Принц Уэльский чрезвычайно гордился тем, что у него родилась дочь, и не мог удержаться от разговоров о ней с теми, кто был посвящен в тайну.

— Как бы я хотела её увидеть! — вздыхала его сестра Елизавета.

— И как бы я этого хотел. Быть может, когда-нибудь я возьму тебя с собой.

— Моё бедное тело узнает любой, стоит мне только показаться на пороге.

— Если бы она встретила тебя, то полюбила бы так же, как я.

— Надеюсь, когда-нибудь это случится.

— Не вижу причин, почему бы и мне её не навестить, — вставил Эдуард.

Принц Уэльский задумался.

— Хм… Пожалуй, причин нет. Но Ханна может смутиться. Она ведет очень уединенную жизнь.

— Скажи ей, что я не причиню ей зла. Я буду лишь любить её… раз уж её любишь ты.

Георг с безграничной нежностью посмотрел на брата и сестру.

— Ты не думал о том, чтобы заказать её портрет? — спросила Елизавета.

— Но кто его напишет?

— Любой… стоит тебе только попросить.

— Но не будет ли это опасным?

Эдуард усмехнулся:

— Если вечно бояться опасностей, никуда не придешь. Это и вполовину не так рискованно, как похищать квакершу прямо из-под венца.

— Я… я вовсе этого не делал.

— О брось, брат, ты слишком скромен.

— Я видела работы Джошуа Рейнольдса, — сказала Елизавета. — Это просто чудо какое-то.

— Я мало что смыслю в живописи… — начал Георг.

— Елизавета права, — подхватил Эдуард. — Говорят, он величайший из ныне живущих художников. А для принца Уэльского годится только самое лучшее.

— Я бы хотел иметь её портрет, — задумчиво произнес Георг.

— Тсс, — прошептал Эдуард. — Сюда идет наша сестра Августа.

Елизавета торопливо заговорила о вышивке, над которой трудилась. Августа окинула их подозрительным взглядом. «Странная тема для беседы с братьями», — подумала она. Эти трое вечно шептались, вечно делили какие-то секреты, а мать велела Августе разузнать, о чем Георг говорит со своей любимой сестрой и братом.

Разумеется, едва она вошла, они замолчали. Так бывало всегда.

Но Георг явно был чем-то поглощен. Было очевидно, что у него есть какая-то тайна. Августа гадала — какая? Вот был бы триумф, если бы ей удалось её выведать и донести матери и лорду Бьюту! Они были бы ею очень довольны.

Георг рассеянно улыбнулся сестре. Он никогда не питал особой привязанности к Августе, которая была на год старше него и вечно таила обиду на то, что не родилась мальчиком — тогда бы все его почести принадлежали ей.

А Георг думал: «Джошуа Рейнольдс… почему бы и нет?»

***

«Портрет, — думала Ханна, одеваясь с помощью горничной. — Ты стала суетной и пустой женщиной, Ханна Лайтфут».

Она не желала называть себя Ханной Аксфорд и предпочитала считать себя незамужней, нежели носить это имя. Порой ей снилось, будто Исаак Аксфорд пришел за ней, будто он прокрался в спальню, пока она спала, и она проснулась от того, что он стоит над ней.

С годами её спальня становилась всё роскошнее. В первое время она старалась сохранять простоту, ибо воспитание нет-нет да и брало верх; тогда её мучило жуткое чувство вины, и она видела врата ада, разверзшиеся перед ней.

Был ли её брак с Исааком настоящим? Порой ей хотелось верить, что нет. С другой стороны, иногда она убеждала себя в обратном: казалось, не столь греховно иметь любовника и быть матерью для женщины, прошедшей через обряд венчания, чем для той, кто вовсе никогда не была замужем. Но тогда мысль об Исааке как о муже приводила её в ужас.

Одно было ясно: она никогда не будет по-настоящему счастлива. Она любила своего принца; он был очарователен, неизменно учтив и выказывал ей то уважение, которое причиталось бы его королеве. И всё же бремя греха давило на неё, и сбросить его было невозможно.

И вот теперь — портрет.

Она представляла, каким суровым стало бы лицо дяди, узнай он об этом. Облачиться в атлас и праздно сидеть, пока твое лицо переносят на холст. Какое тщеславие. Какой грех.

«Но грехов моих и так без счета, — думала она. — Что изменит малая капля тщеславия?»

В детской лежала её дочь — её обожаемое дитя. «Рожденная во грехе», — пронеслось в голове. Что ждет её впереди? Впрочем, с ней всё должно быть хорошо, ведь она — дочь принца Уэльского.

У Ханны закралось подозрение, что она снова беременна. Она еще не призналась в этом принцу. Она слишком хорошо его знала: он был так добр, что их грех тревожил его не меньше, чем её саму, хоть он и не был квакером и вырос при дворе, который в квакерских кругах считался вертепом разврата.

До чего же прекрасно было это платье! Она вспомнила тот день, когда швея принесла ткань и та водопадом укрыла стол в пошивочной… ярды и ярды тяжелого белого атласа.

— О, сударыня, оно будет вам к лицу больше всех остальных нарядов. — И женщина приложила ткань к ней, задрапировала складки, и Ханна закружилась перед зеркалом, прижимая к себе атлас, словно кавалера в танце. А затем она мельком увидела в высоком зеркале свое раскрасневшееся лицо. В доме её дяди даже такое зеркало сочли бы греховным. И она подумала: «До чего же я дошла?»

Но даже тогда она не могла сдержать восторга, глядя на белый атлас, а когда швея приладила к нему прелестные синие банты, Ханна не скрывала своей радости.

И вот теперь в этом платье её запечатлеет великий живописец.

Горничная набросила белоснежное атласное платье ей через голову и отступила на шаг, любуясь.

— О, сударыня, это истинно прекрасно. Красивее всех ваших нарядов.

Ханна снова посмотрела в зеркало. «Я только и делаю, что гляжусь в зеркала», — укорила она себя. И всё же не могла отвести глаз.

С появлением ребенка она изменилась; в её чудесных темных глазах уже не так часто проскальзывал взгляд затравленного зверя. Она стала спокойнее. «Странно, — размышляла она, — ведь теперь мой грех стал еще тяжелее. Я передала его невинному существу, собственному дитя».

— Тебе нравится это платье? — спросила она горничную. Нужно было не забывать избегать квакерских «ты» и «тебе», которые то и дело слетали у неё с языка.

— О, сударыня, это не платье, а само чудо. Но чтобы оно заиграло, нужна красавица… и вы именно такая.

— Благодарю. — Она кротко улыбнулась. «Да, — подумала она. — Я рада, что красива. Если бы мне было суждено всю жизнь смиренно прожить в лавке торговца тканями, зачем же меня создали такой прекрасной?»

Это звучало точь-в-точь как один из доводов Джейн.

— Скажи, чтобы мне доложили немедленно, как только прибудет мистер Рейнольдс, — велела она.

***

Карета художника свернула на частную дорогу, которая вела к задней части дома и была совершенно скрыта от посторонних глаз. Этой дорогой обычно пользовался Георг.

«Очередная тайная зазноба», — мельком подумал мистер Рейнольдс. Его не слишком заботило, чья именно это любовница; важно было лишь, станет ли она хорошей натурой. Он полагал, что она будет по-своему миловидна, но Рейнольдс не искал шаблонной красоты. И он вовсе не желал превращать заурядную в жизни женщину в писаную красавицу на холсте, хотя заказчики зачастую ждали именно этого. Он надеялся на объект, в котором есть глубина, за которую мог бы зацепиться его гений, чтобы создать портрет в духе Рейнольдса — нечто самобытное, непохожее ни на одно другое её изображение.

Он оказался здесь благодаря пресловутой Элизабет Чадли. Насколько он знал, она была замешана едва ли не в каждом придворном скандале, при этом ухитряясь тщательно скрывать собственное прошлое, которое, как он подозревал, было весьма неприглядным.

Не то чтобы его интересовали придворные интриги, но сама мисс Чадли была ему интересна. И на то имелась особая причина. Едва завидев её, он понял: это идеальный объект для его искусства. В мисс Чадли было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, и в нем как в художнике зудело желание перенести хоть часть этого на холст.

Впервые они встретились лет восемнадцать или девятнадцать назад. Он тогда навещал родной Девоншир, а мисс Чадли было шестнадцать или семнадцать. Всем остальным она наверняка казалась просто ослепительной красавицей; для Джошуа Рейнольдса она была девушкой, которую он обязан написать.

Он быстро свел знакомство с мисс Чадли и попросил позволения написать её портрет. Согласие было получено незамедлительно, и во время сеансов он кое-что узнал о её жизни. Она рассказывала, что она дочь полковника Чадли.

— Папа был аристократом… но беден как церковная мышь. Мама не могла похвастаться знатным происхождением, но зато обладала твердым характером. Отец служил заместителем губернатора Челсийского госпиталя, там я и родилась.

Он любил, когда натурщики говорили — это раскрывало их характер. Ему нравилось наблюдать за тенями чувств, пролетавшими по их лицам, когда они обсуждали тот или иной случай из прошлого. Это давало ему ту самую искру, которую он хотел запечатлеть на портрете.

— Папа женился по любви… поступок в высшей степени глупый и опрометчивый — в глазах его родни.

— Они отреклись от него? — спросил Рейнольдс.

— Не совсем. Полагаю, если бы мы смогли вернуться в Лондон, то нашли бы там… друзей.

«Если бы мы смогли вернуться в Лондон!» Девушка была одержима этой идеей. Она напоминала тигрицу в клетке, метавшуюся из угла в угол… заточенная среди зеленых лугов и петляющих тропинок, она жаждала свободы лондонских джунглей.

— Почему же вы уехали в Девоншир?

— Иного выхода не было. Папа умер. Он слишком жаловал… горячительные напитки… чересчур сильно. Это пагубно сказалось на сердце… или на печени… не припомню уже. В любом случае, ни к чему хорошему не привело. Я была слишком мала, чтобы его помнить… но я помню Лондон. Помню, как мы с родителями ехали в карете по улицам. Сити… паланкины, экипажи, знатные дамы в каретах и масках… Больше всего мне запомнились маски… и джентльмены с их изысканными табакерками и лорнетами. Я была совсем ребенком, когда мы перебрались сюда, и я плакала навзрыд по тем дамам и джентльменам, по табакеркам и лорнетам, по шуму и уличной грязи. И рано или поздно я должна туда вернуться, ибо уверяю вас, мистер Рейнольдс, деревня — место не для меня.

Он ободряюще кивнул. Какая великолепная натурщица! Он никогда её не забудет. Да и как он мог, если та картина значила так много для них обоих.

— Никто не пожелал нам помочь… У матери не было средств, чтобы оставаться в Лондоне. В провинции жить дешевле… и поделом, ведь кто же станет жить в глуши по доброй воле?

Он улыбнулся, вспомнив, что его друг доктор Джонсон не раз высказывал ту же мысль: «Сударь, тот, кто устал от Лондона, устал от жизни». Между мисс Чадли и почтенным доктором лежала целая пропасть, но по крайней мере в этом они были единодушны.

— Наш доход — два фунта в неделю. Деревенские считают это целым состоянием, мистер Рейнольдс. Здесь мы почитаемся благородными дамами. Но разве можно жить в Лондоне подобающим образом на два фунта в неделю?

Многие живут и на гораздо меньшее, мог бы напомнить он ей, но прекрасно понимал точку зрения мисс Чадли. Приехав в Лондон, она непременно попадет в придворные круги; она заставит всех говорить о себе. Иного и быть не могло. Мисс Чадли была из тех девиц, что производят фурор, где бы ни находились.

Он продолжал работать над её портретом и каждый день с нетерпением ждал сеансов; пока он писал, он слушал её красочные речи — её насмешки и ненависть, её желания и амбиции. Всё это было на портрете, доступное взору любого, кто обладал достаточной проницательностью.

Когда работа была завершена, художник остался почти доволен, а она — в полном восторге.

— Кто-то из нас двоих, мистер Рейнольдс, чрезвычайно умен, — заметила она. — А может, и оба разом: вы — за то, что написали эту картину, а я — за то, что дала вам такую блестящую возможность проявить талант.

Его это позабавило. То была одна из лучших его работ на тот момент.

— Я хочу выставить её в Лондоне.

Её улыбка была ослепительной.

— Мой дорогой мистер Рейнольдс, это именно то, на что я надеялась.

Так он и поступил; картина имела оглушительный успех. Имя художника было сделано. Все наперебой желали иметь портрет кисти Джошуа Рейнольдса. Более того, всех мучил вопрос: кто же эта необычайно прекрасная особа на холсте?

— Мисс Элизабет Чадли из Девоншира, — отвечал он им, после чего написал ей:

«Ваш портрет вызвал в Лондоне невероятный интерес. Полагаю, многие были бы счастливы увидеть оригинал».

Элизабет больше ничего не требовалось. Она с матерью тут же собрала вещи, и в кратчайший срок Элизабет Чадли была в Лондоне. Это стало отправной точкой её невероятной карьеры, ибо успех пришел к ней мгновенно. Несколько человек жаждали на ней жениться; она выбрала герцога Гамильтона как наиболее завидного жениха. Тот роман закончился неудачей, но Элизабет уже вышла в свет и вскоре получила место фрейлины в доме принца Уэльского.

Что произошло с тех пор и почему она так и не вышла замуж, оставалось ее личной тайной.

Однако Джошуа Рейнольдс догадывался: если эта история когда-нибудь всплывет на свет, она окажется весьма поразительной.

И именно Элизабет поспособствовала тому, чтобы он оказался в этом странном доме.

— Мистер Рейнольдс, сэр. Прошу вас, проходите сюда.

Приятный дом — уютный, даже роскошный; как раз из тех, что богатые вельможи обустраивают для своих обожаемых фавориток.

Его провели в залу с высоким сводчатым потолком и большими окнами, которые, как он приметил, были плотно занавешены. «Придется впустить побольше света», — была его первая мысль.

Она поднялась ему навстречу. Высокая, прекрасная, в белом атласном платье, украшенном синими бантами.

«Прелестно! — подумал он. — Красива… и красота ее совсем не будничная».

Он подошел и поклонился; наметанный глаз художника вмиг отметил овальное лицо, большие темные глаза — в их глубине таилась какая-то мрачная тайна. Темные волосы были гладко зачесаны назад, открывая довольно высокий лоб, на голове — чепец; платье с глубоким вырезом, однако вставка из тонкого кружева прикрывала шею и заканчивалась оборкой под самым подбородком.

«Миссис Аксфорд, — размышлял он. — Кто же она такая?»

Он не припоминал, чтобы когда-либо слышал это имя, но это было неважно. Теперь он знал одно: он хочет ее написать.

***

Ханна с нетерпением ждала визитов мистера Рейнольдса. В дни его приезда она просыпалась с приятным чувством предвкушения. Облачаться в белое атласное платье всегда было в радость; она не могла удержаться, чтобы не изучить свое отражение в зеркале и не сравнить его с портретом, который стремительно оживал на холсте.

Неужели она и впрямь выглядит так, как видит ее мистер Рейнольдс? Ей хотелось в это верить, ибо картина выходила чарующей. Она не желала показывать портрет Георгу до тех пор, пока он не будет закончен, и всей душой жаждала явить ему готовый труд — и в то же время ей было жаль, ведь тогда визиты художника прекратятся.

Во время сеансов она чувствовала воодушевление и, пожалуй, легкую тревогу, хотя он того и не желал. Художник вечно просил ее расслабиться, представить, будто она болтает со старым другом… о самой себе.

Со старым другом. Она представила, как беседует с тетей Лидией или с матерью. Мама! Она не могла думать о матери без мучительного чувства вины. Какой же порочной дочерью она стала! Ханна ясно видела их сейчас — как они молятся о ней в столовой, где молитвы не смолкали никогда: перед каждой трапезой, с первыми лучами солнца и перед самым отходом ко сну.

«Спаси Ханну от ее нечестия. Приведи ее к покаянию, о Господи».

Малышка Ханна сейчас, должно быть, лепечет слова молитвы, и малютка Анна тоже; а от Джейн она узнала, что родился еще один мальчик, которого назвали Джоном.

Мистер Рейнольдс промолвил:

— Сейчас вы выглядите слишком печальной. Нам ведь не нужна грусть на портрете, верно? По крайней мере, не в таком избытке. Лишь едва заметная тень… но этого нам не избежать. Однако вы ведь не всегда печальны, миссис Аксфорд?

— О нет. Я очень счастлива… порой.

— Когда воспоминания не тревожат вас?

Она промолчала, и он пристально посмотрел на нее, оторвавшись от холста.

— Теперь, миссис Аксфорд, руки на колени. Вы давно живете в этом доме?

— Н-нет… Около пяти лет…

Значит, ей было чуть за двадцать, когда она здесь поселилась. Кто же ее любовник? Какой-нибудь знатный лорд. К двору она не принадлежит, это он понимал точно.

— Место здесь приятное, и от Лондона недалеко.

— Да… совсем недалеко.

— Смею предположить, вы часто бываете в столице, миссис Аксфорд?

— Нет… крайне редко.

— Это странно. Большинство дам не могут устоять перед ее соблазнами. Там столько всего интересного. Театры, к примеру. Вы любите театр?

— Не знаю. Я никогда не была в театре.

Он замолчал. Он никак не мог понять, кто она. В ней чувствовалась безмятежность и изысканное благородство. Кто же она? Кто ее возлюбленный? Ему необходимо было это знать, если он хотел написать ее так, как задумал. Впрочем, так ли уж необходимо? Почему бы не запечатлеть ее в этом ореоле таинственности, раз именно такой он ее видит?

— Давайте немного отдохнем, миссис Аксфорд. Подойдите и посмотрите, что у нас получается.

Она подошла и встала рядом с ним.

— Истинный дар дан тебе, художник, — произнесла она.

Он тут же подметил эту архаичную фразу. «Квакерша! — мелькнуло у него в голове. — Ну конечно! Почему я не понял этого раньше?» С этой минуты он начал думать о ней как о прекрасной и таинственной квакерше.

***

Ему не удалось разговорить ее; она явно не желала касаться своего прошлого. И тогда он сам принялся рассказывать о своей жизни.

Она слушала с живым интересом, и по мере его рассказа лицо ее оживлялось. Она словно видела перед собой сцены, которые он описывал, будто сама присутствовала при тех событиях; это придало ее облику новую, живую выразительность.

Он поведал ей о своем доме в Плимптон Эрл, что в Девоншире. Говорил о красотах тех краев: о побережье, лесистых холмах и густо-красной земле… всё это так волнует взор художника.

— Но меня всегда пленяли портреты… люди. Пейзаж воодушевляет, но люди — они живые… Миру они являют одно лицо, но есть и другое, которое, быть может, и есть их истинное «я». Одно? Да их тысячи! Тысячи разных людей в одном теле. Подумайте об этом, миссис Аксфорд.

— Неужели все мы столь сложны?

— Каждый из нас. Вот вы, к примеру: вы ведь не просто очаровательная хозяйка дома, принимающая живописца. В вас скрыто много чего еще.

— Да, я понимаю. Я и добра, и порочна. Я правдива — и я лгу. Моя жизнь и прекрасна, и отвратительна…

— И вы живете здесь, в этом уютном доме, как светская дама…

— Никогда ею не была. Да и как бы я могла, если не…

Он выжидающе замер, надеясь на продолжение, но она лишь добавила:

— Нет, я никогда не была светской дамой.

— И всё же вы больше не квакерша?

— Почему вы так решили?

— Вы ведь когда-то ею были, не так ли?

— Да. Я предала свою веру.

— Не забывайте, я художник. Я стараюсь узнать о своей натурщице как можно больше, чтобы видеть ее не только такой, какой ее видит мир, но и такой, какая она есть на самом деле. Вы выглядите встревоженной. Напрасно. Уверен, миссис Аксфорд, я никогда не увидел бы в вас ничего, кроме того, что достойно восхищения.

— Вы мне льстите.

— Я никогда не льщу. Это не тот путь, что ведет к великому искусству.

Она умолкла, и, чтобы вернуть ей душевное равновесие, он снова заговорил о себе.

— Я всегда знал, что хочу быть художником. Мой отец был священником. А еще он возглавлял грамматическую школу. Меня воспитывали в строгости и благочестии.

В ее глазах вспыхнуло понимание. Он живо представил себе суровый квакерский быт. Бедная девушка, должно быть, ей нелегко дался побег от такого воспитания. Какое мужество, какую глубокую любовь должна она была чувствовать, чтобы рискнуть вечным проклятием — а ведь именно этого ее заставляли ожидать, — решившись сойтись с любовником.

— Но я жаждал писать, — продолжал он, — и в конце концов отец понял, что меня не остановить. Он отправил меня в Лондон и отдал в ученики к Томасу Хадсону. Тот был родом из Девоншира, но обосновался в столице.

— И вы выучились мастерству?

— Я учился и был счастлив. А когда срок ученичества вышел и я почел себя вполне сложившимся портретистом, я вернулся в Девоншир, осел в Плимут-Доке и начал писать портреты. Но всё было впустую. Мне нужно было вернуться в Лондон. Это единственное место для человека с амбициями.

— Ты был честолюбив.

Она с таким интересом следила за его рассказом о прошлых успехах, что не заметила, как снова перешла на квакерское обращение. Ему казалось, что с ее уст это «ты» слетает необычайно чарующе. «Как бы я хотел написать ее в квакерском платье и чепце. С такой красотой ей не нужны ни белый атлас, ни синие банты».

— Да, я был честолюбив, а потому вернулся в Лондон, где Томас Хадсон представил меня многим художникам. Я вступил в их клуб… клуб художников. Мы собираемся в кофейне Старого Слотера на Сент-Мартинс-лейн. Знаете это место?

— Я часто видела его, когда хаживала…

Он выждал мгновение.

— Значит, вы жили неподалеку?

— Да, я жила рядом. — Она снова замкнулась в себе. Ему стало любопытно, где же этот вельможа отыскал свою маленькую квакершу.

— Именно мой портрет капитана Кеппела принес мне множество заказов. Потом я уехал в Италию. Каждый художник обязан побывать в Италии. Вы когда-нибудь бывали там, миссис Аксфорд?

Она ответила, что никогда не покидала пределов Англии.

— Ах, вы бы полюбили Италию. Быть может, мистер… мистер Аксфорд когда-нибудь отвезет вас туда?

По ней пробежала легкая дрожь, и он это заметил. Пытаться разговорить ее было бесполезно; оставалось лишь пробудить в ней ту живость, которую он так хотел запечатлеть, рассказами о собственной жизни. И он заговорил о Менорке, Риме, Флоренции, Венеции… Она слушала как зачарованная. Он описывал эти края взором художника — в красках и оттенках, и она, казалось, понимала его с полуслова. Затем он рассказал ей о своих друзьях: докторе Джонсоне, Оливере Голдсмите, актере Гаррике.

— Королевская семья не слишком жалует искусство. Остается надеяться, что у юного Георга будет больше художественного чутья и ответственности, чем у его деда, когда придет его час.

— Я… я думаю, так и будет.

— Говорят, он не слишком далек умом, и, разумеется, Бьют и принцесса водят его на помочах.

— Неужели так говорят?

— И это чистая правда. У меня есть друзья при дворе. Что ж, мне твердят, что эти помочи ему просто необходимы. Он всего лишь мальчишка… воспитанный в простоте… по сути, простак. Хотел бы я, чтобы его хоть немного обучили искусству. Должно быть, они считают это излишним. Но они ошибаются, миссис Аксфорд. Искусство и литература — это сила нации. Нам нужен монарх, который это понимает. Мне бы очень хотелось побеседовать с молодым принцем. Король уже слишком стар, но я слышал, что он всегда питал величайшее презрение к поэзии. Бедняга. Мне жаль его. Будем надеяться, новый король будет иным. Ради его же блага — надеюсь. Быть королем — это нечто большее, чем просто жениться и производить на свет детей. Смею предположить, скоро молодого Георга женят. Он в возрасте. Пора бы ему обзавестись супругой.

Она сидела не шелохнувшись, и казалось, жизнь по капле покидает ее.

«Женщина настроения», — решил художник. И он гадал, удалось ли ему добиться того, чего он хотел.

Завершив портрет, он назвал его «Миссис Аксфорд, прекрасная квакерша».

Гонорар он получил через вездесущую мисс Чадли и спустя время перестал размышлять о странностях таинственной квакерши.