Король принял герцога Ньюкасла, своего первого министра, который сразу понял: Его Величество не в духе.

Он только что официально провозгласил внука принцем Уэльским и графом Честером и теперь, как уже не раз случалось, сокрушался, что старшим сыном у него родился Фредерик, а не Уильям. Тогда этот пустой мальчишка не был бы теперь наследником престола.

Уильям подошел бы куда лучше. Сильный король; человек, способный повести армию против врагов отечества. Правда, сейчас его не слишком жаловали. Но это лишь потому, что шотландцы распустили гнусные слухи о его жестокости при Каллодене; ничего, он еще вернет себе их расположение. Такова была воля дорогой Каролины… ведь это была и его воля, а они с Каролиной, как он считал, всегда во всем соглашались.

Он продолжал оплакивать ее. Он никогда ее не забудет. Теперь, когда она была мертва, он любил ее еще сильнее, чем при жизни. Или, по крайней мере, так ему казалось. Так было удобнее: теперь ему не приходилось вечно быть начеку, боясь, как бы она не показалась умнее его самого. Его Каролина была в некотором роде «синим чулком» — вернее, могла бы им стать, если бы он не держал ее в узде.

Его мысли витали далеко от этого щенка Георга, ради обсуждения которого он и вызвал Ньюкасла.

Король не слишком жаловал Ньюкасла. Его любимцем был сэр Роберт Уолпол — хотя, едва взойдя на трон, король позорно уволил его, чтобы тут же вернуть обратно; и он упорно не желал признавать, что именно хитрые интриги королевы Каролины привели к столь удачному исходу. Но времена сэра Роберта прошли, и теперь перед ним стоял Ньюкасл.

Томас Пелэм-Холлс, герцог Ньюкасл, был человеком честолюбивым и одним из богатейших в стране. Титул он унаследовал в двадцать два года, а брак принес ему огромное состояние. Свой министерский пост он получил во многом благодаря богатству, ибо блестящим умом отнюдь не отличался, а его привычки и вовсе делали его смешным. Он редко ходил шагом — всё больше семенил, точно в великой спешке; он казался беспокойным и неуверенным; редко доводил начатое до конца; вечно суетился, так и не достигая цели. Один из придворных остряков как-то заметил: «Герцог Ньюкасл по утрам вечно теряет полчаса, за которыми потом гонится весь оставшийся день, но так и не может их настичь».

Еще юношей он поддержал Ганноверский дом, даже до смерти королевы Анны; и Георг I выбрал его крестным отцом сына Георга II. Последний, считая его другом своего отца, возненавидел Ньюкасла и затеял ссору прямо на церемонии крещения. Это и положило начало знаменитой вражде между Георгом I и Георгом II, который в ту пору был принцем Уэльским. Король так и не полюбил его. И всё же, при всех своих недостатках, Ньюкасл был честнее многих, и если он раздражал монарха, то ведь короля раздражали почти все в его окружении.

— Ваше величество, — пропищал Ньюкасл своим нелепым тонким голоском, — необходимо направить образование принца в нужное русло.

Именно об этом думал и сам король, а потому Ньюкасл раздражал его чуть меньше обычного. Он буркнул что-то нечленораздельное.

— Было бы весьма… э-э… желательно… э-э… изъять Его Высочество из-под опеки матери, перевезти его сюда и оставить под надзором Вашего Величества.

— Да, да, да, — отозвался король. — Но я обещал его матери, что он останется с ней.

— Если бы мы могли передать его под надзор Вашего Величества…

Король с силой грохнул по столу, на висках его вздулись вены.

— Я уже сказал вам, Ньюкасл! Я обещал этой шенщине. Шен ок останется у нее… я ей обещал. Я не мог иначе, когтта она рыттала по мужу. Он останется с ней, и остальные дети тоше.

— И всё же, ваше величество…

— Замолчите, болван! Мальчик останется с матерью.

— В таком случае, не соблаговолит ли Ваше Величество рассмотреть назначение новых наставников… тех, кого выберет Ваше Величество…

— А, это совсем другое дело. Будь здесь его бабушка… — Лицо короля приняло приторно-сентиментальное выражение. — Вот это была шеншина. Ей я мог доверять. Больше я не доверяю никому.

«Она бы водила вас за нос, убеждая, что покорно следует за вами, — подумал Ньюкасл. — Разве не так она поступала всегда?»

— Она согттасилась бы со мной: мы не мошем отнять мальчика у матери.

— Норту следует уйти, ваше величество. Возможно, Ваше Величество сочтет нужным заменить его лордом Харкортом.

Король задумался, втайне сокрушаясь, что вообще дал принцессе это обещание.

— Да, — произнес он. — Мы выставим нынешнюю свору вон, Ньюкасл, и назначим новых. Мальчик показался мне нефештой, Ньюкасл. Полным нефештой!

— Этого и следовало ожидать, ваше величество, под присмотром женщины.

— Приготовьте предлошения, Ньюкасл. Обсудите это в совете. И когтта всё будет готово, я соопщу принцессе имена новых наставников принца.

Уходя от короля, герцог поздравил себя с успехом.

Очень скоро принца окружат люди, на чью поддержку Ньюкасл сможет положиться. Если король внезапно умрет, новый монарх должен быть напичкан правильными идеями — а значит, он должен быть воспитан в глубоком почтении к достоинствам герцога Ньюкасла.

***

Георга встревожили перемены в доме. Доктора Эйскоу уволили, а его место занял доктор Хейтер, епископ Норвичский. Хейтер не вызывал у него неприязни, принц считал его человеком разумным. Епископ был незаконнорожденным сыном архиепископа Йоркского, человеком весьма веселого нрава, который обожал женское общество и не позволял сану мешать своим удовольствиям. Георг об этом и не подозревал; узнай он правду — пришел бы в ужас. Не то чтобы он много знал о жизни; он был идеалистом и по наивности верил, будто двор его деда полон людей столь же высоких помыслов.

Лорд Харкорт занял место лорда Норта, которого Фредерик назначил незадолго до смерти; преуспел он мало в чем, за исключением охоты и выпивки — талантов, в которых юный принц не смыслил и к которым не питал ни малейшего интереса. Младшим гувернером стал Эндрю Стоун, брат архиепископа Арманского, а Георг Скотт остался субпрецептором.

Принцесса негодовала из-за этих перемен, и Георг чувствовал ее недовольство, пока мужественно, но не слишком успешно пытался грызть гранит науки.

Августа высказала свои опасения Баббу Додингтону, который теперь был ее постоянным спутником.

— Они его ничему не учат! — заявила она.

И Бабб ни единым словом не намекнул, что невежество принца может быть в какой-то мере вызвано его собственной неспособностью к учению.

— Ах, как трудно растить принца без мужской поддержки! — вздохнула она.

Но в то же время она чувствовала тайное удовлетворение. Она не была столь безутешна, как хотела казаться.

У нее были друзья. Был и тот, единственный…

Их близость возросла после кончины Фредерика, что было вполне естественно.

Он был скрытен, но настойчив; и она не желала видеть его иным. С той самой минуты, когда в некий дождливый день он вошел в ее шатер, она не хотела в нем ничего менять.

В первые дни траура по Фреду, когда она еще пребывала в оцепенении от страшного удара и не успела до конца осознать его последствия, она постоянно чувствовала его присутствие рядом.

Он ждал, когда она немного придет в себя, выдавая свои чувства лишь мимолетным прикосновением руки, едва уловимой лаской да многозначительным взглядом, говорящим о том, что он всегда на страже.

Шли дни, и он становился смелее, шаг за шагом приближаясь к той полной близости, о которой ни один из них и помыслить не смел, пока принц был жив. У Фреда могли быть любовницы, но принцесса — совсем иное дело. Она до самого конца оставалась верной женой Фреда и даже сейчас носила под сердцем его ребенка.

Когда дитя родится… вот тогда она сочтет себя свободной.

Бьют знал это так же хорошо, как и она. Воздух был напоен упоительным предвкушением будущего. Оставался лишь этот короткий мостик, за которым ждал… рай.

Поэтому она позволяла себе гневаться на новых наставников Георга, зная: очень скоро рядом появится человек, который станет для нее ближе покойного мужа, а для ее сына — верным наставником и отцом.

***

Спустя четыре месяца после смерти Фредерика Августа разрешилась от бремени; родилась дочь, которую назвали Каролиной Матильдой. Лежа в постели с младенцем подле себя, Августа размышляла о том, что прежняя глава ее жизни подошла к концу. В чем-то это напоминало освобождение из плена. За последние четыре месяца она впервые ощутила себя по-настоящему живой. Теперь она была важной персоной; она могла иметь собственное мнение и не должна была более ждать, пока ее господин и повелитель изволит высказаться, прежде чем подать голос самой. Теперь она вольна думать и говорить что пожелает.

Это был ее последний ребенок. Мысль об этом слегка печалила. Она любила детей и гордилась своим выводком. «Они должны принадлежать мне, только мне», — страстно думала она. И никто — ни один король на земле — не отнимет их у нее.

Пусть говорят, что детям в их положении нужно отцовское руководство. Они его получат; ибо она знает того, кто станет им лучшим отцом из всех возможных. Он, должно быть, уже ждет… Как только она окрепнет, как только сможет его принять… Миг, которого они оба ждали с таким нетерпением, был совсем близок.

Пожалуй, было не совсем пристойно предаваться подобным думам сейчас, когда она лежала в постели с ребенком принца. И она заставила себя переключиться на мысли, подобающие матери осиротевших детей.

Георг! Думать о нем всегда было неспокойно. Ей не нравились его наставники. И с какой стати она должна терпеть тех, кто ей не по нраву? Почему она позволяет деду мальчишки диктовать свои условия? Она — его мать; она заботится о нем так, как дед никогда не сможет заботиться ни о ком, кроме своего чванливого «я». Нет, она сама возьмется за воспитание Георга, и никто ей не помешает.

Она вспомнила отца Георга, его деда и прадеда. Женщины! Вот их главная утеха и занятие. В этой породе текла мощная жила чувственности, и Георга нужно было от нее оградить.

Сейчас Георг был невинным мальчиком, почти не знавшим жизни. Он только вступал в подростковый возраст и отличался исключительной чистотой помыслов. Такой она его и сохранит. Он не будет водиться со сверстниками из окружения его деда. Тот двор — вертеп порока. Долго ли Георг сохранит там свою невинность?

Нет, Георга нужно защитить, и защитницей будет она, его мать.

Какое блистательное будущее! Она вольна сама строить свою жизнь. С деторождением покончено, и после стольких трудных лет она может похвастаться прекрасной семьей. Она сбросила ярмо и теперь будет поступать по своему усмотрению. И прежде всего она желает полностью подчинить себе сына, принца Уэльского, чтобы, когда придет время и он станет королем Англии, мать стояла по правую руку от него — истинная правительница страны.

Возможно, рядом будет и еще кто-то. Вот он и идет к ней. Несколько вопреки приличиям. О, но ведь он был таким близким другом принца Уэльского!

Его присутствие заполнило спальню — такая выправка, такая властность, такая красота.

Он нежно улыбнулся.

— Надеюсь, Ваше Королевское Высочество вскоре совершенно поправится.

— Благодарю вас, милорд Бьют. Уверена, так и будет.

Долгие взгляды, полные планов на будущее.

«Вот это и есть жизнь, какой я еще не знала, — думала вдовствующая принцесса Уэльская. — Вот это и есть свобода».

***

«Наш дом был бы вполне приятным местом, если бы не распри между наставниками», — думал Георг. В классной комнате не прекращались интриги. Видимо, такова была цена титула принца Уэльского.

Он, его братья и сестры никогда не встречались со сверстниками, ибо мать боялась дурного влияния. Она желала, чтобы ее дети оставались чистыми и невинными, и не видела причин знакомить их с неприглядными сторонами жизни раньше времени.

Она хотела, чтобы Георг доверял ей — ей и дорогому лорду Бьюту, который находился при них неотлучно. По ее словам, никто не радел о благе детей больше, чем милорд Бьют, и она хотела, чтобы они это понимали. Георг понимал это прекрасно: его обожание лорда Бьюта почти не уступало тому чувству, что питала к знатному шотландцу его мать. С любым вопросом он шел к дорогому дяде, и никто не был к нему добрее; тот никогда не выказывал ни малейшего раздражения, если Георг чего-то не понимал, и терпеливо растолковывал суть на разные лады. Георг был вполне доволен, пока рядом были матушка и дядя Бьют. Однако он не мог не замечать разладов между этими дорогими людьми и наставниками. Лорд Харкорт и епископ Хейтер вечно о чем-то шептались, явно желая досадить маме и лорду Бьюту. Он видел, как эти двое игнорируют матушку — и лорда Бьюта, — когда приходят в классную комнату, и как вечно пытаются очернить или отбросить как негодное любое их предложение.

Георгу порой казалось, что он — кость, которую рвут друг у друга рычащие псы. Он-то отлично знал, чьим заботам желает себя вверить.

— Ума не приложу, что эти люди здесь делают, — снова и снова повторяла мама. — Хотела бы я знать, чему они тебя учат. Стоун — человек разумный, как и Скотт, но они занимают подчиненное положение и не смеют перечить тем двоим.

Георг кротко заметил, что лорд Харкорт всегда любезен с ним, на что мать ответила: это лишь потому, что тот знает, кто в будущем станет королем, и ищет выгоды. Она ему не доверяла и боялась, что Харкорт более всего стремится научить Георга не доверять собственной матери.

— Он никогда не смог бы этого сделать, дорогая матушка! — воскликнул Георг.

— Я знаю это, сын мой. Пусть ты не слишком силен в науках, но тебе хватает здравого смысла, чтобы отличить друзей. Есть двое, на кого ты всегда можешь положиться: твоя мать и дорогой лорд Бьют.

— Я был бы полным дураком, если бы этого не понимал.

— Ты — моя плоть и кровь. Твоя мать всегда будет твоим лучшим другом… и лорд Бьют тоже.

— Лорд Бьют мне как отец. Я его очень люблю.

— Мне отрадно это слышать. Какой он удивительный человек! Что бы мы без него делали? Счастливый был день, когда дождь привел его в наш шатер.

— Матушка, я часто думаю о леди Бьют.

— С чего бы это? — спросила принцесса.

— Она его жена, а мужья и жены обычно живут вместе… порой.

— О, она вполне счастлива. Живет в Лондоне. Не сомневаюсь, он навещает её время от времени. Счастливая женщина! Знаешь ли ты, что за тот срок, что потребен для деторождения, он наградил её четырнадцатью отпрысками?

— Я всегда считал, — пылко произнес Георг, — что он удивительный человек.

— Вот видишь, — твердо заключила принцесса, — леди Бьют не на что жаловаться.

***

Ньюкасл, с пристальным вниманием наблюдавший за тем, что творилось в классной комнате принца, прекрасно видел растущее влияние вдовствующей принцессы и лорда Бьюта. Это было опасно. С каждой неделей будущий король выказывал им всё большую преданность; едва покинув стены детской — а возможно, и взойдя на трон, — он окажется в полной их власти, превратившись в послушную марионетку. Ньюкасл же мечтал, чтобы мальчик плясал под его дудку, и долг наставников, Харкорта и Хейтера, заключался в том, чтобы добиться сего завидного положения дел.

Однако успеха они не достигли.

Вызванные для тайного совета, они объявили, что силы не равны. Принц постоянно находился в обществе матери и того, кого все ныне считали её полюбовником. Такое влияние нелегко было разрушить. К тому же Скотт и Стоун приняли сторону принцессы и Бьюта.

— Раз мы не можем изгнать принцессу из дома её сына, — подытожил Ньюкасл, — а пока она там, там будет и её любовник, мы должны хотя бы избавиться от Скотта и Стоуна.

Тут возникла заминка, ибо ни Харкорта, ни Хейтера занятия принца мало заботили. Уроки они оставляли профессорам. Учеными мужами были как раз Скотт и Стоун.

— Найдутся и другие ученые мужи, — заявил Ньюкасл. — Вышвырните этих двоих, и мы подыщем замену.

Хейтер заметил, что Стоун читает сомнительные книги и постоянно проповедует терпимость. А значит, не так уж трудно будет пришить ему обвинение в связях с якобитами.

— Вот оно! — воскликнул Ньюкасл. — Вот ваш шанс. Не упустите его.

***

Англичане — и в особенности лондонцы — всегда питали неуемное любопытство к делам королевской семьи. Они насмехались, умилялись, принимали чью-либо сторону. Юный и невинный принц вызывал у них и сочувствие, и интерес. Обаятельный юноша, оставшийся без отца, которому, по всей видимости, суждено было стать их королем в самом расцвете лет. Людям хотелось знать, как с ним обходятся; они желали Георгу справедливого отношения. Видя, что его окружает свора негодяев — его собственная родня, — они считали, что ситуация требует их неусыпного надзора.

Старый король был пройдохой. Чем скорее он умрет, тем лучше. Немец, краснолицый коротышка, лишенный всякого обаяния, он чувствовал себя счастливым лишь в Ганновере. Он даже притащил из Германии любовницу, словно английские женщины ему не чета! Конечно, и в Англии у него их хватало, но привезти бабу из Германии, сделать её графиней Ярмутской и возвести в чин главной фаворитки… это было просто-напросто непатриотично. К тому же он состарился — а кому охота иметь старого короля? О да, они с нетерпением ждали молодого Георга. Славный малый, судя по всему. И собой недурен. Высокий — не то что его дед-коротышка; светлая кожа, голубые глаза, выражение лица, правда, слегка отсутствующее, да челюсть тяжелоковата — но тут уж ничего не поделаешь, немецкая порода. В целом же — приятный мальчик, и люди считали, что старик умирает недостаточно быстро.

Но принц был молод, и вокруг него уже началась толкотня за власть. Слухи о принцессе ходили любопытные. Этот лорд Бьют, казалось, ни на шаг не отходил от дамы. С какой целью? Они догадывались, и, правда то была или нет, народ предпочитал верить в худшее — так было куда забавнее. Бьют и принцесса с одной стороны, Ньюкасл со своими прихвостнями — с другой. Схватка была неизбежна, и именно это больше всего развлекало толпу.

В кофейнях и шоколадных домах обсуждали последние сплетни. Авторы-виги состязались в остроумии с авторами-тори, и плоды их трудов доставляли немалое удовольствие читателям.

Так что о распрях вокруг принца знали все, и каждый ждал, кто же выйдет победителем — Ньюкасл или вдовствующая принцесса.

Гроза разразилась, когда Хейтер вошел в комнату и застал Георга за чтением.

Георг не был заправским читателем. Читал он медленно, но прилежно, и если уж брался за книгу, то прочитывал каждое слово, пусть это и занимало уйму времени.

Скотт и Стоун поощряли его тягу к знаниям. Ему следует изучать историю, уверяли они, — предмет, необходимый королям прежде всего. Он должен хорошо знать не только дела собственной страны, но и то, чем живут соседи.

— Ваше высочество погружены в чтение, — любезно заметил Хейтер.

Георг поднял взгляд, пытаясь переключиться с книги на епископа.

— Это интересная книга, — ответил Георг. — Мистер Стоун порекомендовал её мне, и я рад, что послушался его.

— Могу я взглянуть? — осведомился Хейтер.

— Разумеется.

Хейтер заглянул в книгу.

— Боже мой! — воскликнул он. — «Английские революции»! И автор — француз!

— Тем она ценнее… заодно и язык подтяну.

— Вместе с тем внушая Вашему Высочеству симпатии к якобитам?

— Симпатии к якобитам… — заикнулся Георг. — Но… я никак не мог бы сочувствовать тем, кто против моей семьи.

— Если только эти мысли не поданы Вашему Высочеству столь искусно и привлекательно, что вы принимаете их за истину.

— Но…

— Ваше высочество говорите, что эту книгу вам дал мистер Стоун?

— Да, но он считал…

— Я вынужден просить Ваше Высочество позволить мне забрать эту книгу.

— Я еще не дочитал…

— Тем не менее, долг велит мне изъять её.

— Я… я…

— С позволения Вашего Высочества…

Георг вечно терялся, попадая в незнакомые ситуации, и потому позволил епископу забрать книгу. Он сидел, уставившись в пространство, и гадал, какая новая беда грядет за этой.

***

По пути в покои матери он встретил одну из её фрейлин, Элизабет Чадли. Он покраснел, как краснел всегда при встрече с ней; она казалась ему удивительной женщиной. Она была лет на восемнадцать старше его, но в обществе дам старшего возраста он чувствовал себя куда уютнее, чем со сверстницами. Элизабет, казалось, обладала всеми качествами, которыми он восхищался. Она была едва ли не самой уверенной в себе особой в свите его матери; яркая, красивая, всегда находчивая, она ни в грош не ставила скандалы, которыми была окружена её особа, — а их хватало. Совсем недавно она явилась на бал в Сомерсет-хаус в образе Ифигении, приносимой в жертву, и её наряд — или, вернее, его отсутствие — вызвал настоящий переполох, ибо казалось, что она совершенно нагая. На самом же деле она была облачена в шелк телесного цвета, столь плотно облегавший тело, что он казался второй кожей, и лишь в нужных местах был украшен фиговыми листками. Она лишь посмеивалась над бурей, которую вызвал её выход.

С именем Элизабет было связано множество пересудов, и Георг часто задавался вопросом, почему она ему так нравится. Обычно он не жаловал людей, о которых судачили на каждом углу. Быть может, виной всему был дед, запятнавший репутацию Элизабет, — он увлекся ею, едва она появилась при дворе, и подарил часы стоимостью тридцать пять фунтов. Была ли она его любовницей, Георг не знал. Было немало женщин, отвергавших притязания короля, и хотя это его злило, к изгнанию со двора приводило не всегда. Давным-давно в неё был страстно влюблен герцог Гамильтон, и они даже обручились, прежде чем семья отправила его в заграничное турне. Тот роман закончился ничем — поговаривали, помешала тетка Элизабет, которая перехватывала их письма и прятала их, так что оба поверили, будто другой нарушил клятву верности. Вокруг Элизабет вечно роились захватывающие события. Наверняка и сейчас она была втянута в какую-нибудь тайную авантюру; и всё же у неё находилось время для неуверенного в себе мальчика.

— Вы кажетесь встревоженным, Ваше Высочество, — проговорила она с тем очаровательным участием, в котором кокетство мешалось с материнской заботой.

Он рассказал ей о книге, которую читал, и о том, как Хейтер ее отобрал.

Она небрежно щелкнула пальцами.

— Он просто ищет повода для ссоры. Не берите в голову.

— Но он обвиняет мистера Стоуна в том, что тот пытается сделать из меня якобита! Из меня, мисс Чадли! Да как я вообще могу быть якобитом?

— Вот что я скажу Вашему Высочеству: Хейтер и Харкорт просто мутят воду. Смейтесь им в лицо… и всё тут.

— Хотел бы я быть таким, как вы, мисс Чадли. Вам всё дается так легко.

Она рассмеялась.

— Если бы Ваше Высочество только знали… — прошептала она, но тут же вновь приняла материнский тон: — Не тревожьтесь. Если попадете в беду, просто дайте мне знать. Вы ведь понимаете, что я с радостью предоставлю весь свой житейский опыт в распоряжение Вашего Высочества?

— О, мисс Чадли, я в этом нисколько не сомневаюсь.

Он говорил искренне. Мысль о том, что его поддерживают мать, дядя Бьют и мисс Чадли, приносила утешение.

***

Беда не заставила себя ждать. Хейтер и Харкорт, не теряя времени, изложили свои жалобы на мистера Скотта и мистера Стоуна герцогу Ньюкаслу, а тот немедленно отправился к королю.

— Шен ок, — проворчал король. — Нам натто ф эттом расопраться. Што он себе фоопрашает? Пытается сам сепя прогнать с престола, преште чем он на него фзошел!

Вдовствующая принцесса была вне себя от негодования. То, что принц прочел книгу, излагавшую доводы в пользу Якова II, вовсе не означало, что он с ними согласен.

— Если нас станут обвинять в поддержке каждого мнения, о котором мы читаем, мы далеко зайдем. Неужели лорд Харкорт и милорд епископ полагают, будто нам дозволено изучать лишь одну точку зрения? Мой сын — наследник этого престола. Я желаю, чтобы он изучал историю во всей ее полноте; только так он сможет составить о ней ясное представление.

Ньюкасл был в замешательстве. Вокруг этого дела поднялось слишком много шума. Многие читали «Английские революции». Неужели их всех теперь обвинят в якобитских наклонностях?

Харкорт и Хейтер, однако, считали свое положение непоколебимым и заявили: если Стоун и Скотт не будут немедленно уволены, они подадут в отставку.

— Уволить Скотта и Стоуна! — воскликнула принцесса. — Но кто же тогда будет учить моего сына? От лорда Харкорта и милорда епископа он узнает мало. Истинные наставники здесь — мистер Скотт и мистер Стоун.

Дело получило слишком широкую огласку; в кофейнях и шоколадных домах вовсю обсуждали распрю учителей. Увольнение наставника принца за то, что его застали за чтением книги, вызвало бы лишь насмешки и критику, так что вопрос отложили. Но Харкорт и Хейтер поклялись уйти, если Скотт и Стоун останутся. Однако тех не уволили — просто не нашлось никого, кто обладал бы достаточными знаниями, чтобы занять их место.

Оказавшись в тупике, но не желая ронять достоинство, Харкорт и Хейтер сделали единственное, что им оставалось: подали в отставку.

Их уход, к их великому огорчению, был принят; их места заняли лорд Уолдгрейв и доктор Джон Томас, епископ Питерборо.

Пока эти страсти кипели и утихали, внимание Георга уже переключилось на иное. Он не питал неприязни к Харкорту и Хейтеру, и ему было почти всё равно, покинут они его или нет. Уолдгрейв не вызвал у него особой симпатии, а вот доктор Джон Томас показался человеком очаровательным.

Впрочем, мысли принца витали далеко от классной комнаты. Георг взрослел; он больше не был ребенком.

В последние несколько месяцев он начал засматриваться на молодых дам при дворе — не на сверстниц, а на тех, кто был постарше, вроде Элизабет Чадли. Они казались ему совершенно восхитительными. Ему хотелось беседовать с ними, быть может, целовать им руки и говорить, как они хороши. Это было бы так приятно — и в этой дружбе не должно было быть ничего грязного. Георг мечтал об идеальных отношениях. Как было бы чудесно — создать счастливую семью.

Да, именно так. Быть счастливо женатым, как папа и мама, как лорд Бьют и его супруга…

Эта мысль заставила Георга помедлить и слегка нахмуриться. Но ведь папа и мама были счастливы; они твердили об этом столько раз. У папы были «подруги». Просто друзья, полагал Георг. И хотя у дяди Бьюта была жена — он весьма исправно снабжал ее детьми, — придворные обязанности по естественным причинам удерживали его подле принцессы Уэльской.

Да, это были безупречные союзы, и только такие могли удовлетворить Георга. Он никогда не смог бы примириться с мыслью о грехе.

Он хотел жену, дом и детей. Ему еще не исполнилось шестнадцати, но он был высок и физически развит; он был уже достаточно мужчиной, чтобы желать женщину, и единственным способом удовлетворить это желание для него был брак.

Брак! Он думал об этом постоянно. Пока мать и дядя Бьют со всей серьезностью обсуждали интриги Харкорта и Хейтера, он грезил о женитьбе. Он ясно видел свою невесту: красавица, непременно старше него, ведь в зрелых женщинах было нечто столь умиротворяющее.

И постепенно образ женщины, которую он хотел бы видеть своей женой, обрел плоть. Он видел ее, когда проезжал в карете от Лестер-хауса к Сент-Джеймсу. Она была скромно одета в серое платье квакерши; она была кротка и благочестива; и она была самой прекрасной женщиной из всех, что он когда-либо встречал.

Она сидела у верхнего окна над лавкой торговца бельем на Сент-Джеймсском рынке, и потому он всегда приказывал носильщикам паланкина следовать именно этим путем. Когда его портшез ровнялся с окном лавки, он поднимал глаза и вспыхивал; она смотрела на него с чистотой и невинностью широко распахнутых глаз, а после нескольких таких встреч тоже начала краснеть. Было ясно: она сознает его присутствие так же остро, как он — ее; и это открытие приводило его в восторг.

Мать могла сколько угодно негодовать на негодяев, желающих отнять у нее сына; он отвечал ей машинально. Даже когда лорд Бьют обращался к нему, он едва слышал. Все его мысли были заняты прекрасной молодой женщиной из бельевой лавки.