Георг сидел в классной комнате вместе с братом Эдуардом. Он праздно предавался мечтам, как часто случалось, когда следовало бы прилежно учиться. Он знал, что это дурно, знал, что должен усердно трудиться, но уроки были столь утомительны, и как бы он ни старался, он не мог взять в толк, о чем толкуют его наставники. Он поглядывал на дверь, надеясь, что вот-вот войдет отец — оживленный, ласковый, с новой идеей для пьесы, ведь Георг куда больше любил лицедействовать, чем корпеть над книгами. Математика была скукой смертной, но история стала занимательнее, потому что матушка постоянно напоминала ему: он тоже однажды станет королем. И от этого стремления Генриха VII, злодеяния Ричарда III (в которые Георг не вполне верил), убийства Генриха VIII и трагедия Карла I становились ему ближе и понятнее. Эти люди были его предками — он не мог об этом забыть.

Но по-настоящему ему по душе были уроки игры на флейте и клавесине. Эдуард тоже любил их. Отец очень хотел, чтобы они занимались музыкой; даже старый людоед, их дед-король, и тот обожал музыку. Эта страсть была у них в крови; поговаривали, будто они привезли ее с собой из Германии. Гендель был близким другом многих его родственников. Георг этому не удивлялся.

К несчастью, помимо музыки приходилось учить и другие предметы, куда менее приятные.

«Некие лица уговорились платить лодочнику по шесть пенсов с каждого за перевоз из Лондона в Грейвсенд, но с тем условием, что за каждого дополнительного пассажира, которого лодочник подберёт по дороге, из их общей платы будет вычитаться по 3 пенса. По пути лодочник взял ещё пассажиров в количестве, которое было на 3 больше четверти числа первоначальных пассажиров, вследствие чего получил с каждого из них лишь по пять пенсов. Сколько пассажиров было вначале?»

— О боже, — вздохнул Георг. — Как же это запутано.

Эдуард сердито уставился на задачу и потребовал объяснить, с какой стати будущий король должен забивать себе голову подобными материями. Разве придется ему когда-нибудь путешествовать таким образом, а если и придется, неужто он будет столь глуп, чтобы заключать подобные сделки с лодочником?

Георг старательно принялся объяснять, что это вовсе не значит, будто им когда-либо придется решать такую задачу в жизни. Это просто урок математики.

На что Эдуард лишь рассмеялся:

— Мой дорогой брат, неужели ты думал, что я этого не знаю?

Выпуклые голубые глаза Георга подернулись грустью, а обычно розовые щеки густо покраснели.

«Ну и простак же он», — подумал Эдуард. Но, по крайней мере, Георг решит задачу и скажет ответ, сколько бы времени это у него ни заняло. Георг верил: его долг — учиться; а свой долг он исполнял всегда.

Георг надеялся, что отец придет в детскую вместе с лордом Бьютом, высоким шотландским дворянином, который стал своим человеком в их доме.

Георг разделял общее восхищение лордом Бьютом: тот всегда был необычайно добр и внимателен к такому мальчику, как он. Он объяснял всё так, что Георг никогда не чувствовал себя дураком из-за того, что не понял с первого раза. Отец был добр, но порой нетерпелив, а иногда и вовсе посмеивался над его медлительностью, сравнивая с Эдуардом, который был куда сообразительнее. Делалось это не со зла, а в шутливой, ласковой манере, но Георга это смущало, и он начинал путаться еще больше. Лорд Бьют, казалось, понимал это. Он никогда не подшучивал; он был ласков, добр и… надежен. Вот оно. Всякий раз, когда лорд Бьют был рядом, Георг чувствовал себя в безопасности.

В семейном кругу его отец никогда не вел себя как принц Уэльский; он брал сыновей на рыбалку к берегам Темзы, а на лугах Клайвдена они вместе играли в крикет. Принц был искусен в теннисе и лапте и с удовольствием возился со своими детьми. Лорд Бьют тоже участвовал в этих играх; он играл так мастерски, что составлял принцу достойную конкуренцию, а принцесса Августа сидела неподалеку в окружении дам и аплодировала всякий раз, когда кто-то из детей добивался успеха. Не скупилась она на похвалу и для принца с лордом Бьютом. Георг замечал, что аплодисменты его матери в адрес лорда Бьюта звучали куда восторженнее, чем в адрес принца Уэльского.

Георг куда больше любил Клайвден, чем Лестер-хаус; а уж тех редких случаев, когда его призывали явиться к королю, он и вовсе страшился. Его дед был настоящим старым людоедом — крикливый, краснолицый коротышка, который осыпал всех бранью и требовал, чтобы вокруг говорили только по-французски или по-немецки, ибо он, казалось, ненавидел и Англию, и англичан. Старик был пройдохой и тираном. Папа и мама ненавидели его, а значит, и Георг — тоже.

Но даже в Клайвдене приходилось учиться, и теперь ему нужно было разобраться с этой глупой задачей про лодочника.

Эдуард глядел в окно; было ясно, что помощи от него не дождешься. Георг вздохнул и после долгих раздумий нашел ответ.

— Тридцать шесть, — сказал он брату.

— Уверен? — переспросил тот.

— Я всё проверил.

Эдуард кивнул и записал число.

Георг принялся за следующую задачу, но в этот миг дверь отворилась. Мальчики с надеждой оторвались от тетрадей, но вошел не кто-то из родителей и не «дядя» Бьют. Это был их настоящий дядя, герцог Камберлендский, младший брат их отца.

Эдуард обрадовался возможности отвлечься, Георг же был просто рад видеть дядю. Они встречались редко, и Георг рассудил, что причина тому — приверженность герцога стороне короля; впрочем, это казалось ему вполне естественным, ведь Камберленд был королевским сыном.

Герцог Камберлендский был в охотничьем костюме — рослый, склонный к тучности человек, чье лицо в данную минуту сияло радушием.

— Охотился тут поблизости и решил заглянуть к племянникам. — Он обнял сначала Георга, затем Эдуарда.

«Заглянул к племянникам!» — подумал Георг. Не к брату и не к невестке?

— Папа и мама здесь, — сообщил Георг.

— Но не в доме, — отозвался дядя. — Небось, опять в своем театре с милордом Бьютом.

Георг уловил в голосе дяди Камберленда явное презрение. Он понадеялся, что отец не войдет и не затеет с ним ссору. Ссоры Георг терпеть не мог.

— И вот вы, ребята, сидите над книгами в такой солнечный день.

— Обидно, — согласился Эдуард.

— Нам нужно учить уроки, — чопорно напомнил Георг.

Дядя Камберленд придвинул стул и тяжело опустился на него. Он хохотнул.

— И что же вы учите, а? Это что такое? — Он взял задачу про лодочника и нахмурился. — Много вам от этого будет толку.

— Мистер Скотт считает, что мы должны преуспевать в математике.

— Ну, я не такой великий математик, как мистер Скотт. Я всего лишь солдат.

Эдуард, опершись локтями о стол и подперев лицо руками, пристально разглядывал дядю.

— Математика — это скука, — заявил он. — Как и французский с немецким.

— Мистер Фанг делает всё возможное, чтобы научить нас, но мы для него — сущее наказание, — пояснил Георг.

— А мне нравится танцевать с мистером Руперти, — вставил Эдуард.

— Но музыка — лучше всего, — добавил Георг. — Это единственный предмет, в котором мы, кажется, делаем успехи. Мистер Денуайе нами доволен.

Герцог сидел, широко улыбаясь племянникам.

— Вам бы, ребята, учиться на солдат, а не скакать с мистером Руперти и не пиликать на скрипках.

— Мы играем на флейте и клавесине, — поправил его Георг.

— Вам следует учиться командовать армией, постигать тонкости стратегии. Разве ты не хотел бы стать генералом? — обратился он к Эдуарду.

Эдуард ответил, что хотел бы, но Георг промолчал. Он ненавидел вид крови и не желал думать об умирающих людях. Смерть не казалась ему чем-то благородным или величественным; люди не просто падали замертво — они страдали. Он не выносил мысли о чужих страданиях, а хуже всего было воображать, как страдает он сам или как он причиняет боль другим.

И всё же дядя Камберленд был фигурой захватывающей, а поскольку они редко видели родственников из королевского двора, подобный визит стал целым событием.

Рассказывал он мастерски и даже войну умудрялся представить делом увлекательным. Придвинув стул к столу, он объявил, что объяснит им ход одной битвы, исход которой окончательно утвердил их семью на престоле.

— Ибо, племянники, — сказал он, — мы были на волосок от потери трона. Ваш дед уже готов был бежать в Ганновер; он упаковал ценности и его экипажи стояли наготове. Мятежники дошли до самого Дерби.

— До Ганновера! — воскликнул Эдуард. — Вы хотите сказать, дядя, что народ прогнал бы нас?

— Да, выставили бы нас вон и вернули на трон Стюартов. Наш враг, король Франции, прислал Красавчика принца Чарли, чтобы тот нас выдворил, и они продвинулись аж до Дерби. Только вдумайтесь! Прошли весь путь от самой Шотландии. Так, где ваши карты? Сейчас я вам покажу. Вот здесь стояли мятежники. Был ноябрь. Я выдвинулся к Стоуну, надеясь встретить их. Вскоре они начали отступление.

Его огромные ладони легли на карты; голос звучал глухо и напряженно. Он превозносил войну, и эта фанатичная убежденность заворожила мальчиков.

— А теперь смотрите… — Его рука, большая, смуглая, властная, заскользила по карте. — Я гнал их назад, вот сюда… до самого Пенрита… за самую границу. Это заняло время, наступил декабрь. Я пытался отрезать им путь вот в этой точке, но их было слишком много для нас. Со мной были отличные люди… — Лицо его смягчилось. Глядя на него, Георг охотно верил, что за ним шли верные люди. Дядя умел заразить своим азартом, своей страстью к сражениям. Из его рассказа было ясно: перед ними человек, не знающий ни страха, ни… милосердия. Глаза его пылали; он заново переживал те дни, и у Георга сложилось впечатление, что герцог втайне надеется на возвращение Претендента или на то, что кто-то другой даст ему повод вновь спасать корону Ганноверского дома.

— Всю ту зиму мы провели в Шотландии, — продолжал он. — Зимой воевать нельзя, ребята. Там холодно. Весна — вот лучшее время для битвы. Но перед командующим стоят задачи поважнее самого боя. О да. Как прокормить людей? Как доставить их туда, куда нужно? Вот где сущий кошмар, мальчишки. А битва… битва — это слава.

— Но ведь многие гибнут… — начал Георг.

— А ты знаешь, сколько они потеряли при Каллодене, малый?

Георг покачал головой.

— Боже правый, и чему вас только учат! Две тысячи мятежников! А наши потери? Всегда нужно сравнивать одно с другим. Только так можно измерить величие победы. Триста сорок верных английских джентльменов сложили головы при Каллодене, ребята. Но мы уложили две тысячи этих тварей. Теперь эта сволочь еще не скоро поднимет знамя против нашего короля, уж я-то знаю.

Георг молчал.

— Ты чего притих, малый? — спросил дядя.

— Георг не любит, когда людям делают больно, — пояснил за брата Эдуард.

Услышав это, дядя Камберленд зашелся в приступе хохота.

— Так вот как вас, значит, воспитывают? Танцы с мистером Руперти! Музыка с мистером Денуайе! Французский и немецкий с мистером Фангом! Видит бог, вам, ребята, нужно учиться быть мужчинами. Я научу вас жизни.

— Но ведь это — про смерть, — перебил его Георг.

От этих слов дядя Камберленд расхохотался еще громче. Сбивающимся от смеха голосом он поведал историю Каллодена, расписав во всех красках то кровавое побоище. Даже Георг поддался общему возбуждению, и Камберленд, переводя взгляд с одного раскрасневшегося лица на другое, остался вполне доволен произведенным эффектом.

— Я попрошу сэра Пирси Бретта рассказать вам, как он встретил «Элизабет» в открытом море. Эту историю стоит послушать. Вы узнаете, что значит защищать свою страну — а именно это тебе и придется делать, малый, когда ты станешь королем, а этот день настанет. Так вот, «Элизабет»… это был французский корабль. Он конвоировал малый фрегат с их принцем Чарли на борту и вез боеприпасы. Его послал король Франции, ребята, надеясь сокрушить добрых англичан. Да только мало было у него шансов.

— Когда нас защищал Камберленд! — воскликнул Эдуард, удостоившись теплого, одобрительного взгляда дяди.

— И не только Камберленд, малый. В Англии есть еще такие люди, как Пирси Бретт. Он командовал «Лайоном»… шестьдесят пушек. А «Элизабет» была кораблем о двадцати четырех пушках. И вот «Лайон» завидел «Элизабет» и пошел в атаку.

— И потопил ее? — выпалил Эдуард.

— Э, погоди, парень. Ты хочешь, чтобы всё было слишком просто. То была кровавая схватка… — Георг заметил блеск в глазах дяди Камберленда. — Какая была бойня! Поистине кровавая битва. Когда всё закончилось, «Лайон» представлял собой жалкую развалину. Сорок пять убитых и сто семь раненых.

— Но это же был наш корабль.

— Да, на войне не бывает без потерь. Но и «Элизабет» уже ни на что не годилась. Она не могла продолжать путь. Ей пришлось ковылять назад, туда, откуда пришла… а ведь она везла припасы. И вот их Красавчик принц Чарли высадился в Шотландии нищим авантюристом… а вовсе не тем блестящим юным завоевателем, каким его отправил король Франции. Это и есть сражение, ребята. Это и есть война. Мы потеряли «Лайон», но цель была достигнута. Скажу вам так: потеря «Элизабет» была для нашей победы не менее важна, чем Каллоден.

Георг представил себе битву в море: крики умирающих, кровь… кровь на палубах… в холодной, жестокой воде. Нет, ему это совсем не нравилось, хотя рассказ и завораживал.

— На днях я попрошу Бретта рассказать вам всё по порядку, — продолжал дядя Камберленд. — Эту историю вам, мальчишки, знать надобно. Я возьму вас с собой в лагерь. Ты, Георг, должен знать, как защищать свою корону. А теперь… — Он придвинул к себе карту. То была карта Европы. Дядя явно собирался поведать новые истории о битвах и крови. Вот это — жизнь, думал он; образование мальчиков явно запущено; сражения куда важнее гипотетических задач о несуществующих лодочниках.

Карта уже была расстелена перед ним, когда в комнату вошли принц и принцесса Уэльские в сопровождении лорда Бьюта и леди Мидлсекс.

— Ха-ха, брат! — воскликнул дядя Камберленд, поднимаясь и отпихивая стул. — И вы, сестрица… — Он взял руку Августы и поцеловал ее. Георг, наблюдавший за ними, видел, что отец недоволен, а поскольку родители всегда были единодушны, мать разделяла это чувство.

Камберленд проигнорировал лорда Бьюта и быстро окинул взглядом леди Мидлсекс. Он любил женщин; по правде говоря, азартные игры и дамы были его единственной страстью после войны. Он никогда не был женат и не испытывал к тому ни малейшего желания, что, впрочем, никак не мешало его нежному отношению к противоположному полу. Он знал, что леди Мидлсекс — фаворитка Фреда: женщина умная, но слишком уж низкорослая, приземистая, а кожа у нее была коричневая, как грецкий орех. Кто-то однажды сказал, что она желтая, как ноябрьское утро, и, видит бог, он был прав. Нельзя было сказать, чтобы Фред, подобно своему отцу и деду, выбирал любовниц за красоту.

— Мы не знали, что вы здесь, — мягко произнес Фредерик. Он не любил брата, но был слишком добродушен, чтобы выказывать это открыто. — Нас должны были предупредить.

— Я не хотел лишних церемоний. Вот и заглянул в классную комнату, чтобы преподать племянникам урок.

— Похоже, им это было в удовольствие, — заметил лорд Бьют.

Герцог удивленно поднял брови; он не ожидал, что какой-то приближенный позволит себе высказывать мнение. Он и без того недолюбливал этого малого. До него доходили слухи, что тот имеет огромное влияние на принца Уэльского и сопровождает их повсюду. Принц велел ему опекать принцессу, пока сам он наслаждался обществом леди Арчибальд Гамильтон, леди Мидлсекс и леди Хантингдон. Выходил уютный кружок на четверых, эдакое мещанское сообщество. Фредерик любил жить в Клайвдене просто. Всё должно будет измениться, когда он взойдет на трон — а Камберленд надеялся, что это случится еще очень нескоро. Перспектива видеть Фреда королем его совсем не прельщала.

Августа была явно в тягости, так что Фредерик исполнял свой долг, несмотря на наличие дам. Она тоже казалась вполне довольной таким положением дел. «Глупая женщина, — подумал Камберленд, — но покорная». Она никогда не повышала голоса на Фреда. Совсем не то что их мать. Камберленд с грустью вспомнил о кончине королевы. Она души в нем не чаяла и делала всё возможное, чтобы трон перешел к нему в обход Фреда. Он был тем сыном, которого и отец, и мать хотели бы видеть на престоле. Но Фред был старшим, и хотя родители изо всех сил старались удержать его в Ганновере и не позволяли приехать в Англию до двадцати одного года, он оставался принцем Уэльским, и ничто не могло этого изменить.

Что ж, пусть Фред оставляет себе свою желтокожую любовницу и покорную жену, но воспитание мальчика, который однажды станет королем Англии, — это дело, в которое семья обязана вмешаться. Георг, несомненно, славный малый, но очевидно — простак. Его нужно учить жизни. Из него следует попытаться сделать солдата и мужчину. Камберленд решил поговорить об этом с отцом: если король Георг прикажет воспитывать внука определенным образом, так тому и быть.

Камберленд отвернулся от лорда Бьюта, словно тот и не открывал рта, и заявил, что хотел бы получить возможность обучить мальчиков военным хитростям.

Фредерик ответил, что у мальчиков лучшие наставники в стране и что он и принцесса весьма довольны их успехами.

Камберленд иронично кивнул и заметил, что нисколько в этом не сомневается — в смысле, в довольстве принца и принцессы Уэльских.

Затем Фредерик предложил: поскольку время уроков еще не вышло, он и принцесса покажут герцогу сады Клайвдена — он был уверен, что тот найдет там нечто интересное для себя.

***

Раздоры в семье. Это было прискорбно. Георг мечтал, чтобы все они жили в дружбе, чтобы дед не ненавидел отца, и чтобы приезд дяди был поводом для радости, а не для гнева — ведь он прекрасно чувствовал, какое негодование вызвал этот внезапный визит.

Мать заговорила о дяде. Он, мол, человек грубый и жестокий. Ему по душе кровопролитие. Имя дяди Камберленда она произносила с отвращением. Он любит войну, этот дядя. И вовсе не потому, что хочет спасти корону, а потому, что жаждет убивать… ради самого убийства. Ему нравится вид крови, ему нравится видеть страдания людей. Народ прозвал его Мясником.

— Мясник? — Георг вздрогнул, услышав это имя.

— Мясник, — повторила мать. — Так его прозвали, когда узнали о его жестокостях при Каллодене. О, когда он вернулся с поля боя, ему кричали здравицы на улицах. Все почитали Герцога Билли, как они его называли; но когда прослышали о том, что творилось на самом деле, о той жестокости, которой он предавался с таким упоением, его стали звать Мясником.

— Какое ужасное имя для человека, — произнес Георг.

— Поистине ужасное, — согласилась мать. — Подумать только, когда предложили избрать его олдменом Сити… это было после Каллодена, один из олдменов сказал: «Разве что в гильдию мясников». Вот видишь, что о нем думает народ. Однажды во время беспорядков в театре Хеймаркет он потерял свою шпагу, и люди запели: «Мясник Билли потерял свой нож». Вот что люди думают о твоем дяде Камберленде. Как же он не похож на твоего отца! Рассказал ли он тебе, что твой отец хотел сам возглавить войска, идущие против Претендента? Разумеется, твой дед и слушать об этом не желал. Он хотел, чтобы вся слава досталась Мяснику. Совсем иначе всё обернулось бы, получи твой отец командование. Победа была бы всё той же — но победа славная, а не постыдная. Рассказал ли тебе дядя, что твой отец добился освобождения Флоры Макдональд, что твой отец — человек добрый, человечный и терпимый в своих убеждениях?

— Нет, — ответил Георг. — Он не упоминал эту даму. Кто она?

— Она храбрая женщина. Она заблуждалась, конечно, ведь она поддерживала Стюартов. Но что с нее взять — она шотландка и не знала иного.

— Дядя Бьют тоже шотландец.

Лицо принцессы смягчилось.

— Не стоит произносить его имя рядом с именем этой особы. Его преданность нам тем более достойна восхищения, что он шотландец.

— О да, конечно, матушка.

Под его пристальным взглядом она немного смутилась и поспешила добавить:

— Я ведь рассказывала тебе о Флоре Макдональд. Она помогла Карлу Эдуарду Стюарту бежать, была схвачена и доставлена в Тауэр. Именно твой отец молил о снисхождении к этой женщине; он указывал на то, что она лишь простодушное создание, которое ввели в заблуждение. Он добился для нее свободы. Твой отец — человек добрый и милосердный.

— Я так рад, что папа это сделал.

— Тебе следует радоваться, что у тебя такой замечательный и добрый отец. И вот что я тебе скажу: твой дядя Камберленд ему не друг. Он спит и видит, как бы отобрать у него трон. Он ненавидит твоего дорогого, доброго папу лишь за то, что тот родился раньше него и потому носит титул принца Уэльского. Что ты думаешь о человеке, способном ненавидеть твоего отца? Разве не подлец он после этого?

Георг согласился. Только подлец мог ненавидеть его дорогого и доброго папу.

***

Августа разрешилась от бремени еще одним мальчиком — пятым по счету.

Его нарекли Фредериком Уильямом, и к великому смятению Георга было решено, что он станет одним из крестных отцов. Это было его первое публичное поручение, и он до смерти боялся опростоволоситься. Своими страхами он легко поделился с лордом Бьютом, который не стал над ним смеяться, а заверил, что бояться нечего, и подробно разъяснил весь ход церемонии. Это очень просто, говорил лорд Бьют, и если Георг когда-нибудь почувствует страх, он почтет за честь и радость, если принц придет и доверится ему.

— Я так и сделаю, — пообещал Георг.

Отец тоже был бы добр к нему, но лорд Бьют, казалось, всегда заранее чуял его неуверенность и спешил утешить, не дожидаясь просьб. Да и матушка была очень довольна, когда Бьют давал советы. «У тебя словно сразу два добрых отца, — говаривала она. — Ты — счастливый принц».

«И впрямь счастливый», — думал Георг, вспоминая рассказы о том, как дедушка с бабушкой, уехав в Лондон, бросили отца в Ганновере и как ему пришлось пригрозить побегом с кузиной, прежде чем его соизволили забрать в Англию. Какая беда бы случилась, произойди это! Тогда бы он не женился на маме. И что стало бы с ним самим, с Эдуардом, Уильямом и Генрихом, с Августой и Елизаветой, не говоря уже о новорожденном крошке, которому он должен стать крестным.

Дедушка дал необходимое разрешение, но, к счастью, сам он находился в Ганновере, где проводил чуть ли не большую часть времени.

— И пусть остается там подольше, — бросил папа, и мама, по своему обыкновению, вторила ему.

Так что, по счастью, старый король на церемонии не присутствовал; а с помощью доброго папы — и, конечно, дорогого дяди Бьюта — это испытание могло оказаться не таким уж страшным.

— Тебе придется привыкать к подобным испытаниям, — бесцеремонно заявила его сестра Августа, которая была на год старше, и Георг понимал, что она права.

Но всё прошло благополучно. Он сделал всё, что от него требовалось, и никто не заметил его робости и неловкости; голос его звучал вполне твердо, когда он произносил, что его младшего брата нарекают Фредериком Уильямом.

***

В тот год в театре Клайвдена ставили трагедию «Леди Джейн Грей». Николас Роу написал ее на редкость трогательно, и когда прекрасную Джейн повели на плаху, многие не смогли сдержать слез.

Царило радостное возбуждение репетиций и заучивания ролей; дядя Бьют во всём, что касалось театра, был просто незаменим.

Он постоянно находился рядом с семьей, и Эдуард с Августой шептались, что о нем говорят много дурного, но Георг не мог поверить, что кто-то способен найти хоть одно злое слово в адрес дяди Бьюта.

Папа любил его так же сильно, как и мама. Он то и дело спрашивал: «Где Бьют?» — и если желал прогуляться по саду с леди Мидлсекс, то велел лорду Бьюту сопровождать принцессу. Папа и леди Мидлсекс исчезали на довольно долгое время, «бродя по аллеям», как выражался отец. Мама в такие минуты казалась совершенно счастливой, ведь ей так нравилось гулять с дядей Бьютом. И пока папа с леди Мидлсекс где-то пропадали, маму и лорда Бьюта можно было видеть в саду: они всегда о чем-то беседовали и смеялись, причем голос матери звучал немного резче, с более выраженным немецким выговором, как бывало всегда, когда она была довольна или взволнована. А когда спустя долгое время папа возвращался вместе с леди Мидлсекс, все четверо выглядели вполне довольными жизнью.

Однажды к ним заглянул дядя Камберленд; он прошел в детскую, как и в прошлый раз, и Георг отпрянул от его объятий, не в силах перестать думать о нем как о Мяснике. Он косился на шпагу у дяди на боку, и в его воображении с нее капала кровь.

Дядя Камберленд заметил эту перемену в племяннике. Он в смятении отстранился.

— О боже, что же они тебе обо мне наговорили? — промолвил он.

Ему стало так грустно, что он даже не завел разговора о войне.

Георгу было жаль его, ведь он терпеть не мог раздоров в семье.

Когда отец узнал, что герцог уехал, он сказал:

— Скатертью дорога. Нам он здесь не нужен.

И всё же Георг не мог поверить, что дядя — такой уж злодей, когда видел его воочию, и еще долго продолжал размышлять о нем: то как о Мяснике с окровавленным клинком, то как о веселом дяде, одном из самых щедрых членов их семьи.

Папа, по его словам, начал проявлять беспокойство об их образовании и занялся составлением подробного распорядка занятий.

Им следовало вставать в семь часов утра и быть готовыми к чтению с мистером Скоттом с восьми до девяти. Затем, с девяти до одиннадцати, они учились у доктора Эйскоу; с одиннадцати до двенадцати бразды правления брал мистер Фанг, а с двенадцати до половины первого — мистер Руперти. После этого им дозволялось играть до трех часов дня, когда подавали обед. Трижды в неделю в половине пятого являлся мистер Денуайе, чтобы обучать их музыке; а в пять часов они возвращались к изучению языков с мистером Фангом до половины седьмого. С половины седьмого до восьми вечера они снова занимались с мистером Скоттом; в восемь часов ужинали, а ложиться спать должны были около десяти. По воскресеньям Георг и Эдуард вместе с двумя сестрами слушали наставления доктора Эйскоу об основах религии.

Это было суровое расписание, которого, впрочем, не слишком строго придерживались. В этом был весь Фредерик: составив список строгих правил, он чувствовал, что исполнил свой долг, но стоило ему решить, что мальчикам пойдет на пользу партия в теннис или крикет, или что пришло время для новой пьесы, как он с легким сердцем прерывал столь тщательно продуманный учебный план.

В это же время он пригласил в королевскую детскую Фрэнсиса, лорда Норта, дабы тот присматривал за его сыновьями.

Одним погожим мартовским днем Георг вместе с родными отправился смотреть, как отец играет в теннис. Игра была захватывающей, но внезапно оборвалась: мяч угодил Фредерику прямо в глаз. Мгновенно воцарилось смятение. Перепуганная Августа бросилась к мужу, а Георг стоял и смотрел, не зная, что предпринять. Но вскоре Фредерик объявил, что всё в порядке.

— Просто минутный шок, — сказал он.

Однако продолжать игру он не захотел и ушел к себе в покои, чтобы немного полежать.

Августа последовала за ним, а место Фредерика на корте занял лорд Бьют.

***

Тот удар теннисным мячом, казалось, дурно сказался на здоровье Фредерика. Сначала у него образовался нарыв, и он так ослаб, что слег с тяжелым приступом плеврита. Он поправился и окреп настолько, что смог поехать в Палату лордов. День выдался холодным, а в самом зале было жарко; вернувшись в Карлтон-хаус, принц переоделся в более легкое платье и прилег отдохнуть на кушетку в комнате, окна которой выходили в сад. В результате он снова простудился, и это еще сильнее подкосило его здоровье. Нарыв воспалился снова, и принц жаловался на жестокие боли.

Его перевезли в Лестер-хаус, и там Августа немедленно вызвала врачей. Те объявили, что принц страдает от нарыва и легкого приступа плеврита, однако выразили надежду на скорое выздоровление.

Фредерик, казалось, был доволен тем, что Августа не отходит от него, но всё же шепнул ей, что его тревожит судьба Георга.

— Георг! — воскликнула Августа. — Но с ним всё в порядке.

— Он слишком юн, — ответил Фредерик, — а мой отец уже старик.

Августа вскрикнула:

— Не говори так! Пройдет еще много лет, прежде чем Георг взойдет на трон.

Но Фредерика не покидало предчувствие, что времени осталось совсем немного.

— В моем бюро лежат бумаги для Георга, — проговорил он. — Я хочу, чтобы ты передала их ему, если я сам не смогу этого сделать.

— Но ты сам их передашь, непременно!

Фредерик лишь покачал головой.

— Ты была мне доброй женой, — сказал он. — Бьют даст тебе совет.

Он заметил, как нежная улыбка коснулась ее губ, и это его порадовало. Он не хранил ей верность — так пусть же и она найдет утешение, если сможет. В последнее время ему казалось, что в Августе скрыто многое, чего ни он, ни другие прежде не ценили. Возможно, Бьют это оценил. Она была вовсе не той легковерной дурочкой, какой ее многие считали.

— Бумаги для Георга в моем бюро… — повторил он, и по его лицу пробежала судорога боли. — Августа, пошли за Денуайе… Пусть он немного поиграет мне. Люблю, как он владеет скрипкой.

Августа послала за учителем музыки, и когда тот явился, Фредерик улыбнулся ему и велел играть.

В спальне принца догорали свечи; сам он полулежал на подушках, изможденный и желтолицый. Августа наблюдала за ним, убеждая себя, что он скоро поправится. «Раз он попросил музыки, это добрый знак», — думала она. В тени замерли доктора Уилмот, Тейлор и Ли вместе с хирургом Хокинсом — одни из лучших медиков в стране.

«Он скоро поправится, — размышляла Августа, — и снова будет совершать свои „прогулки по аллеям“ с леди Мидлсекс, пока я сама буду наслаждаться вдохновляющими и столь упоительными часами с лордом Бьютом».

Принц начал кашлять; скрипка смолкла; врачи поспешили к постели.

Фредерик прижал руки к сердцу и прошептал:

— Я чувствую дыхание смерти.

Августа вскочила и схватила свечу.

— Боже мой, — вскрикнул Уилмот, — принц уходит!

Августа высоко подняла свечу и, взглянув на мужа, увидела, как остекленели его глаза. Он бессильно откинулся на подушки.

Он лежал неподвижно. Она стояла и смотрела в оцепенении, и лишь спустя долгое время к ней пришло леденящее осознание: она — вдова.

***

Лестер-хаус погрузился в траур. Известие потрясло всех. Фредерику было всего сорок четыре года. Его отец был еще жив и, казалось, мог проскрипеть еще не один год. А Фредерик мертв. Его старший сын — всего лишь мальчишка тринадцати лет. Кто бы мог поверить в такое, видя Фредерика на теннисном корте, на театральных подмостках, на рыбалке с детьми или в забавах с любовницами? Это казалось невозможным.

Принцесса Августа пребывала в забытьи. Она наотрез отказывалась отходить от постели мужа. Она сидела в своем кресле, и никакие уговоры не могли заставить ее сдвинуться с места. Казалось, она верила, что если останется здесь, то самой силой своего желания сможет вдохнуть жизнь в его тело.

— Фредерик… — время от времени шептала она. — Этого не может быть… Ты должен быть здесь. Что станет с нами… с Георгом, с детьми… со мной?

Где-то на задворках сознания маячила мрачная тень — старый людоед, король. Кто теперь защитит ее от него? Что он решит предпринять? Вдруг он вздумает отобрать у нее детей? Всё это походило на кошмар.

Она закрыла лицо руками, надеясь, что, когда откроет глаза, увидит Фреда, лежащего в постели и с улыбкой говорящего ей, что это был лишь дурной сон.

Но он лежал там, неподвижный, неузнаваемый. О, какой ужас — вглядываться в мертвое лицо любимого человека! Ужасное осознание того, что он больше никогда не заговорит, что он навсегда покинул этот мир!

— Нет, Фред… нет!

Она почувствовала, как внутри нее шевельнулся ребенок… ребенок Фреда. Через четыре месяца этот дитя появится на свет. Всего пять месяцев назад этот человек зачал его, а теперь его нет!

А будущее? Оно виделось темным и угрожающим.

Чья-то рука легко коснулась ее плеча. Она резко обернулась. На нее нежно и преданно смотрел лорд Бьют.

— Ваше высочество, вы погубите себя столь глубоким горем, — негромко произнес он.

Она покачала годовой и быстро накрыла его ладонь своей, но тут же отдернула руку. Нужно быть осторожной. Сама мысль о необходимости осторожности начала понемногу выводить ее из оцепенения. Джон был здесь, дорогой Джон Стюарт, граф Бьют.

Она поднялась и вместе с ним покинула комнату смерти.

***

Георг мерил шагами комнату, тщетно пытаясь сдержать слезы. Он заметил, что в движении легче: если он бросится на кровать, то разразится рыданиями, а он должен помнить, что давать волю горю — это ребячество.

Дорогого, доброго папы больше нет! Он не мог в это поверить. Он знал, что папа болен; он сам видел, как теннисный мяч ударил его, и с этого началась вся эта трагическая история. Но умереть… никогда больше не увидеть его! Это было свыше его сил. Это было его первое настоящее горе. Отец умирал в муках, а Георг не выносил мысли о чужих страданиях. Когда двое рабочих сорвались с лесов в Кью, он был вне себя от ужаса и не мог прийти в себя несколько дней. Но сейчас это был его собственный дорогой папа.

Что будет с ним, что будет со всеми ними?

Горе захлестывало его, не оставляя места ни для чего иного.

Но вдруг к скорби примешалось другое чувство — холодный, пронзительный ужас.

Теперь, когда его отец умер, он, Георг Уильям Фредерик, стал принцем Уэльским.

***

Король прибыл в Лестер-хаус, оставив вражду ради такого случая.

Детей призвали к нему, и он долго разглядывал их, но пристальнее всего — Георга. Это был пугающий старик: низкорослый, правда, но с красным лицом и навыкате голубыми глазами, и говорил он на ломаном английском.

— Гтте эттот принц Уэльский?

И Георгу пришлось предстать перед ним для досмотра.

— Не будь как напуганный шен ок. Принц Уэльский теперь… Сколько тебе лет, а? Тринадцать… Помни теперь, ты — принц Уэльский.

Но в глазах короля блеснули слезы, ибо, несмотря на свой крутой нрав, старик был сентиментален; он видел, что Августа искренне опечалена, и попытался ее утешить. Женщина она была недалекая — так говорила Каролина. Его собственная дорогая жена Каролина (а ведь не было на свете женщины, достойной даже развязать тесемки на ее туфлях) так и считала. Но какой бы дурой она ни была, она любила Фреда, а любая женщина, способная любить этого негодяя (о мертвых не говорят дурно)… этого… щенка, должно быть, очень кроткая натура. Ей понадобится помощь с детьми, и он проследит, чтобы она ее получила. Видит бог, она будет делать то, что ей велят. Но сейчас она была женщиной, оплакивающей мужа, а он знал, что значит потерять супругу.

— Не плачь, милая, — сказал он. — Постарайся не натто гореффать. Я знаю, как ты страдаешь. Я терял своя жена. Твоя свекрофф… самый лутший женшина в мир. Когтта я её терял, я терял сертце…

Августа подумала: «Да уж, старый лицемер! И всё то время, пока ты по ней горевал, ты только и думал, как бы поскорее привезти в Англию мадам Вальмоден, и пока ты притворялся, что так любишь жену, ты вовсю обманывал ее с другими. Как и Фред… но Фред был добрее… и Фред мертв».

Король утешающе похлопал ее по колену и поманил внуков.

— Подойдите сюда, молодые люди. Будьте теперь храбрыми мальчиками. Слушайтесь мать и помните, что вы — внуки короля.

Августа поспешно произнесла:

— Ваше величество, я знаю, что по доброте своего сердца вы не станете отбирать у меня детей. Я потеряла мужа… потерять еще и детей было бы невыносимо.

Она была на грани слез, и глаза короля тоже затуманились. Но даже в горе Августа не теряла бдительности. Она прекрасно понимала: сейчас самое время решить этот важнейший вопрос, пока он пребывает в сентиментальном расположении духа. Когда он уедет и вспомнит, что Фред был ненавистным ему негодяем, а она — его преданной союзницей, он наверняка задумает отобрать у нее детей. Значит, момент настал именно сейчас, пока он растроган и не может по совести отказать в такой просьбе безутешной вдове.

— Ваше величество, вы, как мало кто другой, понимаете мою утрату, а потому не откажете мне в этом. Ваше величество, вы оставите меня опекуншей моих детей. Это единственное, что может утешить меня сейчас.

Король кивнул.

— Да будет так, — произнес он.

Августа вздохнула с облегчением, ощущая вкус триумфа. Фред был мертв и больше не мог затмевать её. Пришло время истинной Августе явить себя миру.

***

Августа послала за старшим сыном. Она сидела за столом, заваленным бумагами; завидев Георга, она поднялась и раскрыла объятия. Он бросился к ней, и она обняла его, причитая:

— Бедное моё дитя, оставшееся без отца.

Георг плакал вместе с ней; в мыслях его стоял покойный отец в гробу и те муки, что он претерпел перед кончиной. Он горько оплакивал потерю этого доброго человека и самый факт того, что эта смерть сделала его принцем Уэльским. Он сразу почувствовал: быть принцем Уэльским — совсем не то же самое, что быть сыном принца Уэльского. Каждую минуту он ожидал вызова к своему пугающему деду.

Августа осушила слезы. Она потеряла дорогого Фреда, но были и свои утешения. Оставалась власть, и оставался лорд Бьют.

— Твой дорогой, добрый папа оставил письмо, которое он вручил бы тебе в день твоего восемнадцатилетия, если бы остался жив. Но теперь, когда его… не стало… он пожелал бы, чтобы ты получил его немедленно, ибо, сын мой, тебе придется повзрослеть очень быстро. Тебе нужно учиться быть королем. Ты прекрасно понимаешь, что значит для тебя смерть отца и какие перемены она принесла в твою жизнь.

— Да, матушка, — печально ответил Георг.

— Тогда давай прочтем это письмо вместе. Посмотрим, какие наставления оставил тебе твой добрый папа.

— Хорошо, матушка.

Она развернула бумаги на столе, и они принялись за чтение:

«Наставления моему сыну Георгу, составленные мною ради его блага, блага моей семьи и его народа, согласно помыслам моего деда и лучшего друга, Георга I».

Августа многозначительно посмотрела на сына.

— Видишь, он не доверял своему отцу, нашему нынешнему королю, твоему деду. Ах, его дед всегда был ему верным другом. Насколько всё было бы иначе, будь он его отцом…

— Жаль, что им приходилось враждовать, — заметил Георг.

— С королем кто угодно рассорится, — яростно бросила Августа. — Теперь, когда с нами нет твоего дорогого папы, нам придется быть очень осторожными, чтобы избежать беды.

Георг читал написанное отцом:

«Я всегда питал к тебе нежнейшую отеческую привязанность и не могу дать тебе лучшего тому доказательства, чем вверив это письмо в руки твоей матери. Она будет перечитывать его тебе время от времени и отдаст его, когда ты достигнешь совершеннолетия или взойдешь на престол. Я знаю, ты всегда будешь питать величайшее почтение к своей матери…»

— Я тоже на это надеюсь, — вставила Августа.

Георг взял её руку и поцеловал.

— Вы ведь знаете это, матушка.

— Благослови тебя Бог, сын мой. — Она снова склонилась к бумаге. — Твой отец всегда был человеком мирным. Он брался за оружие лишь в случае крайней нужды. Он совсем не походил на своего младшего брата, Мясника Камберленда.

«Если можно избежать войны, не позволяй честолюбию втянуть тебя в неё. Значительную часть государственного долга надлежит выплатить прежде, чем Англия вступит в войну. В то же время никогда не поступайся ни своей честью, ни честью нации. Мудрый и храбрый государь часто может и без войска положить конец смуте, которую пытаются посеять тщеславные соседи».

Читая эти наставления, Георг ощутил глубокое бремя ответственности. Раньше он верил, что у него впереди уйма времени. Он никогда всерьез не задумывался о том, что станет королем Англии. Это было делом бесконечно далекого будущего. Отец был еще сравнительно молод, ему оставалось жить по меньшей мере лет двадцать, а двадцать лет в представлении тринадцатилетнего мальчика — целая вечность. И вот теперь между ним и троном остался лишь стареющий дед, подверженный приступам гнева, который мог скончаться в любую минуту. Перспектива была пугающей.

Нужно как можно скорее научиться всему. Нужно изучить эти бумаги. Он читал с лихорадочным усердием: он должен привести в порядок финансы страны; должен понимать законы дела; должен искать верных друзей, которые не станут льстить, а скажут правду. Он должен разделить престолы Ганновера и Англии и никогда не приносить последнюю в жертву первому, как делали его дед и прадед. Главным его стремлением должно быть желание убедить англичан в том, что он и сам — истинный англичанин, рожденный в Англии, воспитанный в Англии и преданный ей не только по долгу, но и по велению сердца. Народ ни на миг не должен заподозрить в нем немца, чьи помыслы прежде всего обращены к Германии.

Фредерик завершил свои предписания, вверяя мать и остальных членов семьи, братьев и сестер, его заботам.

«Я не пожалею о том, что мне не довелось носить корону, если ты будешь носить её с достоинством», — гласили последние строки.

Георг поднял полные слез глаза на мать.

— Но, матушка, кажется, будто он знал, что умрет.

— Иногда такие озарения приходят к нам, — ответила она. — Видишь, как он любил тебя, как любил всех нас. Я знаю, ты исполнишь всё, чего он желал.

— Да, матушка, — пылко отозвался Георг.

— Он хотел, чтобы я направляла тебя, сын мой, ибо мне он верил больше, чем кому-либо.

— Я знаю, матушка. Я чувствую себя таким молодым, таким… таким недостойным.

— Доверься мне, сын мой. Полагайся на меня, и всё будет хорошо.

— Именно этого я и хочу больше всего на свете.

Она горячо поцеловала его. Теперь он принадлежал ей, она могла лепить из него что угодно; и он был будущим королем.

***

В характере короля было не прекращать вражды с сыном даже после его смерти. Перед вдовой и внуками он позволил чувствам взять верх, но менять своего отношения не собирался.

Фредерик был наглым щенком, которому следовало оставаться в Ганновере. Король предпочел бы видеть на троне Уильяма, герцога Камберленда, и, будь его воля, он бы это устроил. Так пожелала бы и покойная Каролина. Возможно, еще не поздно. Этот мальчишка, Георг, — сущий простак. Тоже мне, принц Уэльский! Когда есть Уильям — статный мужчина, герой сорок пятого года. И что бы там ни болтали, именно Уильям спас трон и заставил этого щенка Стюарта, поджав хвост, бежать обратно к французским хозяевам. Уильям — вот кто должен занять трон, а не сопляк, едва вышедший из детской, сын того наглеца, которого и вовсе не стоило привозить в Англию.

В одном король был тверд: никаких пышных похорон для Фреда. Он приказал обойтись без торжественных церемоний. Пусть никто не забывает: хоть он и был сыном короля и принцем Уэльским, другом королю он не был. Скромное погребение, и никакой знати, мнившей себя друзьями короля, на нем быть не должно. Придется, конечно, подыскать нескольких лордов, чтобы несли балдахин и сопровождали принцессу, но на этом — всё. Он хотел, чтобы каждый знал: смерть старшего сына для него не великая беда.

Так что похороны Фредерика прошли куда скромнее, чем ожидалось. А когда процессия вышла из Палаты лордов, пошел дождь, и желающих мокнуть на улице, глядя на шествие в сторону аббатства, нашлось немного.

Бабб Додингтон негодовал. Он был сам не свой. Принцу следовало обеспечить лучший уход, заявлял он; принцу полагались великие почести. Бедный Бабб! Его терзали думы о собственном будущем. Он был ярым приверженцем и другом принца, так что вряд ли король станет смотреть на него с благосклонностью. И что же остается? Тринадцатилетний мальчик, принц Уэльский, и вдовствующая принцесса, которая в жизни рта не раскрывала, разве только чтобы поддакнуть мужу.

Единственной его надеждой было как можно скорее примкнуть к вдовствующей принцессе, стать ее советником и, если удастся, поддержать существование враждебного двора, который стал бы ядром для нового наследника и направлял бы его по верному пути.

Положение дел было прискорбным.

Равнодушие народа ясно показывало, что взгляды Бабба никто не разделяет. Фредерик, принц Уэльский, умер. «Просто еще один немец», — говорили в толпе. Толку от всей этой братии было мало, и вообще зря их сюда привезли. Если бы Красавчик принц Чарли не был католиком… Но он им был, а немцы — по крайней мере, протестанты, да к тому же достаточно нелепы, чтобы время от времени служить мишенью для насмешек.

Люди хохотали над эпитафией Фредерику, которая так им полюбилась, что ее читали и распевали повсюду, где только собирался народ. По правде говоря, после смерти Фредерик стал куда популярнее, чем при жизни.

Здесь покоится Фред,

Был он — и вот его нет.

Кабы умер отец,

Был бы горю конец;

Кабы умер его брат —

Был бы каждый только рад;

Кабы умерла сестра —

Не тужили б никогда;

Кабы сгинул весь их род —

Ликовал бы весь народ.

Но раз это только Фред,

Был он — и вот его нет,

То и слов больше нет.