В той самой гостиной, где мистер Рейнольдс писал ее портрет, Ханна сидела за шитьем. Она больше не вышивала — это занятие, которому она научилась у швеи, в доме мистера Уилера считалось предосудительным, и на столь легкомысленные дела время не тратилось. Но как же ей полюбилось это искусство! Раньше она часами сидела, чутко прислушиваясь, не донесется ли стук колес, возвещающий о приезде возлюбленного, пока ее игла порхала по батисту, и под руками расцветали алые и синие, пурпурные и белые узоры. Теперь же она шила одежду для своих детей. У нее уже было двое, и на подходе был третий. Она оказалась плодовитой женщиной; она любила своих детей, но больше всех на свете она любила принца.

Возможно, это чувство стало столь сильным из-за того, что она отчаянно в нем нуждалась. Ей требовалось нечто большее, чем близость, большее, чем постоянные заверения в преданности и нежной привязанности; ей нужно было доказать самой себе, что такая любовь, как ее, не может быть отвергнута. Это было ее единственным оправданием.

Она проводила долгие часы на коленях. «О Боже, укажи мне, как искупить мой тяжкий грех. Ты знаешь, я сделаю что угодно... кроме одного. Я никогда не покину его, пока он сам не оставит меня. И если он это сделает, я уйду в мир без единой жалобы. Я любила глубоко; я была любима, и любовь моя принесла плоды. Если дети мои будут пристроены, если он, мой возлюбленный, будет счастлив, я охотно пожертвую своими надеждами на земную радость».

Было ли это правдой? Она яростно уверяла себя, что да, но столь же яростно надеялась, что ей никогда не придется доказывать это делом. И всё же она не могла избавиться от плодов своего воспитания. Она не верила, что сможет и дальше жить в таком довольстве, как последние пять лет. Час расплаты близок.

«За грехи, что свершаются вдвоем, платят поодиночке». Она словно слышала монотонный голос дяди Уилера, раздававшийся в комнате за лавкой, где они ели и молились. Она кожей чувствовала жесткость тростниковой циновки под коленями; видела лица домашних — ладони сложены, глаза закрыты, а пламя свечи дрожит, отбрасывая тени.

«Мне отмщение, и Аз воздам», — говорит Господь. Дядя Уилер всегда произносил подобные слова с особым упоением.

Любовь и прощение в доме Уилеров были словами почти неведомыми. Теперь она это вспомнила.

Почему сегодня на нее нахлынула такая тоска? Потому что она снова тяжела? Потому что визиты Георга стали реже, чем прежде? Нужно быть рассудительной. Он принц... принц Уэльский, и теперь он совершеннолетний. В любой момент он может стать королем. Разумеется, он занят. Ему столькому нужно научиться, говорил он ей.

Она помнила, что раньше он упоминал о делах с сожалением; теперь же в его голосе слышалось воодушевление. Георг менялся. Не это ли пугало ее? Георг больше не был робким мальчиком; он быстро учился быть правителем и осознал, что в этом его предназначение. Он больше не желал иной судьбы, кроме участи наследника престола. Он ждал... почти с нетерпением ждал короны.

В один миг она отчетливо осознала: Георг изменился, а она — нет.

В дверь негромко поскреблись.

— Войдите.

— К вам посетительница, госпожа. Ваша приятельница.

То, как Джейн представила гостью, лишь подчеркивало, сколь редко у Ханны бывали визиты. «Приятельница, — подумала Ханна. — Она могла бы сказать: твоя единственная подруга».

Джейн заметно раздобрела. Теперь она сама была матерью и, несомненно, верховодила в собственном доме. Ханна гадала, часто ли та напоминает мужу, что он обязан своим благополучием ее пронырливости — ведь это она помогла пристроить Ханну Лайтфут к весьма важному молодому джентльмену.

Ханна любила визиты Джейн — ту единственную нить, что связывала ее с прошлым. Когда Джейн по-хозяйски располагалась в кресле, то и дело запуская пальцы в вазу со сластями, которую Ханна всегда велела ставить подле нее, можно было почти поверить, будто они снова в спальне над лавкой и болтают, поглядывая на рынок под окном.

— Я принесла тебе новости… такие новости! — объявила Джейн. — Ума не приложу, что они значат. Всё гадаю с тех пор, как услышала.

— Молю, расскажи мне. — С Джейн Ханна естественным образом перешла на старый лад речи.

— Это про Исаака Аксфорда.

Ханна выпрямилась, вцепившись в подлокотники кресла; она почувствовала, как дитя внутри нее шевельнулось, словно в тревоге.

— Что… что с ним?

— Да не пугайся ты так. Вообще-то это добрые вести. Значит, он бросил тебя искать.

— Джейн, прошу, говори же. Не томи меня. Мне кажется, тебе это нравится.

Джейн усмехнулась:

— Он снова женился.

— Исаак… женился? Но как же так? Ведь он женат на мне!

— Пять… почти шесть лет прошло с того венчания, Ханна. Ясно же, что он более не считает его законным.

— Ты в этом уверена?

— Ты думаешь, я бы пришла к тебе с такими байками, если бы не знала наверняка? Я даже с ней поговорила… ну, с женой его. Зашла в лавку, когда Исаака там не было, и мы славно поболтали. Собой она весьма довольна. Бартлетт ее фамилия была… пока не сменила на Аксфорд. Потом я еще порасспрашивала кругом… сама знаешь, как легко мне это дается. А, впрочем, откуда тебе знать? Но уж поверь, язык у меня подвешен. Одна почтенная хозяйка — другой. Жены мастеров, как-никак. О да, слыхала я, что Исаак Аксфорд не прогадал. Женился на наследнице… мисс Бартлетт, и она приносит ему целых сто пятьдесят фунтов в год. При деньгах девица, и притом вовсе не заносчивая.

— Но ведь он не может быть женат по-настоящему…

— Да брось ты! Нельзя же ждать от мужчины, чтобы он пять-шесть лет куковал без жены только потому, что первая сбежала от него прямо из-под венца.

— И всё же… мы были венчаны. Знает ли эта дама?

— Вот этого я не выведала. А если и знает… бьюсь об заклад, Исаак сочинил какую-нибудь складную историю. Брак с исчезнувшей девицей? Ха! Да и был ли то настоящий брак? Всё случилось в той «мельнице» доктора Кита, а такие венчания и так вне закона. К тому же невеста, так сказать, женой ему и не была ни дня, верно? И сама его бросила. О, я полагаю, у мистера Исаака правда на его стороне.

— Я вовсе не виню его. Вся вина лежит только на мне. С ним поступили дурно. Я желаю ему всяческого счастья.

— Он долго тебя искал… или делал вид.

— Делал вид?!

— Ой, и не спрашивай! Темное это дело, всё это ваше венчание. Сдается мне, мистер Исаак Аксфорд не дурак и своего не упустит. Может, нашлись люди, которые сделали так, чтобы искать тебя слишком усердно ему было не с руки. Исаак — человек практичный. Вот видишь, теперь он нашел себе очень уютную жену. Сто пятьдесят фунтов в год… прелестно. Не сомневаюсь, ему сполна заплатили за все его треволнения.

— А… мама…

— О, я ее совсем не вижу, — неловко пробормотала Джейн. — В тот дом мне теперь ходу нет, сама понимаешь.

— Я часто о ней думаю. Надеюсь, она не слишком печалится.

— Она уже давно со всем смирилась, Ханна. К тому же ее утешает знание…

— Знание чего?

— Что ее дочь в руках особы королевской крови.

— О, Джейн, Джейн, иногда я гадаю, что станет со всеми нами.

— С тобой всё будет в порядке. Не о чем тебе сокрушаться. Чтобы ни случилось, ты не пропадешь.

— Чтобы ни случилось…

— Ну, он ведь принц, верно? На улицах болтают, что скоро он станет королем. В день его рождения такой перезвон стоит — шум на весь город. И когда я слышу колокола, то думаю: «Это друг Ханны… моей подруги Ханны друг». И я горжусь, Ханна, правда, горжусь!

— Тут нечем гордиться.

— Совсем ты голову потеряла, Ханна.

— Я опозорена.

— Глупости. Только не когда речь о принце. Это в корне меняет дело. Вот если бы это был бакалейщик… или торговец тканями, или резчик по стеклу — тогда да. Но это принц, Ханна! И не просто какой-то там заурядный принц. Этот может стать королем.

— Перед лицом Бога нет разницы, Джейн.

— Ой, я никогда не была такой набожной, как ты, но сдается мне, короли — они для всех люди особенные.

Ханна улыбнулась:

— О, Джейн, ты кощунствуешь.

— Ну, что бы это ни значило, раз ты смеешься — значит, не так уж это и плохо. Нет, Ханна, ты слишком серьезна. Ты не для того на свет родилась, чтобы горевать… а чтобы смеяться и радоваться жизни. Иначе зачем нам даны все эти удовольствия?

— Быть может, для искушения.

— Искушения — чепуха собачья! Нет, я считаю, что моим детям лучше иметь теплую одежду, чтобы не зябнуть на ветру, и добрую еду в брюхе, и камин, у которого можно посидеть, посмеяться и поиграть вместе… Уж лучше им быть счастливыми, чем мерзнуть, горевать и вечно стоять на коленях, моля Бога не давать им слишком много радости, потому как это грех. Если сытость и счастье — это грех… что ж, тогда я обеими руками за грех.

— Ты намеренно искажаешь мои слова, Джейн.

— Ладно тебе, давай о чем-нибудь интересном. Ты что, опять? — Ханна кивнула. — Так я и знала. Ну, тебе ведь это нравится, верно? Ты только береги себя. Выглядишь ты бледновато. Впрочем, оно часто так бывает. Как по мне, так всё устроилось просто чудесно. Ханна, дай-ка я еще разок взгляну на картину.

Джейн встала перед портретом и воззрилась на него с благоговением.

— Красота-то какая, Ханна. О, истинная красота! И этот мистер Рейнольдс… он и впрямь важный человек. Одна дама в лавке о нем поминала. Сказала, никто не пишет так, как мистер Рейнольдс, и что она всё подбивает мужа заказать ее портрет. — Джейн напустила на себя высокомерный вид и продолжала: — «Любой… решительно каждый, кто хоть что-то из себя представляет, обязан заказать портрет мистеру Рейнольдсу». А я про себя посмеялась и подумала: «Что ж, я знаю кое-кого, кого он уже написал». То был приказ… королевская воля. «Ступай и напиши ту даму…» И ему, ясное дело, пришлось идти.

— Джейн, ты слишком много болтаешь.

— Всегда такой была, разве нет? Я болтала, ты слушала. Ну, не кручинься ты об Исааке Аксфорде. Я бы сказала, это добрые вести. Не станет он вынюхивать след первой жены, когда у него уже есть вторая, верно?

После ухода Джейн Ханна долго сидела, глядя на картину. «Миссис Аксфорд, прекрасная квакерша», кисти Джошуа Рейнольдса.

Больше не миссис Аксфорд.

В воздухе веяло переменами. Исаак более не считал ее своей женой. Визиты принца стали реже. В любой день она могла услышать, что он стал королем Англии.

Было ли это предчувствие — или же гнетущее ощущение беды объяснялось тем, что она снова была тяжела и чувствовала себя хуже, чем обычно в такую пору?

***

Когда Георг в следующий раз навестил ее, он был встревожен ее видом.

— Ты больна, Ханна? — боязливо спросил он.

— Пустяки… право, пустяки, — поспешила она заверить его, ибо не могла видеть его в беспокойстве. — Быть может, в этот раз мне просто чуть тяжелее, чем прежде.

— Я должен послать за Фотергиллом.

— Не нужно. Всё хорошо. Тебе не стоит волноваться.

— Но я буду волноваться, если ты нездорова. И я вижу, что не всё ладно. Не думай, что сможешь обмануть меня, Ханна.

— У меня была Джейн. Принесла новости об Исааке Аксфорде. Он недавно женился на некой мисс Бартлетт.

— Женился?!

— Да, Джейн уверена. Она видела эту даму. Та принесла ему небольшое состояние, так что… быть может, в этом всё и дело… Но он больше не ищет меня, и вот что меня поражает: он либо стал двоеженцем, либо… более не считает себя моим мужем.

Георг молчал. Его снедала тревога. В первые годы их связи всё шло гладко. Но с тех пор как ему исполнилось восемнадцать и он начал осознавать, чего потребует от него корона, принц понял, в какое затруднительное положение поставил и себя, и Ханну.

Одно дело — любовница молодого принца, тайно живущая в доме в Тоттенеме. Это не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Но для короля всё менялось. Конечно, у королей бывали фаворитки — уж его-то предкам в этом не было равных, — но их признавали официально, они жили при дворе; это считалось делом столь же естественным, как и брак. Но разве может король совершать тайные поездки из Сент-Джеймса, Кенсингтона или Кью в Тоттенем и надеяться, что его не разоблачат? Разумеется, нет.

Как и Ханна, он чувствовал: в воздухе пахнет переменами.

И всё же он не мог вообразить Ханну при дворе — живущей так, как графиня Ярмут или мисс Чадли…

К тому же от него потребуют женитьбы. Первейший долг монарха — обеспечить страну наследниками. Ему удалось избежать союза с принцессами Брауншвейг-Вольфенбюттельскими и Саксен-Готскими… но долго ли он сможет противиться? Брак неизбежен, и тогда ему придется смириться и решить, что делать с Ханной.

Но что он мог? Посоветоваться с Бьютом или матерью? Он заранее знал ответ. Ханну перевезут ко двору, ей наверняка подыщут место в штате принцессы-матери, о детях позаботятся надежные люди; а сам он женится на той, кого они выберут, и будет исполнять долг перед королевой и отечеством. Оставался лишь один выход — расстаться с Ханной. Но на это, как он яростно твердил себе, он не пойдет никогда.

Однако что-то должно было произойти, и с каждым днем это становилось всё очевиднее.

— Хорошо, что Аксфорд женился на этой женщине, — медленно проговорил он. — Теперь он не станет тебя искать.

Она кивнула. Они прошли в детскую и поиграли с детьми, но Георг остро чувствовал её меланхолию и беспокоился о её здоровье.

— Ты не должна ничего от меня скрывать, — мягко сказал он. — Тебя что-то гложет. Скажи что.

— Пустяки. Тебе и без того есть о чем заботиться. Расскажи лучше, как печется о тебе твой милый лорд Бьют. Мне радостно слышать, что у тебя есть такой верный друг. И о твоей дорогой матери, что так нежно тебя любит.

Он заговорил о мистере Питте, о его амбициях и о том, как успешно идут дела за морем, но добавил, что Питт — человек заносчивый и за ним нужен глаз да глаз. Лорд Бьют пророчил, что, когда Георг взойдет на трон, он станет правителем великой, растущей империи.

— Я намерен стать великим королем, Ханна. Я хочу быть добрым королем.

— Ты им станешь, Георг, ибо ты человек добрый.

— Но сейчас мне неспокойно за тебя. Тебя что-то тяготит. Прошу, скажи. Тебе снова снятся сны?

— О, я вижу сны, Георг. Я просыпаюсь по ночам и дрожу от страха. Прошлой ночью мне снилось, что я стою перед Божьим судом с грузом своих прегрешений. Они были тяжелы. Они тянули меня вниз, и я знала, что мне нет места в раю.

— Для меня не будет счастья, если ты его не разделишь, — серьезно ответил он.

Она схватила его руки и поцеловала их; после этого она из последних сил старалась казаться веселой. На время они забыли о той мрачной тени, которую мысли о будущем отбрасывали на них обоих; но когда он уехал в Кью, память вернулась к нему — и к ней, оставшейся в одиночестве в тоттенемском доме.

***

Утешение он искал у сестры Елизаветы и брата Эдуарда. Елизавета выглядела совсем изможденной; время шло, но здоровье её не поправлялось, и она с особым сочувствием слушала рассказ о том, что и Ханне нездоровится.

— Что мне делать? — вопрошал Георг. — Я боюсь за Ханну. Скоро она должна разрешиться от бремени, но её снедает меланхолия… какая-то глубокая печаль. Как вы думаете, можно ли умереть от тоски?

Елизавета считала, что можно. Она верила: если человек отчаянно хочет жить, он способен превозмочь недуг и даже саму смерть; но если он желает конца, если он… или она… раскрывает смерти объятия, то та не заставит себя ждать.

— Я знаю, что у неё на уме. Она верит, что наша связь не принесет мне добра. Она думает только обо мне.

— И она права, — прагматично заметил Эдуард. — Очевидно, брат, что скоро тебе придется как-то действовать.

Георг беспомощно перевел взгляд с брата на сестру. Затем произнес почти с вызовом:

— Уехав от Ханны, я принял решение.

— Какое? — в один голос спросили они.

— Я… я собираюсь жениться на Ханне.

— Жениться? — выдохнула Елизавета. — Но это невозможно.

— Возможно. Уверяю вас. Всё, что нам нужно, — это найти священника, который нас обвенчает.

— Тайно? — воскликнул Эдуард.

— А как же иначе?

— Но, Георг, подумай! — взмолилась Елизавета. — Как ты можешь взять её в жены?

— Просто принеся клятвы перед священником.

— Это я понимаю. Но… этого никогда не позволят.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь объявить о своих намерениях на весь свет.

— О… Георг… будь осторожен.

— Я думал об этом снова и снова и вижу лишь один выход. Сердце Ханны разбито. У меня есть страшное предчувствие, что она не задержится на этом свете. Она верит, что совершила грех… и обречена на вечное проклятие. Лишь одно может спасти её в очах Господних. Брак. Это единственный путь к её спасению.

— Помни, Георг, скоро ты станешь королем.

— Я помню. Но это не причина лишать её спасения. Я люблю Ханну… так, как никогда не полюблю другую женщину, и боюсь, что смерть её близка. Она и сама это чувствует. Не спрашивайте, откуда у меня эта уверенность. Я просто знаю, и всё. Она в муках… её душа мечется, ибо она не может предстать перед Творцом с таким бременем греха.

— И ты полагаешь, что только брак с тобой может её спасти?

— Я знаю это.

— Но, Георг, что это будет значить для тебя?

— Сейчас не время думать о себе. Я должен думать о ней.

— Ты говоришь, она близка к смерти?

— Она так чувствует. Потеряв её, я больше никогда не познаю счастья, но, думаю, мне станет хоть немного легче, если я смогу очистить её совесть. Если я буду знать, что в грядущие годы она пребывает в райской обители, это принесет мне крупицу покоя. И тогда я целиком посвящу себя долгу.

— Георг, — проникновенно спросила Елизавета, — почему это чувство пришло к тебе именно сейчас?

Он странно посмотрел на неё.

— Не знаю. У меня предчувствие, что Ханна недолго пробудет со мной. Ей снова рожать, и я чую: что-то не так. Это словно тяжкая ноша на моих плечах. Я думаю, что если Ханна умрет… во грехе… я не найду покоя до конца своих дней.

— Доктор Фотергилл видел её? — спросил Эдуард.

— Нет. Она не хочет его видеть. Он, как обычно, примет роды, когда придет срок.

— И срок уже близок? — уточнила Елизавета.

Георг кивнул.

— Я всё решил. Эдуард, мне нужна твоя помощь.

— Ты же знаешь, я сделаю всё, что в моих силах.

— Ты должен стать свидетелем нашего брака.

— Но, — воскликнула Елизавета, — достаточно ли ты всё обдумал? Представляешь ли ты последствия?

— Я всё взвесил.

— Если ты женишься на Ханне, она станет… королевой.

— И никто не подошел бы на эту роль лучше неё.

— О, я в этом не сомневаюсь, но… что скажут твои министры? Что скажет народ? Георг, дорогой брат, у тебя есть долг перед короной.

— Мой первейший долг — перед Ханной.

Елизавета переглянулась с Эдуардом, а затем посмотрела на Георга, который воскликнул:

— Неужели вы хотите, чтобы Ханна предстала пред Божьим судом с этим грехом на душе?

— Я не верю, — прервала его Елизавета, — что грех искупается так просто в глазах Бога.

— О, Елизавета, ты не понимаешь. Мы согрешили — оба. Мне не следовало увозить её от родных; ей не следовало уходить со мной. Мы должны платить за свои грехи. Её платой может стать уход к Творцу во грехе; моей — женитьба, к каким бы последствиям она ни привела. Это единственный способ исправить то зло, что мы совершили, когда я увез её, а она согласилась. Эдуард, ты пойдешь со мной? Станешь свидетелем нашего венчания?

— Разумеется, я пойду с тобой, Георг, раз уж ты решил пойти на этот брак.

— Я решил.

Эдуард посмотрел на Елизавету и беспомощно пожал плечами.

— Постой! — вскричала Елизавета. — Давай пошлем к Ханне лучших врачей, пусть они вылечат её… тогда и спешить со свадьбой не придется. Всё могло бы идти своим чередом еще какое-то время, пока мы не придумаем, как поступить лучше.

— А если ты женишься на Ханне на её смертном одре… тогда… это уже не будет иметь значения, ведь после её кончины ты снова станешь холост и сможешь заключить другой союз… тот, что выберут для тебя.

— Прошу, не говори о Ханне так, будто она уже мертва. Ханна не умрет. Она будет жить, и я на ней женюсь.

***

— Неужели он это всерьез? — прошептала Елизавета.

— Уверен, что да, — ответил Эдуард.

— О, Эдуард, что же будет?

— Беда, большая беда. Если только она не обвенчается с ним на смертном одре. Тогда он останется свободен. Вот на что нам стоит уповать.

— Уповать на смерть Ханны?

— Дорогая сестра, а как иначе наш брат может жениться на этой женщине, если не перед её кончиной? В противном случае это обернется катастрофой.

— Ты должен отговорить его, Эдуард. И я сделаю то же самое.

— Милая сестра, Георг долго принимает решение, но уж если принял — упрям как мул. Сегодня я кое-что прочел в его лице.

— И что же?

— Решимость любой ценой жениться на Ханне Лайтфут.

***

Закрытая карета с грохотом выехала с частной аллеи. В ней сидела дама, плотно закутанная в скрывающий фигуру плащ с капюшоном; она была на сносях. Рядом сидела её горничная, то и дело тревожно поглядывая на хозяйку — было очевидно, что та больна.

Карета остановилась на Керзон-стрит; пассажирки вышли и поспешили в часовню.

Там их встретили принц Уэльский и его брат Эдуард, герцог Йоркский.

Юный герцог поклонился и с изумлением заглянул в прекрасное лицо женщины, которая так глубоко пленила его брата.

— Тебе не худо? — с тревогой спросил принц.

— На душе у меня покой, — ответила Ханна, — но я боюсь за тебя.

— Всё будет хорошо. Не бойся.

Никогда еще он не был так хорош собой, как в этот миг, стоя перед доктором Уилмотом, которому приказал провести обряд. Твердый, решительный, он верил, что поступает единственно возможным для человека чести образом. Какими бы ни были последствия, его больше не будет терзать совесть. Он согрешил, и это был единственный путь, на котором он мог надеяться на прощение пред ликом Господа.

Так, в присутствии брата-свидетеля, в тот день 1759 года принц Уэльский обвенчался с Ханной Лайтфут.