Нельзя было горевать вечно, особенно если ты принц и постоянно находишься на виду. При дворе Елизавету знали мало — из-за своего недуга она почти не покидала покоев, так что её уход прошел почти незамеченным. Принцесса Августа согласилась обойтись без вскрытия, а поскольку король едва ли осознал, что в семье случилась потеря, Георгу не составило труда добиться исполнения воли сестры.

Принцу приходилось посещать приемы и банкеты, которые, как первым заметил лорд Бьют, давались в его честь; отсутствие Георга оскорбило бы тех, кто вложил столько труда в подготовку торжеств. И Георг, вздыхая, облачался в роскошные наряды и являлся на празднества, где каждый спешил засвидетельствовать ему свое почтение. Он был не просто принцем Уэльским — он был молод, народ обожал его и верил, что с его воцарением для Англии настанут великие дни. Он не был вспыльчив, как его дед; он говорил по-английски как на родном языке; он был милостив и даже скромен. Его светлая кожа и голубые глаза делали его почти красавцем: когда он улыбался, тяжелая, угрюмая ганноверская челюсть становилась почти незаметна, а выражение лица всегда оставалось столь приятным, что его единодушно признали истинным Прекрасным принцем.

Жизнь становилась сносной. Изредка он навещал детей, но эти поездки случались всё реже. Бьют внушал ему, что не стоит слишком часто наведываться в Суррей, ведь за принцем неустанно следят. Его маршрут могли выследить, а Георгу следовало понять: история с квакершей окончена. То был настоящий брак, и он никогда не полюбит другую так, как любил Ханну — это не обсуждалось, — но как человек здравомыслящий он должен понимать: лучше вести себя так, будто ничего и не было.

Георг, впрочем, твердил, что никогда не забудет.

«Со временем забудешь!» — обещал Бьют. А Бьют — этот оракул мудрости — всегда оказывался прав.

Георг знал, что мать и лорд Бьют вовсю ищут ему невесту. Пожалуй, так будет даже лучше. Он женится, у него будут дети… было бы славно иметь семью, которую не нужно ни от кого прятать.

Его подруга Элизабет Чадли закатывала пышные приемы и неизменно заявляла, что праздник для неё не в радость, если на нем нет принца. Она бросала на него томные взгляды, и Георг находил её приглашения неотразимыми. Степенный старый герцог Кингстон был её ближайшим другом, они всюду появлялись вместе. Поговаривали, что она его любовница, но про Элизабет вечно шептались бог весть что. Георг же знал её как добрую и чуткую подругу. И она была так прекрасна. Он начал замечать, как сильно ему нравятся красивые женщины.

Когда теперь он думал о женщинах, перед его взором уже не вставал прелестный, но печальный лик Ханны. Теперь он видел блистательную Элизабет Чадли или другую Элизабет — графиню Пемброк. Её муж, десятый граф, уже несколько лет служил у него джентльменом опочивальни, а значит, Георг мог часто видеть графиню. К этой женщине он мог бы привязаться всей душой. Она была старше него, но ведь и Ханна была старше, а ему нравились женщины зрелые. Недавно графиня родила сына, и он горячо поздравлял супругов. Но порой графиня бывала грустна. Георг надеялся, что граф добр к ней, хотя уверенности в этом не было. Поговаривали, что он ей неверен. Бедная Элизабет Пемброк! Он был готов утешить её, если бы она в том нуждалась. В самом деле, он часто предавался грезам о том, как утешает прекрасную Элизабет. То были приятные мечтания.

И тут произошло нечто поразительное — то, во что он еще несколько месяцев назад ни за что бы не поверил.

На одном из приемов перед ним предстала девушка такой красоты, какой он еще не видывал в жизни. У него перехватило дыхание. Она была само очарование: тончайшая кожа, пышные темные волосы, глаза идеальной формы, а когда она улыбалась, открывался ровный ряд ослепительно белых зубов. Трудно было понять, в чем именно крылся секрет её прелести — не столько в правильности черт, сколько в выражении лица, в живости, в красках… он и сам не знал; он понимал лишь одно: перед ним прекраснейшее создание в мире, и сама мысль об этом приводила его в трепет.

— Кто эта чудесная особа? — спросил он у человека, стоявшего подле него.

— Леди Сара Леннокс, Ваше Высочество, — последовал ответ.

— Кто… кто она такая?

— Сестра герцога Ричмонда, сэр. Только что вернулась в Лондон из Ирландии, где жила долгое время.

— А почему она жила в Ирландии?

— Она сирота, насколько мне известно.

— И она больше там не живет? Где же она поселилась теперь?

— В Холланд-хаусе, сэр. Её старшая сестра вышла за Генри Фокса, и леди Сара живет у них.

— Понятно. Весьма любопытно.

— Ваше Высочество желает, чтобы её представили вам?

— Нет… нет, — ответил принц в неком смущении.

Ему было довольно и того, что он может просто на неё смотреть.

***

И он продолжал искать её глазами при каждом удобном случае. Всякий раз она казалась ему еще прекраснее, чем прежде. Глядя на неё, думая о ней, он забыл всю свою скорбь по Ханне. Ханна не выдержала бы сравнения с этой жизнерадостной, полной сил девушкой, которая танцевала, болтала и время от времени бросала на принца Уэльского манящие взгляды, капельку уязвленная тем, что он не делает попыток заговорить с ней.

«Она прекрасна, — думал Георг. — Настанет день, и я заговорю с ней».

Он стал одержим ею. Он забыл и Ханну, и траур по Елизавете, ибо не мог быть несчастен в мире, где существовала леди Сара Леннокс.

Его взор был неотступно прикован к ней. И вот однажды он подошел к ней.

— Я знаю, кто вы, — сказал он. — Вы леди Сара Леннокс.

— Как проницательно со стороны Вашего Высочества! Я тоже знаю, кто вы, но с моей стороны это не слишком большое достижение, верно? Ведь Ваше Высочество знают абсолютно все.

— Уверен, что вы весьма умны.

— О, неужели Ваше Высочество так думает? Мои родные придерживаются иного мнения.

— Кто именно?

— О… семья.

Георг стал очень серьезен:

— Надеюсь, ваша семья ценит вас по достоинству.

— Полагаю, примерно так же, как ваша — вас. Сами знаете, что это такое — семья.

Она рассмеялась, и беседа показалась ему блистательной. Сара была чуть кокетлива; она давно заметила, какое впечатление произвела на него, и её забавляло, что принц Уэльский так робеет перед девушкой, которая, будь она хоть трижды сестрой герцога Ричмонда и — что куда важнее — свояченицей Генри Фокса, в сравнении с его титулом значила совсем немного.

— О да, — сказал он, смеясь вместе с ней. — Знаю. Я часто наблюдал за тем, как вы танцуете.

— Да, я в курсе. Я видела ваши взгляды. — Она снова рассмеялась, и он подхватил её смех. — Ваше Высочество не жалует танцы?

— О, я бы так не сказал.

— Но я не видела, чтобы вы танцевали.

— А какой танец вы исполняли несколько минут назад?

— «Бетти Блю» — неужели Ваше Высочество его не знает?

— Признаюсь, нет.

— Ох, помилуйте! Это же последний писк моды.

— Я никогда его не танцевал.

— Вашему Высочеству непременно стоит попробовать. Это чрезвычайно забавно.

— Тут нужна сноровка.

— Глупости! О… — Она прижала тончайший пальчик к прелестным губам. — Теперь вы разгневаетесь. Это ведь оскорбление величества или что-то в этом роде. Я сказала принцу Уэльскому, что он говорит глупости.

— Не берите в голову. Я… я уверен, что вы правы.

— Ваше Высочество уверены? — Её прекрасные глаза широко распахнулись. Он никак не мог понять, шутит она или нет. — И Ваше Высочество не отправите меня в Тауэр?

— Только если вы позволите мне отправиться туда вместе с вами.

Она снова рассмеялась. Он был убежден, что никто в мире не умеет смеяться так, как она: так задорно, непринужденно и радостно. Ему и самому захотелось смеяться.

— И там, — продолжала она, — я обучу вас «Бетти Блю».

— Вовсе не обязательно ехать в Тауэр, чтобы меня научить.

— Ваше Высочество хотите сказать, что я должна учить вас здесь?

— Вы… вы не будете против?

— Помилуйте, раз Ваше Высочество приказывает, я не смею возражать.

— Я бы не хотел вам приказывать.

— В таком случае, сэр, я скажу, что для меня будет величайшим удовольствием обучить вас па «Бетти Блю».

И она принялась его учить: они соприкасались руками, сближались, расходились и снова оказывались рядом. «Это истинное блаженство», — думал принц Уэльский.

Никогда в жизни он не был так счастлив… «разве что с Ханной», — поспешно поправил он себя. Но нужно быть честным. С Ханной его всегда преследовало чувство вины. С Сарой ничего подобного не было. С ней он мог танцевать, болтать, смеяться — а окружающие смотрели на них с одобрительными улыбками.

Да, это было чистое, ничем не омраченное счастье.

***

Поначалу утро 25 октября 1760 года в покоях короля в Кенсингтоне казалось самым обычным. Король спал крепко и ровно в шесть часов поднялся с постели; как всегда, он первым делом спросил камердинера, в какую сторону дует ветер. У камердинера ответ всегда был наготове, иначе король начинал ворчать. И ответ должен был быть точным. Затем монарх взглянул на свои часы и сверил их со всеми хронометрами в комнате. Часов здесь было немало, ибо время для короля было одной из важнейших вещей в жизни.

Он уселся в кресло и стал ждать свой шоколад. Напиток должен был появиться минута в минуту; не слишком горячим и не слишком холодным. Слуги знали, как ему угодить, и поводов для жалоб почти не давали, хотя в дурном расположении духа король мог придраться к чему угодно. Шредер, его немецкий камердинер, понимал хозяина с полуслова. «Из немцев выходят лучшие слуги», — говаривал король, так же как утверждал: «Немцы — лучшие повара, лучшие солдаты, лучшие друзья…»

— Стало быть, погода сегодня хороша, Шредер? — произнес он, принимая чашку шоколада и выслушав отчет о ветре.

— Да, сир. Немного солнца, для прогулок в самый раз.

— Я прогуляюсь в садах. Больше движений, Шредер, и никогда не обжираться за столом.

— Слушаюсь, сир.

— Только так и можно не разжиреть. Я вечно поддразнивал королеву из-за её веса. О, она обожала шоколад, Шредер. Не могла перед ним устоять. А ведь в остальном была мудрейшей женщиной. Я всегда ей говорил, что надо меньше есть. В нашей породе есть склонность к полноте, Шредер.

— О да, сир.

— Эти часы отстают почти на минуту.

— Неужели, сир? Я немедленно велю часовщику всё исправить.

Король кивнул.

Он был в благодушном настроении, и даже отстающие часы не вызывали гнева. Он думал о Каролине, о том, как они всей семьей завтракали, а лорд Харви вертелся неподалеку. Забавный малый был этот Харви, Каролина его очень любила. И все дети были рядом. Теперь-то их почти не осталось. Фред помер… невелика потеря. А Уильям, второй сын, стал для него сплошным разочарованием. Эмили — та превратилась в желчную старую деву. Надо было позволить ей выйти замуж. Вот только они двое и остались — Уильям да Эмили… оба неженатые. Мэри, что вышла за ландграфа Гессен-Кассельского, он в расчет не брал. Она слишком далеко. Выходит, и семьи-то нет. И этот мальчишка… Георг! С него бы вышел толк, если б он сумел вырваться из-под материнской юбки да избавиться от этого шотландца.

Всё сложилось бы иначе, останься Каролина в живых. По утрам он всегда думал о ней; вечера же посвящал графине Ярмут. Она была славной женщиной, и он ничуть не жалел, что привез её из Ганновера. Каролина была бы довольна, убеждал он себя. Она всегда благоволила тем, кто любил меня.

Он взглянул на часы, допил шоколад до последней капли и поднялся, чтобы пройти в кабинет. Было ровно пятнадцать минут восьмого.

Он закрыл за собой дверь, и вдруг голова его пошла кругом. Он протянул руку к бюро, чтобы удержаться на ногах, но не успел — и рухнул на пол.

***

Шредер, услышав шум падения, вбежал в кабинет. Он увидел короля, лежащего на полу; падая, тот ударился головой об угол бюро.

— Ваше Величество, вы слышите меня?

Ответа не последовало. Шредер опустился на колени и вскричал:

— Mein Gott!

Затем он позвал остальных слуг.

— Его Величество… — запинаясь, выговорил он. Короля подняли и перенесли на кровать.

— Зовите врачей! — крикнул Шредер, и в ту же минуту в комнату вбежала леди Ярмут.

— Шредер! Что случилось? Где король? О Боже!

— Его Величеству стало дурно в кабинете, — ответил Шредер. — Я уже послал за докторами.

Леди Ярмут опустилась на колени у кровати, причитая:

— Mein Gott! Mein Gott!

Явившиеся врачи объявили, что королю нужно немедленно пустить кровь — не было сомнений, что его разбил удар. Но когда они попытались это сделать, кровь не пошла.

Шредер знал, что это значит. Король был мертв.

Знал Шредер и свой долг — лорд Бьют заранее наставил его на этот счет. И хотя Шредер преданно служил королю, он не был столь глуп, чтобы ради нынешнего властелина пренебречь хозяевами завтрашнего дня.

Лорд Бьют говорил ему: «Если с королем что-нибудь случится — а ему уже семьдесят седьмой год, так что это вполне вероятно, — принц Уэльский должен узнать об этом первым. Исполнить это — ваша обязанность, Шредер. В случае столь печального события немедленно пошлите весть Его Высочеству, но не пишите: „Король умер“. Напишите, что с ним произошло несчастье… „Несчастье“ будет означать, что он при смерти; „тяжелое несчастье“ — что он скончался».

Приказ был предельно ясен. Столь же ясно человеку проницательному, коим был Шредер, было и то, от кого впредь будут исходить все приказы.

Поэтому, пока доктора суетились у постели, а леди Ярмут стояла на коленях в оцепенении и тревоге, Шредер на первом же подвернувшемся клочке бумаги нацарапал, что с королем произошло тяжелое несчастье, и отправил гонца в Кью с наказом: вручить письмо лично в руки принцу Уэльскому и никому иному.

***

Георг совершал утреннюю конную прогулку в садах Кью, когда заметил скачущего навстречу гонца в королевской ливрее.

Он придержал коня и стал ждать. Сердце его забилось чаще. Он, конечно же, догадывался, в чем дело. Они ждали этого так долго; рано или поздно это должно было случиться. И когда он прочел каракули Шредера — «Ваше Высочество, с королем произошло тяжелое несчастье», — сомнений не осталось.

В те первые секунды Георг ощутил пугающее чувство одиночества. Это бодрое октябрьское утро стало иным, непохожим ни на одно другое в его жизни. Он изменился. Стал иным человеком, не тем, что был вчера. Теперь он был королем.

Он слегка вздрогнул. Он столько раз представлял себе этот миг, но воображение никогда не сравнится с реальностью. Душу его захлестнул вихрь чувств: страх и торжество, гордость и опасение, осознание власти и собственной неготовности к ней.

Но был один человек, в котором он нуждался, и о ком подумал в первую очередь.

Георг велел гонцу возвращаться и, обернувшись к своему груму, произнес:

— Веди лошадей в конюшню. Скажешь, что одна из них захромала. Ты видел гонца от короля. Если тебе дорога твоя служба, не смей говорить об этом ни единой душе.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Принц спешился и направился к покоям лорда Бьюта. Его светлость как раз завтракал, и, едва увидев Георга, он сразу всё понял.

Бьют поспешно выслал слуг и, опустившись на колено, поцеловал руку Георга.

— Да здравствует король! — вскричал он. — Божье благословение Вашему Величеству!

— И моим первым приказом, милорд, будет требование сдержать слово, данное мне.

— Жизнь моя — к услугам Вашего Величества.

— Теперь, — произнес Георг, — я чувствую себя в силах взойти на престол.

***

Пока новый король и лорд Бьют готовились к отъезду в Лондон, Георгу доставили письмо, написанное рукой его тетки Амелии.

Георг вскрыл его. Письмо официально извещало о кончине её отца; принцесса заклинала Георга как можно скорее прибыть в столицу.

Бьют наблюдал, как его подопечный уверенно и без тени колебания расписался в получении: «Г. Р.». «Король двадцати двух лет от роду, — подумал лорд Бьют. — Такое положение дел могло бы внушать опасения, но только не с Георгом — наивным, податливым Георгом».

— Ваше Величество готовы? — спросил он, когда гонец удалился.

— Едем, — ответил Георг.

В нем определенно чувствовалась новая твердость. Уроки не прошли даром. «Насколько же всё было бы иначе, — промелькнуло в голове у Бьюта, — если бы та невероятная история с квакершей не разрешилась столь удачно». Бьюту стало холодно при одной мысли об этом. Они были на волосок от катастрофы и спаслись в самый последний миг.

По дороге из Кью они обсуждали новое положение дел. Георгу предстояло проявить твердость; его неизбежно окружат люди алчные и честолюбивые, и самым опасным среди них был, разумеется, мистер Питт.

Услышав топот копыт, Бьют выглянул в окно кареты. Он откинулся на сиденье, скорчив гримасу.

— Как я и думал. Времени даром они не теряют. Мистер Питт на пути в Кью.

Великолепный выезд мистера Питта — форейторы в сине-серебряных ливреях, шестерка статных коней — поравнялся с королевской каретой. Мистер Питт вышел из экипажа — безупречно одетый, с аккуратным париком на маленькой голове, с ястребиным взором, прикрытым веками, но всё же мечущим искры.

— К услугам Вашего Величества.

— Вы очень добры, мистер Питт, — отозвался Георг.

— Едва получив известие, я поспешил в Кью, дабы выразить соболезнования в связи с кончиной вашего деда и поздравить Ваше Величество с восшествием на престол. Есть некоторые неотложные формальности, и я готов сопровождать и наставлять Ваше Величество на пути в Лондон.

Питт игнорировал Бьюта, словно тот был безвестным лакеем. В присутствии короля Бьют не мог проронить ни слова, но ярость в нем закипала. Впрочем, Георг был хорошо обучен.

— Благодарю вас, мистер Питт, — произнес он. — Однако я сам намерен отдавать распоряжения и именно за этим еду в Лондон. Предлагаю вам сесть в свой экипаж и следовать за нами.

Питт был поражен. Он ожидал, что поедет в Лондон в одной карете с королем. Он полагал, что юноша по привычке обратится к нему за советом. Более того, по обычаю именно министры давали королю наставления; и вот этот мальчишка — двадцати двух лет, выглядящий еще моложе своих лет, — заявляет самому Великому Коммонеру, что не нуждается в его услугах.

Впервые в жизни Питт не нашелся что сказать. Он поклонился, сел в свой экипаж и, пока король со своим верным другом лордом Бьютом катили к Лондону, мистеру Питту ничего не оставалось, кроме как покорно следовать за ними.

Всю дорогу Бьют ликовал.

— Полагаю, мистер Питт весьма удивлен. Он-то думал, что Ваше Величество едва ли не на колени перед ним падете. Ему нужно указать на его место.

— Мы укажем, — подтвердил Георг.

— Его положение не назовешь завидным, — с улыбкой продолжал Бьют. — Пусть он и прибрал власть к рукам, номинальным главой правительства остается этот остолоп Ньюкасл. Это нам на руку. Вашему Величеству следует призвать к себе Ньюкасла… а не Питта. Тогда наш надменный джентльмен поймет, что Ваше Величество не намерены плясать под его дудку.

«Уж точно не под его!» — подумал Георг. Он ни под чью дудку плясать не станет. Он — король. Для этого он был рожден… для этого его растили… и вот он достиг этой вершины.

Он смотрел на расстилавшиеся вокруг земли со слезами на глазах. Его страна! Эти люди, которых он видел то тут, то там, еще не знали, что обрели короля, чей единственный помысел — их благополучие. Он сделает это королевство великим и счастливым. Он и его будущая королева явят пример высокой нравственности, которая придет на смену распутству, столь долго омрачавшему жизнь страны.

Его королева. Он отчетливо видел её подле себя. Прекраснейшая девушка в королевстве — кто, как не леди Сара Леннокс?

***

Питт счел странное поведение нового короля на дороге лишь проявлением юношеской заносчивости и неуверенности. Он распорядился провести первое заседание Тайного совета в Сэвил-хаусе. Тем временем Георг по указанию лорда Бьюта вызвал герцога Ньюкасла в Лестер-хаус.

Там молодой монарх сообщил Ньюкаслу, что всегда был о нем высокого мнения, ценил его преданность покойному деду и верит, что эта преданность теперь будет принадлежать и ему.

Ньюкасл рассыпался в благодарностях. Он уже предвкушал, как скажет Питту, что их опасения насчет нового короля были беспочвенны, когда Георг произнес:

— Лорд Бьют — ваш добрый друг. Он изложит вам мои мысли.

Ньюкасл был сбит с толку. Он всегда знал о привязанности молодого короля к Бьюту, но не мог вообразить, что дело зайдет так далеко. Король мог почитать шотландца как отца, но неужели он не осознает, на какую высоту Питт вознес страну?

Покинув короля, герцог поспешил к Питту, чтобы поделиться своими дурными предчувствиями. Питт согласился, что поведение монарха выглядит из рук вон выходящим.

— Но не будем забывать, — напомнил он Ньюкаслу, — что его плохо подготовили к будущей роли. Когда он поймет истинное положение дел, с ним будет легко сладить. Я уже подготовил речь, которую он должен произнести в Совете, и как раз собираюсь к нему.

— Буду ждать вашего возвращения не без тревоги, — отозвался герцог.

***

Питт склонился перед королем в поклоне.

Улыбнувшись, он выразил уверенность, что королю известен порядок действий в подобных случаях — «коих, Ваше Величество, в нашей истории было немало».

— Я знаком с порядком, — холодно ответил Георг. Бьют внушил ему, что единственный способ справиться с мистером Питтом — это отказаться видеть в нем того великого человека, коим тот сам себя воображает. Питт был лишь министром, и ему следовало дать понять, что он не король. «Заблуждение, — добавил лорд Бьют, — в котором он, судя по его манерам, пребывает в полной уверенности».

— Я так и полагал, Ваше Величество, и потому подготовил для вас речь. Быть может, вы соблаговолите ознакомиться с ней и одобрить?

Георг ответил так, как советовал Бьют, — тот предвидел, что Питт явится со своей речью при первой же возможности. На самом деле Бьют уже сам составил текст, так что Георг не нуждался в литературных изысках мистера Питта.

— Я уже внимательно изучил этот вопрос, — произнес король, — и подготовил то, что скажу за столом Совета.

Питт был изумлен. Министры привыкли к равнодушию ганноверских королей к традициям английской монархии. И вот мальчишка двадцати двух лет идет наперекор обычаю.

— Ваше Величество, без сомнения, позволит мне хотя бы взглянуть на то, что вы намерены произнести?

Георг заколебался. Бьют не дал ему наставлений на этот счет.

— Гм… да, мистер Питт. Можете взглянуть. — Подойдя к столу, он достал из ящика текст речи.

Мистер Питт пробежал его глазами, но когда дошел до фразы: «…и поскольку я восхожу на престол в разгар кровавой и разорительной войны, я приложу все силы, дабы вести её таким образом, который скорее всего приведет к почетному миру…», он запнулся. Глаза его расширились, лицо исказилось от ужаса.

— Ваше Величество, это нельзя произносить!

Георг встревожился, но постарался следовать указаниям Бьюта и сохранять надменную холодность.

— Сир, эта война необходима для благополучия нашей страны! Наши завоевания превратили нас из незначительного государства в мировую державу. Я помню, как лорд Бьют писал мне несколько лет назад, сокрушаясь о состоянии дел, в котором он видел крах короны. Тогда лорд Бьют был прав, сир. Позже он поздравлял меня с нашими успехами и благодарил Бога, что я стою у руля. Смею думать, его светлость не мог переменить своего мнения, ибо его надежды на мои старания не оказались напрасными. Да, сир, эта война кровавая. Все войны кровавы. Но она не является «неоправданно разорительной», ибо, несмотря на все траты в людях и деньгах, она приносит такие плоды, сир, какими Англия не владела никогда прежде. Вы не будете просто королем — вы станете императором… когда Индия и Америка будут вашими. И поверьте мне, сир, впереди вас ждут неисчислимые богатства и небывалая слава. Поэтому я молю вас: не выступайте в своей первой речи против «кровавой и разорительной войны».

Георг хотел было возразить, но Питт властным жестом поднял руку, и без лорда Бьюта за спиной Георгу оставалось лишь слушать.

— И еще одно, что Ваше Величество, я уверен, упустили из виду. У вас есть союзники. Неужели вы собираетесь заключать мир, не посоветовавшись с ними? Поверьте мне, сир: если вы произнесете эти слова в своей первой речи перед Советом, вы нанесете непоправимый вред и себе, и своей стране.

— Вы очень яры в своих убеждениях, мистер Питт.

— Не более, сир, чем того требует случай. А теперь позвольте мне дать вам совет касательно этого единственного предложения. В остальном ваша речь остается без изменений. Она вполне хороша. Но эту фразу нужно исправить. Позвольте же… Вместо слов «кровавая и разорительная война, которую я приложу все силы вести таким образом, который скорее всего приведет к почетному миру», мы скажем: «разорительная, но справедливая и необходимая война. Я приложу все силы, дабы вести её таким образом, который скорее всего приведет к почетному и прочному миру, в согласии с моими союзниками». Согласны ли вы на это, Ваше Величество?

Георг замялся. Он видел рациональное зерно в этих словах. Было правдой, что мистер Питт ведет страну к такому величию, которого она еще не знала. Но лорд Бьют говорил, что они должны обойтись без мистера Питта, ибо тот не пожелает работать под их началом. Мистер Питт сам захочет править ими и вести за собой. И всё же в этом человеке было нечто такое, что мешало дать ему решительный отпор.

— Я обдумаю это, — высокомерно произнес Георг.

Мистер Питт поклонился и вышел.

«Королем пытается вертеть этот шотландец, — думал Питт. — Нужно будет подыскать ему какую-нибудь должность с пышным названием, за которым скрывалось бы полное ничтожество. Без этого злого гения из Георга еще можно вылепить приличного короля».

***

В одном из залов Карлтон-хауса архиепископ Кентерберийский принимал членов Тайного совета, дабы торжественно известить их о событии, о котором те и так уже знали: Георг II скончался, и они собрались здесь, чтобы приветствовать нового монарха, Георга III.

Георг, ожидавший вызова в приемной, вошел в зал. В руке он держал свою первую королевскую речь. Проходя к столу Совета, он встретился взглядом с мистером Питтом. Взор министра был стальным; он гадал, последует ли Георг его совету или оставит текст, написанный Бьютом. Там, в кабинете, он был в этом уверен; но после разговора с Ньюкаслом об огромном влиянии Бьюта на нового короля — и на его мать, которая тоже имела на юношу власть, — Питт засомневался.

Он чувствовал: то, что произойдет в ближайшие мгновения, станет верным знаком, и он сможет строить свои планы соответственно. Питт был уверен лишь в одном: Бьюта нужно задвинуть на задний план, и чем скорее, тем лучше.

Георг обратился к Совету. «По крайней мере, — подумал Питт, — говорить его научили». Новый король выговаривал слова безупречно — сказалась выучка у актеров. Какое разительное отличие от деда с его комичным английским или от прадеда, который вовсе не знал языка!

«В Георге заложены большие возможности, — решил Питт. — Молодой король может стать ценным приобретением, если он податлив и имеет при себе достойных министров». Ситуация складывалась именно так, как желал мистер Питт, если бы не лорд Бьют… который, словно черная тень, словно злой гений, грозил перечеркнуть все добрые предзнаменования.

Король начал свою речь:

— Утрата, которую понесли я и нация со смертью моего деда, была бы глубоко прискорбна в любое время; но наступив столь внезапно и в столь критический час, она усугубляется многими обстоятельствами, и бремя, павшее на мои плечи, стократно возросло. Я сознаю собственную недостаточность, дабы нести его так, как мне бы того хотелось; но вдохновляемый нежнейшей любовью к моему отечеству и полагаясь на советы, опыт и способности ваших лордств, а также на поддержку каждого честного человека, я с бодростью принимаю это трудное положение. Делом всей моей жизни я сделаю содействие славе и счастью сих королевств, сохранение и укрепление конституции как в делах церковных, так и в государственных; и поскольку я восхожу на престол в разгар разорительной, но справедливой и необходимой войны, я приложу все силы, дабы вести её таким образом, который скорее всего приведет к почетному и прочному миру, в согласии с моими союзниками.

Внимательно слушая, мистер Питт позволил себе едва заметную торжествующую улыбку.

***

На улицах всё еще ликовал народ. Старый король умер, и на его место пришел юноша, прекрасный собой, рожденный и воспитанный в Англии — «на сей раз истинный англичанин», как говорили люди. С засильем немцев было покончено.

В харчевнях пировали, в тавернах пили за здоровье монарха, а на площадях плясали вокруг праздничных костров. Люди знали, что сулят эти перемены. Коронация — а значит, народные гулянья и повод для настоящего веселья. А следом и свадьба, ведь король молод и ему не обойтись без супруги.

Это было в новинку: так долго единственным развлечением оставались лишь победные парады. Петь «Правь, Британия!» было весьма почетно, но войны приносили не только триумфы. Они означали налоги и похоронки. А вот коронация, королевская свадьба… это совсем иное дело. Танцы, песни, выпивка — не иначе как выставят даровое вино — и, конечно, соленые шутки о новобрачных.

Теперь, когда у народа был король, все жаждали увидеть подле него невесту.

Питт поздравлял себя с удачным исправлением речи. Бьют, конечно, останется обузой; с ним придется обходиться тактично, но они справятся.

Настоящим потрясением стало известие, пришедшее на следующий день после того, как Георга провозгласили королем в Сэвил-хаусе, Чаринг-Кроссе, Темпл-Баре, Чипсайде и на Королевской бирже. Первым же своим указом новый монарх назначил своего брата Эдуарда и лорда Бьюта тайными советниками.

— Быть беде, — изрек Питт. — Бьют явно вознамерился прибрать власть к рукам. Впрочем, я сумею его обуздать. Единственное, чего я опасаюсь, так это того, что король через этого дурака Бьюта попытается вмешаться в мое ведение войны.

Война! Вот что заботило Питта превыше всего. Пока на фронтах всё идет успешно, пока его планы по созданию империи претворяются в жизнь, дела домашние могут подождать.

***

В семь часов вечера угрюмого ноябрьского дня Георг II был погребен в капелле Генриха VII в Вестминстере.

Зал был задрапирован пурпуром, а серебряные светильники, расставленные повсюду, пытались разогнать густой мрак. Под балдахином из пурпурного бархата покоился гроб. Вокруг него сияли шесть серебряных паникадил, создавая величественное и грозное впечатление.

Процессию к капелле сопровождали глухая дробь барабанов и заунывные звуки флейт; колокола звонили не умолкая. Конная гвардия надела траурные перевязи из крепа, и когда лошади медленно двинулись сквозь толпу, всадники обнажили сабли, и на собравшихся снизошла благоговейная тишина.

Пожалуй, самым искренним среди плакальщиков был Уильям, герцог Камберленд. Он и сам пребывал в плачевном состоянии: вскоре после того, как его лишили командования армией, его разбил паралич, исказивший черты лица. Рядом с ним шел Ньюкасл — разительный контраст: тучный, краснолицый и пышущий здоровьем. Герцог старательно изображал глубокое горе, хотя на деле лишь гадал, как явная привязанность нового короля к лорду Бьюту отразится на его собственной карьере.

Он театрально рыдал — или делал вид, — а едва войдя в капеллу, на ощупь пробрался к одной из скамей, всем видом показывая, что сражен печалью. Однако вскоре он уже вовсю разглядывал присутствующих через лорнет, высматривая знакомые лица, пока кладбищенский холод капеллы не заставил его затрепетать от страха простудиться.

— Холод пробирает до самых костей, — прошептал он Питту, стоявшему рядом.

Питт не ответил. Он размышлял о том, как некстати скончался старый король: проживи он еще год-другой, положение Питта было бы куда прочнее. Впрочем, бояться нечего: никто не посмеет сместить его с поста. Что бы ни нашептывал Бьют, король поймет, что это невозможно. Хотя бы потому, что народ этого не допустит. Нет, ему нечего опасаться.

А вот и молодой король — в мерцании свечей он выглядел почти красавцем. Высокий, статный, с открытым и располагающим лицом. Король был честен — в этом ему не откажешь. Вопрос лишь в том, насколько крепко мать и её полюбовник держат его в руках?

Георг тем временем думал: «Бедный дедушка! Вот и конец всему вашему притворству, позе и всему вашему гневу. Вы больше никогда не будете на меня гневаться, никогда не ударите меня, как тогда, в Хэмптоне.

Я исполню всё, что вы желали. Говорят, вы сожгли завещание своего отца, а он сжег завещание своей жены, но я исполню вашу волю до последней буквы. Леди Ярмут получит всё, что вы ей предназначали. Я хочу быть добрым королем, дедушка. Быть может, вы тоже этого хотели. Но вы слишком любили Германию, а первой заботой короля Англии должна быть Англия».

Бедный дядя Уильям! До чего же болезненно он выглядит. Грустно вспоминать, как в былые времена он приходил в детскую и рассказывал о сорок пятом годе. То был звездный час его жизни, бедного дяди Уильяма; та страшная битва при Каллодене стала его триумфом. А потом он лишился власти, затем пришла болезнь, и теперь — хотя он был вовсе не стар в сравнении с покойным отцом — он выглядел глубоко больным человеком. И всё же он стоял прямо, не обращая внимания на недуг, и если не видеть его искаженного лица, что в тусклом свете свечей было вполне возможно, он казался величественной фигурой в своем длинном черном плаще, шлейф которого тянулся добрых пять ярдов.

Герцог Ньюкасл суетился вокруг. Дорогой лорд Бьют прав: этот человек — дурак и совершенно им не нужен. Если бы только можно было с такой же уверенностью избавиться от мистера Питта! Вот стоит Ньюкасл: в одну минуту плачет, в другую — озирается, чтобы кому-то поклониться, дрожит от холода и шепчет, что он будет следующим, кого здесь похоронят, ибо нет места вернее, чтобы простудиться до смерти, чем похороны, а капелла Генриха VII — верно, самое холодное место на Земле.

Георг заметил, как Ньюкасл украдкой наступил на длинный шлейф дяди Уильяма — король догадался, что герцог просто пытается уберечь ноги от могильного холода.

Дядя Уильям, не понимая, что его держит, обернулся и обнаружил грузного герцога, преспокойно стоящего на его одеянии.

Наконец гроб покойного короля опустили туда, где он сам пожелал покоиться — рядом с гробом его королевы. Он хотел, чтобы они лежали плечом к плечу целую вечность.

Георг надеялся, что дедушка обрел покой, где бы он ни был. Его воля была исполнена: он упокоился подле жены, над которой помыкал при жизни, которой постоянно изменял, но которую любил больше всех на свете — после самого себя.

«Я буду стараться, — молился Георг, — стать лучшим королем, чем мой дед, и когда женюсь, буду хранить истинную верность своей жене до конца дней».

Мысли о женитьбе были приятны, ибо даже в этой мрачной капелле он не мог думать о браке, не вспоминая ослепительную красоту леди Сары Леннокс.

***

Георг скрупулезно исполнил последнюю волю деда. Удивительно, но Георг II, всегда отличавшийся бережливостью, оставил после себя всего тридцать тысяч фунтов. Эту сумму он завещал разделить между тремя оставшимися в живых детьми — Камберлендом и двумя его сестрами. Камберленд, будучи человеком щедрым и, по его собственным словам, достаточно богатым, отказался от своей доли в пользу сестер. Для леди Ярмут в бюро короля нашли конверт, в котором лежало шесть тысяч фунтов банкнотами.

Георг лично проследил, чтобы деньги попали к ней, и добавил еще две тысячи от себя.

Честность короля была замечена и вызвала двойное восхищение на фоне былых поступков его деда — все помнили, как Георг II уничтожил завещание собственного отца. Поступок молодого монарха одобряли все, и более прочих — мистер Питт.

Если король доверит себя в руки своего министра, опасаться будет нечего. Мистер Питт не имел ничего против того, чтобы король блистал на приемах; он был рад слышать, как народ приветствует юного монарха. Но он хотел быть уверенным, что юный суверен не станет вмешиваться в государственные дела.

Насколько сильно Бьют влияет на него? И что насчет другой грозной тени — матери короля? Принцесса Августа наверняка возомнит себя особой чрезвычайной важности теперь, когда её сын взошел на престол.

Чем скорее прояснится положение дел, тем лучше, решил Питт.

Свет на ситуацию пролился, когда Парламент собрался, дабы заслушать тронную речь. В прошлом подобные церемонии проходили по заведенному порядку: речь готовилась заранее, и король её зачитывал.

Однако вскоре стало очевидно, что слова, слетавшие с уст монарха — произносимые его необычайно мелодичным, хорошо поставленным голосом, — вовсе не те, что были для него написаны.

— Рожденный и воспитанный в этой стране, я горжусь именем Британии…

Британии! Почему не Англии? Это могло означать лишь одно: король отождествляет себя с землями по ту сторону границы — с этим рассадником якобитов, краем мятежников, приютившим когда-то Красавчика принца Чарли… и родиной лорда Бьюта!

Вот оно что. Всем было ясно, кто заменил «Англию» на это слово. Лорд Бьют! Он самовольно правит речи, составленные королевскими министрами. Он внушает королю, что Шотландия не менее важна, чем Англия. И почему? Да потому что сам Бьют — шотландский пэр. В этом и крылась причина. И разве Питт не указывал ему еще до смерти покойного короля, что одной из причин, по которой Бьют не может занимать высокий пост, является именно его шотландское пэрство?

Что ж, это был ответ Бьюта.

Питт раздумывал, стоит ли оспаривать происхождение этих слов во время дебатов. Пожалуй, это было бы неразумно. Он не хотел восстанавливать против себя ни короля, ни народ. Король был новичком на троне, а новые монархи часто бывают популярны, особенно если они молоды и недурны собой. Нет, он оставит всё как есть, но за лордом Бьютом впредь придется присматривать очень пристально.

Пожалуй, королю пора жениться. Если подобрать ему правильную партию, жена поможет избавить его от этой прискорбной дружбы.

***

Принцесса Августа придерживалась того же мнения.

— Королю нужно жениться, — сказала она Бьюту.

Бьют согласился, но с некоторой нерешительностью. Как и Питт, он понимал, какую власть может обрести жена.

— Ему пора обзаводиться наследниками, и чем скорее, тем лучше.

С этим Бьют спорить не стал.

— Ты колеблешься, милый мой.

— Всё потому, что я опасаюсь: если он женится на женщине властной, она может приревновать его к твоему влиянию и попытается его ослабить.

— Мы должны выбрать правильную женщину.

— О да, и быть при этом крайне осторожными.

— Она должна быть немкой, — отрезала принцесса. — Немецкие женщины получают должное воспитание. Их учат уважать мужей, повиноваться им и знать свое место. Взять, к примеру, мою свекровь.

— И всё же поговаривали, что это она правила королем.

— Она была исключительно умной женщиной. Для нашего Георга нам умная не нужна. Но даже Каролина, которая была куда мудрее своего мужа, никогда не давала ему этого почувствовать. А таких, как Каролина, немного.

— Есть еще и Августа, — игриво заметил лорд Бьют.

— Пока Фред был жив, я никогда не вмешивалась в дела. Я считала это крайне… непристойным. Лишь после его смерти я увидела, что должна сама заботиться о своих детях, и осознанно взялась защищать их.

— Ты, как всегда, права. Для Георга нужно найти немецкую принцессу, причем ту, которую выберешь ты.

Она нежно улыбнулась ему. Как и всегда, они понимали друг друга с полуслова.

***

Король тоже помышлял о браке. Теперь, когда похороны остались позади и он воистину стал королем, его ждала коронация. И он хотел, чтобы в тот день короновали и её.

Он грезил о ней подле себя. Как прекрасна она будет в короне! Ей придется хоть раз в жизни стать серьезной, ласково скажет он ей, а она рассмеется и ответит: «Ну разумеется. На самом деле я всегда серьезна, когда дело касается тебя». И это будет правдой. Она любит поддразнивать и шутить, но в глубине души она серьезна.

Он — король, а значит, волен сам выбирать себе жену. Почему бы и нет? Ведь он не просит позволения жениться на племяннице торговца… Он густо покраснел и постарался прогнать мысли о Сент-Джеймсском рынке и Ханне, сидящей у окна. То было невозможно. Теперь он видел это отчетливо. Хотя тогда всё казалось таким правильным.

Но всё в прошлом. Слава Богу, что всё разрешилось именно так.

Он всегда будет помнить её. Он нежно её любил. «И всё еще люблю», — упрямо твердил он себе. «Я всегда буду любить Ханну». Но человек не может вечно предаваться скорби, особенно если он — король. Она бы это поняла. Она всегда всё понимала.

Конечно, поняла бы. Оттого-то она вечно тревожилась, оттого сознавала всю тяжесть их поступка. Она понимала это куда острее, чем он. Потому-то ему и приходилось вечно её утешать.

Но всё кончено… и он должен забыть об этом… внешне, разумеется. «На самом деле — никогда, Ханна, — прошептал он. — Я буду помнить всегда. Но делу венец, а королю должно жениться».

Он примирился с памятью о Ханне, и теперь его мысли занимала Сара. Сара, которая смеется, дразнит его и танцует этот нелепый танец «Бетти Блю».

Медлить более нельзя. Первым, кому он должен открыться, будет его дорогой друг лорд Бьют; он подскажет, как лучше всего устроить этот брак.

Георг взял перо и написал своему самому близкому другу:

«То, что я излагаю сейчас перед тобой, я прежде не намеревался поверять никому. Истина такова: сестра герцога Ричмонда прибыла из Ирландии около середины минувшего ноября. Я был поражен её обликом в Сент-Джеймсе, и с тех пор моя страсть росла всякий раз, когда мне доводилось её видеть. Голос её сладок. Она кажется благоразумной… Словом, она — само воплощение прелести, какой я её себе представляю».

Написав это, он еще долго сидел, погруженный в грезы, затем запечатал письмо и велел отправить его лорду Бьюту.