мать, так и не вкусив той яркой и шумной жизни, что течет под её окном каждый день, а особенно по понедельникам, средам и субботам.

В доме воцарилось необычайное оживление, когда стало известно, что король, принц и принцесса Уэльские и другие члены королевской семьи собираются в театр, задний вход в который выходил на Маркет-лейн. Чтобы добраться туда, процессии нужно было пересечь рынок; несомненно, соберется толпа, ведь из-за натянутых отношений между королем и его старшим сыном их редко видели всех вместе.

Дядя Генри был встревожен. Никогда нельзя знать заранее, как поведет себя толпа. Вдруг люди разбушуются?

— Пожалуй, — сказал он, — нам стоит убрать белье с витрины. Так будет лучше.

— Если убрать белье, дети могли бы сесть у окна на стулья и посмотреть, как пойдет процессия, — предложила Лидия.

Дядя Генри обдумал это предложение и не нашел в нем ничего предосудительного.

Видя, как радуются дети, дядя Генри прочел им небольшую проповедь о суетности внешнего блеска и о разнице между тенью и сутью вещей. Но он считал, что им следует там быть, ибо детей нужно учить преданности престолу; к тому же всегда найдутся нетерпимые люди, готовые ополчиться на тех, чье мнение отличается от их собственного.

Итак, было решено: все сядут у окна и будут смотреть на королевский выезд в театр.

Ханна была в восторге от возможности порадоваться чему-то в открытую, без всякой тайны.

Лидия расставила у окна стулья вместо тюков с полотном. Маленькие Джордж и Ребекка так и прыгали от возбуждения, и Ханна прижала палец к губам, предостерегая их, как бы отец не решил, что избыток веселья — это грех. Юный Генри цеплялся за юбки матери, а мать Ханны держала на руках самую младшую — Ханну, названную в честь кузины. Мэри Лайтфут поставила стул для главы дома и скромно заняла место позади всех.

Рынок в тот день гудел от шума: люди с Джермин-стрит, Чарльз-стрит и Пэлл-Мэлл спешили сюда, чтобы увидеть членов королевской семьи.

И вот они появились: сам король, невысокий и раздражительный, он не смотрел по сторонам, лицо его было багровым с синюшным оттенком; он не обращал внимания ни на верноподданнические приветствия, ни на брань. Казалось, ему нет дела до всех этих людей, пришедших на него поглазеть; он приехал смотреть пьесу, и если ради этого ему приходится пробираться сквозь толпу подданных — тем хуже для них.

А вот и принц Уэльский. Фредерик был похож на отца, но куда приятнее лицом; проезжая в портшезе, он улыбался и отвечал на приветствия. У него был тот же яркий цвет лица, те же глаза навыкате, та же тяжелая челюсть, но это было менее заметно, когда он улыбался, а улыбался Фредерик часто. Следом в своем кресле ехала принцесса, не красавица, но женщина приветливая, — все говорили, что она добрая жена и мать, пусть и ходили толки о её дружбе с лордом Бьютом.

И тут… принц Георг, миловидный и скромный с виду мальчик; те же выразительные голубые глаза, чистая кожа, еще не успевшая налиться багрянцем; та же тяжелая челюсть, но он был молод, и в выражении его лица не было ни тени высокомерия. Люди приветствовали принца Георга, который после смерти старого короля — а ждать оставалось, верно, недолго — станет принцем Уэльским.

Портшез принца Георга пронесли совсем близко к окну бельевой лавки, и в этот миг он выглянул наружу и встретился глазами с Ханной.

«Принц смотрит прямо на меня!» — подумала она.

«Это самая прекрасная женщина в мире», — серьезно подумал Георг.

Он радостно улыбнулся; Ханна поймала себя на том, что улыбается в ответ. Некое понимание — в чем именно оно заключалось, ни один из них не знал наверняка, — промелькнуло между ними.

***

Ханна много думала о принце. Та улыбка предназначалась ей одной, она была в этом уверена, хотя никто больше ничего не заметил. Или она ошиблась? Может, он одаривал такими улыбками всех на своем пути? Быть может, это часть королевских обязанностей — улыбаться направо и налево?

Возможно, Джейн права и она просто дурочка. Но Ханна так и светилась от счастья и решила, что и дальше будет верить: он улыбнулся именно ей.

Спустя несколько дней она утвердилась в своей вере. Портшез принца снова проезжал через рынок мимо бельевой лавки, и Ханна выглянула из окна в тот самый миг, когда принц выглянул из своего кресла. И снова их глаза встретились, и снова между ними проскочила искра понимания.

Ханна пребывала в смятении. Неужели она и впрямь начала подпадать под обаяние мира, лежащего за стенами квакерского дома её дяди?

***

Вряд ли стоило ожидать, что интерес мальчика, едва вступившего в подростковую пору, сможет изменить её жизнь; и всё же при любой возможности она оказывалась у окна в надежде увидеть, как он проезжает мимо. Бывал он здесь нечасто. Да и как он мог появляться здесь чаще, не привлекая лишнего внимания? Его всегда окружали важные особы, но всякий раз, оказываясь на рынке, он неизменно поднимал глаза к её окну, и при виде Ханны лицо его светлело, и он радостно улыбался.

«Как странно! — думала Ханна. — Что бы это могло значить?» Он казался ей очаровательным, прекрасным в своей невинности. Он был словно дитя — не запятнанное миром, быть может, такое же, как она сама. Она была на много лет старше него — на шесть, семь, а то и на восемь — но между ними возникла связь, родство душ, не ведающих суетного мира. Они были словно двое детей, взирающих на жизнь через стеклянную дверь: они видели её, но ничего о ней не знали. Ханну предостерегали против похотливых мужчин; по правде говоря, она не раз ловила на себе их взгляды. Дядя не мог защитить её от этого; она была слишком привлекательна, а он не мог запереть её в одинокой башне до тех пор, пока не подыщет ей мужа-квакера.

Но здесь было иное. То было чистое обожание невинного мальчика, который был младше неё на годы — и к тому же был принцем. Более того, однажды ему предстояло стать королем.

Немудрено, что она чувствовала себя совершенно растерянной.

***

Когда Джейн вышла замуж и уехала к мужу на Кокспур-стрит, Ханна почувствовала себя покинутой. Поскольку мистер Х. был всего лишь подмастерьем, Джейн могла поселиться вместе с ним в доме его хозяина только в качестве прислуги. Так она оставила службу у Уилеров и перешла в дом мистера Беттса, резчика по стеклу на Кокспур-стрит.

Мистер Уилер решил, что новая служанка им не нужна. Ребекка уже достаточно подросла, чтобы выполнять мелкие поручения по дому, и ей было полезно приучаться к труду; Джордж мог бегать по мелким делам лавки; к тому же в доме было три здоровые, работящие женщины: его жена Лидия, сестра Мэри и племянница Ханна. Так зачем ему тратиться на прислугу?

Теперь Ханне не с кем было поболтать о пустяках — легкомысленно, но так приятно. До неё, конечно, дошло известие о смерти принца Уэльского; и это заставило её осознать поразительный факт: юный мальчик, с которым, как ей верилось, у неё возникло тайное понимание, теперь сам стал принцем Уэльским. Всё это казалось настолько фантастическим, что она начала сомневаться, не вообразила ли она себе всё это. Принц, похоже, перестал бывать на рынке, и жизнь стала совсем унылой. Её дни скрашивали лишь походы за покупками на Ладгейт, где она порой задерживалась в бакалейной лавке, беседуя с сыном лавочника, Исааком Аксфордом. Аксфорды были такими же квакерами, как и они сами, так что деловые связи между семьями были естественны. Ханна догадывалась, что Исаак почти влюблен в неё; он был на три года младше и пока не имел возможности жениться, но она и не желала идти за него. Было время, когда она полагала, что дядя сам устроит её брак, и Исаак казался подходящей партией; в конце концов, будучи лишь племянницей процветающего торговца бельем, она не могла рассчитывать на такое же завидное приданое, какое дядя даст собственным дочерям.

Ханна пыталась представить себе замужнюю жизнь в бакалейной лавке на Ладгейт-хилл, и эта картина её не привлекала. Исаак ей нравился, но лишь самую малую толику. И всё же, если бы не те пронзительные взгляды юного мальчика, она, возможно, вполне охотно приняла бы его предложение.

Джейн навещала её, приходя с Кокспур-стрит, и молодые женщины подолгу сидели в комнате Ханны, глядя на рыночную площадь.

Замужняя жизнь принесла одно разочарование, признавалась Джейн. Жилось ей ничуть не лучше, чем до свадьбы. Миссис Беттс была хозяйкой добродушной, нестрогой и вполне приветливой, но денег вечно не хватало.

А когда живешь в самом сердце Лондона, видишь знатных дам и господ в их каретах и портшезах, спешащих на балы, банкеты и в театры, невольно начинаешь тяготиться своей участью — особенно если ты красивее многих из этих размалеванных, разодетых в шелка, парчу и сверкающие камни созданий.

Джейн тряхнула своей хорошенькой задорной головкой и заявила, что была дурой, когда так поспешно выскочила замуж. Ей казалось, что у неё могли быть и другие возможности, и теперь она боялась, что мистер Х. так и останется вечным подмастерьем, ибо у него нет денег, чтобы открыть собственное дело.

А что же Ханна — Ханна, которая была настоящей красавицей? Неужели она так и проведет все свои дни в квакерском чепце и сером платье, не имея и шанса явить миру свою прелесть?

Ханна лишь улыбалась на ворчание Джейн. Ей было отрадно снова иметь возможность поболтать с подругой.