Камберленд возвращался домой в Англию… покрытый позором. Король в ярости метался по своим покоям: парик набок, щеки багровы.

— Ганновер! — стонал он. — Ганновер в руках французов! И он еще называет себя моим сыном. Был ли когда-нибудь отец столь проклят своими детьми? Благодарю Бога, что королева не дожила до этого дня.

К королю явился мистер Питт. Тот самый мистер Питт, который верил, что слава Англии куется за морями. Прелестное положение дел, нечего сказать — прекрасное начало для грандиозных замыслов мистера Питта! Ганновер, колыбель английских королей, священное место, любимое этой династией так, как никогда не были любимы Сент-Джеймс, Виндзор, Хэмптон или Кенсингтон… и теперь он в руках французов!

— Мистер Питт, сэр, вы застали меня в унынии… глубочайшем унынии.

— Знаю, Ваше Величество скорбит о потере Ганновера.

— Это родина моих отцов, мистер Питт. Я вырос в Ганновере. Как вы знаете, я никогда не позволял себе надолго оставлять его без посещения.

— Мне это хорошо известно, Сир.

— В Ганновере, сэр, я был счастливее, чем где бы то ни было на этом свете.

— Подданным Вашего Величества сей факт преотлично известен.

— А теперь он потерян… потерян из-за этого болвана, моего сына. И зачем только я поставил его во главе моих армий?..

— Старинный обычай, Сир: придерживать лакомые должности для членов семьи.

— А?.. Что такое?

— Обычай не всегда мудрый, как Ваше Величество теперь изволите видеть. Но вполне ли Ваше Величество справедливы к Его Королевскому Высочеству?

Беда этих гениев, думал король, в том, что они считают своим священным правом резать правду-матку в глаза. Они упиваются этим. Хвастают этим. Честные люди, чтоб их! Горькая истина заключалась в том, что королю без них не обойтись. Мистер Питт был как раз из таких.

— Я слышал, щенка застали врасплох под Хастенбеком… Французы окружили его, и не видать бы ему свободы, если бы не решительные действия полковника Амхерста.

— Одного из офицеров, которых я рекомендовал Вашему Величеству, если помните. Да, он поработал на славу. Положение герцога под Хастенбеком было незавидным, Сир, и, смею сказать, вы знали, что придется идти на компромисс. Нужно было спасать Бремен и Ферден, выводить войска из-под удара. Выбор стоял так: либо потерять герцогства и всех этих людей… либо Ганновер.

— Ганновер, — простонал король. — Он занимает в моем сердце особое место, мистер Питт. Помните, там прошли первые годы моей семейной жизни.

«А еще вы там ухлестывали за мадам Вальмоден, — подумал Питт, — и слали королеве подробные отчеты о своих утехах в этом дивном местечке».

— Стало быть, вы понимаете мои чувства.

— О да, Сир, несомненно.

— Вот почему я жду не дождусь, когда этот… щенок попадет мне в руки.

— Сир, Ганновер потерян временно. Это всего лишь небольшое курфюрство. Насколько я помню, Ваше Величество собственноручно подписали приказ, отправленный герцогу, чтобы тот скрепил конвенцию своей подписью.

— Я думал, герцог даст отпор.

— Вопреки приказам из дома, Сир?

— Герцог величает себя солдатом, мистер Питт. Я не думал, что он отдаст Ганновер. Я верил, что он будет драться до последнего человека, лишь бы спасти Ганновер!

— Но, Сир…

Король свирепо воззрился на своего министра.

— Такова была моя вера, сэр.

Питт впал в отчаяние. Что поделаешь с человеком, который верит лишь в то, во что хочет верить, и извращает факты в угоду собственным прихотям? Бремен и Ферден пришлось спасать ценой Ганновера… почему бы просто не признать это? Да потому, что он не мог смириться с потерей Ганновера — и с тем, что сам дал на это согласие. А почему? Потому что в нем заговорила сентиментальность. Потому что там прошли его первые супружеские дни, потому что там он волочился за мадам Вальмоден.

Питт презирал этого человечка, но лишь пожал плечами, не желая копаться в его двуличии. Впереди ждали дела поважнее, чем разбор характера короля, который, вне всякого сомнения, не стоил затраченных усилий.

— Это всего лишь небольшое курфюрство, Сир, — повторил он. — А в это время Канада и Америка… требуют нашего пристального внимания.

***

Ганновер потерян! Это было ужасно. Уму непостижимо. Король плакал от волнения, вспоминая Альте Пале, где прошло его детство; старый Лайнешлосс, где наемные убийцы прикончили любовника его матери, графа Кенигсмарка; Херренхаузен, где так долго жила его бабка, мечтая стать королевой Англии. И всё это — в руках французов!

— Невыносимо даже думать об этом, — сокрушался он.

Он сам дал согласие на подписание приговора. Это было всё равно что предать собственную семью. Он словно видел печальный взгляд Каролины. Что бы она сказала, будь она здесь? Он почти слышал, как голос отца осыпает его проклятиями на немецком.

Георг II Английский, который сдал Ганновер французам! Он не желал признавать этого… даже здесь, в тиши своих покоев. Не он его потерял. А этот олух… Вилли… любимчик Каролины. Её герцог Камберлендский, о котором она столько раз говорила, что лучше бы он был старшим в семье вместо Фреда. Они оба сходились на том, что из Вилли вышел бы лучший король. Вилли вырос в Англии; он говорил по-английски как истый англичанин. Он всегда хотел быть солдатом. Вилли был их баловнем в детстве. Такой смышленый… такой любящий. Совсем не то что этот скотина Фред — так заявляла Каролина. И вот теперь Уильям — тот самый человек, что продал Ганновер французам. Вина лежит на Уильяме, и никто не посмеет обвинить его самого, короля.

Он уже и думать забыл, что сам согласился со своим немецким советом: спасти Бремен, Ферден и армии. Англичане об этом и не ведали. «Не их ума дело», — фыркал Георг. Но мистер Питт знал. Мистер Питт был из тех людей, что ведают обо всем на свете.

Это был неверный шаг. Теперь он это видел. Вилли должен был сражаться. Он должен был проигнорировать указания немецкого совета, поддержанные собственным отцом.

Правда заключалась в том, что после соглашения с советом короля всё же терзали сомнения, и он даже набросал черновик письма к Вилли, веля тому удерживать Ганновер любой ценой.

Он порылся в ящике и нашел этот черновик. Письмо так и не было отправлено, но сам факт его существования будто оправдывал монарха, ведь в нем черным по белому был приказ герцогу Камберлендскому: сражаться и удерживать Ганновер.

— Я ведь написал это! — торжествующе вскричал король. — Я велел ему биться!

***

Принцесса Августа втайне ликовала.

— Ганновер потерян! — воскликнула она. — Это всё художества Камберленда.

— Будет любопытно взглянуть, как Его Величество теперь отнесется к «Билли Мяснику», — отозвался Бабб Додингтон, который часто бывал в ее компании и в обществе лорда Бьюта.

— А ведь именно этого сына он хотел бы видеть королем, — добавил Бьют.

— И вечно сравнивал его с Фредом, — поддакнул Бабб. — Помню, Фред и видеть его не мог.

— И я его не виню. Мясник! Он бы с радостью прибрал нашего Георга к рукам.

— И научил бы его, как быть солдатом, не сомневаюсь, — с усмешкой бросил Бьют.

— И отдать свое королевство на растерзание французам, — вставила Августа.

— Сдается мне, — заметил Бабб, — что мы только выиграли, избавившись от этого места. Оно вечно истощало казну и не приносило нам особой пользы. — Он пожал плечами и сменил тему: — Принц в последнее время словно повзрослел.

— Повзрослел? — тут же насторожилась принцесса. — Что вы имеете в виду, сэр?

— Мне почудилось, что в Его Высочестве произошла некая перемена. Появилось достоинство… которого прежде не наблюдалось. Он словно стал выше держать голову. Выглядит довольным жизнью, и всё же…

— И всё же что, сэр?

— Ну, — протянул Бабб, — он кажется немного погруженным в свои мысли.

— У Георга никогда не бывает никаких мыслей, — резко отрезала принцесса. — По крайней мере, возникни у него хоть малейшее сомнение, он бы тотчас пришел с ним к кому-то из нас.

— В таком случае, смею предположить, он уже поведал вам о своих… заботах.

— Он доверяет нам абсолютно всё, — лаконично ответила принцесса.

— Во всём без исключения! — добавил Бьют.

***

Когда герцог Камберленд прибыл ко двору, он был ошеломлен холодным приемом. Разумеется, он не ждал почестей, подобающих герою-победителю, но ведь он действовал согласно приказам и подчинялся воле короля, хотя это и шло вразрез с его собственными устремлениями. Он не был трусом; он никогда не бежал с поля боя, даже когда дело казалось безнадежным. И в этот раз он верил, что шанс на успех всё же был.

Барон Мюнхгаузен, ганноверский министр в Англии, был настолько взбешен потерей Ганновера, что требовал созвать совет и расследовать действия герцога. Он заявлял, что у него есть копии писем, отправленных Камберленду. Они якобы доказывали, что при сдаче Ганновера герцог проявил личную инициативу, а никаких распоряжений из Сент-Джеймса на сей счет не поступало. Но на защиту герцога встал мистер Питт — человек, отнюдь не питавший к нему дружеских чувств. Ганновер потерян лишь временно, рассуждал мистер Питт; герцог сдал его по приказу из Лондона; нет смысла отрицать очевидное лишь ради того, чтобы спасти чье-то доброе имя. Дело сделано; Ганновер потерян; и лучший способ справиться с этим — признать правду. А правда заключалась в том, что герцог исполнял приказ. Англия на время лишилась небольшого, малозначимого курфюрства, зато её перспективы на американском континенте весьма многообещающи.

— Похороните прошлое и на его могиле воздвигните будущее; так само захоронение скорее предастся забвению.

Но барон Мюнхгаузен лишь вопил в ответ:

— Но это же Ганновер!

Мистер Фокс, узнав о прибытии герцога Камберленда, заранее приготовился встретить его. В этом вопросе Фокс и Питт были единодушны. Из герцога делали козла отпущения, и они, как люди чести, предлагали ему свою поддержку. Питт был противником непотизма, в котором видел причину упадка армии, а значит, и всей страны, и решительно возражал против назначения командующим лишь по праву королевского происхождения. Но Камберленд был храбрым солдатом, и в данном случае с ним обходились несправедливо, пусть даже обидчиком выступал его собственный отец. Мистер Фокс был с ним согласен — и потому явился поддержать герцога.

Фокс был блестящим политиком, хотя и не обладал красноречием Питта; по правде говоря, оратором он был посредственным — говорил запинаясь, не умея изъясняться изящно. Однако он обладал острым умом и в спокойной логике не уступал любому златоусту, даже Питту. Он никогда не полагался на риторику; разум был его единственным оружием. Они с Питтом восхищались друг другом; два честолюбца, снедаемые завистью к успехам соперника. Фокс был популярнее Питта, чья манерность многих раздражала. Тем не менее оба признавали таланты друг друга, и в этом деле они стояли плечом к плечу.

Герцог поблагодарил мистера Фокса за то, что тот приехал в Кенсингтон встретить его, когда узнал о причине визита министра.

— Я пребываю в добром здравии и твердой памяти, — сказал ему герцог, — и в моем кармане лежат письменные приказы на каждое мое действие. А теперь, мистер Фокс, вам лучше уйти, ибо я не желаю, чтобы пошли слухи, будто я принял чье-то наставление относительно моих дальнейших планов.

Фокс понял его и удалился, но герцога, должно быть, чрезвычайно утешала мысль о том, что на его стороне стоят столь влиятельные люди.

***

Король, услышав, что сын находится в Кенсингтонском дворце, стал еще раздражительнее обычного. Ему предстояло увидеться с этим типом, с этим болваном, который сдал Ганновер. Но в глубине души он знал: Уильям не стал сражаться за Ганновер лишь потому, что ему приказали отступить. Георг не желал этого признавать. Он не мог смириться с тем фактом, что именно он — тот король, при котором был потерян Ганновер. Виноват должен быть кто-то другой. Каролина всегда его защищала. Она позволяла ему верить, будто идеи, принадлежавшие ей или Уолполу, исходили от него самого. Это была такая удобная жизнь. И вот он — старик… без Каролины… и Ганновер потерян.

— Чума на них всех, — пробормотал он. Ему хотелось снова стать молодым… в Ганновере, со своей юной женой Каролиной. Счастливые дни — он думал о них, позволяя памяти искусно расцвечивать картины прошлого. Каролина… Каролина… ни одна женщина не достойна… Амалия Вальмоден — чудесная женщина… его графиня Ярмут… она утешит его в тоске по Каролине.

И вот теперь этот малый… этот Камберленд… этот Вилли вернулся домой… с позором. «Да, сэр, я говорю — с позором. Ты потерял Ганновер… родину наших отцов… ты его сдал».

Только так он мог это выносить. Хотя на тот момент спасение Бремена и Фердена казалось единственным выходом. Нужно было спасать армию. Выбор стоял: либо она, либо Ганновер.

— Да, да… но я не мог потерять Ганновер, Каролина, верно? Ты бы это поняла. Ты ведь всегда всё понимала.

Он взглянул на часы. Ему пора было идти играть в карты с принцессой Амелией, своей дочерью, как он делал всегда. Если он не поторопится — опоздает. Немыслимо. Он никогда не опаздывал.

Амелия… Эмили, как её звали в семье… она уже старела и становилась желчной. Ей хотелось Графтона. В свое время то, как Эмили бегала за Графтоном, доставило её матери немало хлопот. Пожалуй, стоило подыскать ей мужа. С принцессами всегда непросто… за границей осталось не так много королевской крови, да еще непременно протестантской, что сужало выбор донельзя. Либо искать кого-то дома. Стоило выдать девчонок за англичан. Почему нет? Это было бы лучше, чем оставить их в старых девах и дать им прокиснуть, как Эмили.

Когда он вошел в её покои, она встретила его с напускной нежностью. Карты были уже на столе.

— Ну, — сказал он, — давай играть.

— Мы готовы, отец, — ответила Эмили.

Он негромко произнес:

— Твой брат здесь, во дворце.

— Я знаю, отец.

— Он придет сегодня к игре. Не оставляй меня с ним наедине.

— Хорошо, отец.

— Это приказ.

— Да, Ваше Величество.

Игра началась, и когда герцог Камберленд вошел в комнату, король даже не поднял головы, но присутствие сына почувствовал, ибо проворчал:

— А вот и мой сын, который разорил меня и опозорил себя.

Герцог Камберленд густо покраснел от унижения, но он не смел подойти к отцу без позволения, а после этого замечания король более не подавал виду, что замечает его, и стоически продолжал игру. Герцог также не мог покинуть собрание до тех пор, пока король не встанет и не распустит общество своим уходом.

Пробило одиннадцать часов. Едва король покинул игорную залу, герцог немедленно отправился в покои королевской любовницы, графини Ярмут.

Графиня была женщиной безобидной; вся её жизнь была посвящена тому, чтобы угождать королю и сохранять свое положение. Она почти ничего от него не требовала, и именно поэтому оставалась при нем. Она была немного корыстолюбива, но, если не считать попыток заработать на продаже титулов, пороков за ней почти не водилось. Поэтому она приняла герцога ласково, искренне желая помочь ему, ибо знала, что обвинения против него несправедливы.

— Сударыня, — произнес герцог, — я пришел просить вас о милости.

— Мой дорогой герцог, — ответила она, — вы же знаете, я сделаю всё, что в моих силах, дабы помочь вам.

— Отец прислушается к вам. Я хочу, чтобы вы как можно деликатнее сообщили ему новость: я слагаю с себя полномочия генерал-капитана и командира своего полка.

— О нет, это невозможно. Вы не должны так поступать.

— В нынешних обстоятельствах, сударыня, иного пути у меня нет.

— Умоляю вас, не принимайте столь поспешного решения. Дайте себе время подумать.

— Прошу прощения, сударыня, — ответил он, — но я пришел сюда не за советом, хотя и благодарен вам за участие. Я лишь желаю, чтобы вы передали это известие королю — как можно деликатнее, дабы не слишком его расстроить.

— Я хочу помочь… и раз уж вы просите об этом… я исполню вашу волю. Но всё же, мне кажется, вы излишне горячитесь.

— На меня возвели ложное обвинение, сударыня. У меня нет иного выбора, кроме как уйти в отставку.

— В таком случае мне остается лишь подчиниться вашему желанию.

***

Король прибыл в покои своей любовницы в назначенный час.

Он сразу заметил, что она чем-то расстроена, и это ему не понравилось. Он шел к ней за утешением, а не за новыми заботами. Георг нахмурился, но она поспешила сказать:

— Я должна немедленно сообщить Вашему Величеству, что у меня только что был герцог Камберленд.

— Этот щенок!

— Сир, он твердо намерен подать в отставку. Он просил меня передать это вам.

Лицо короля побагровело.

— Красивый получится скандал. Его нужно остановить.

— Он выглядел непреклонным, — произнесла графиня, и лицо её исказилось от тревоги. — Но у Вашего Величества был тяжелый день. Не стоит ли отложить это дело, пока вы не… отдохнете?

Король взглянул на часы. Он не собирался портить свидание с любовницей.

— Щенка придется приструнить, — буркнул он.

— Уверена, Ваше Величество вскоре добьетесь от него того, чего пожелаете.

В этом и заключалось её главное очарование: она всегда давала ему почувствовать себя великим и мудрым мужем. По правде говоря, с ней он чувствовал себя уютнее, чем с Каролиной, хотя ни за что бы в этом не признался.

— Я разберусь с ним, — сказал он и, как она и надеялась, отложил неприятный разговор.

Какое успокоительное, нежное создание! Ему истинно повезло, что он нашел её.

***

Король не хотел лишних хлопот. Он велел принести ему «секретные бумаги» и сделал вид, что углублен в их изучение. Затем он объявил, что теперь думает о герцоге Камберленде лучше, чем прежде, и полагает, что нет нужды продолжать этот фарс с отставкой.

Но герцог был тверд. Он по-прежнему выказывал отцу почтение, подобающее монарху, ибо по натуре был роялистом; зная, как пагубно сказываются семейные раздоры на престиже династии, он не желал усугублять положение.

Тем не менее он твердо решил, что больше не может командовать армией, где обязан подчиняться приказам Совета и отца, а затем принимать на себя вину за их неудачи.

Обида была слишком глубока; он видел лишь один достойный выход — отставку, и ничто не могло его удержать.

***

Герцог Камберленд ушел со службы. Герой и злодей Каллодена больше не возглавлял армию.

Военное дело было его единственной страстью, и теперь он был от него отлучен. Поступок отца сделал невозможным сохранение должности. Но это не стало очередной семейной склокой. Герцог, лишенный призвания и карьеры по воле родителя, продолжал публично выказывать ему величайшее почтение.

В поисках душевного тепла он обратился к племяннику. Он надеялся, что принц Уэльский позволит ему проявить ту привязанность, к которой так стремилось его сердце.

Принцесса и лорд Бьют решили, что за герцогом Камберлендом нужен глаз да глаз.