Бабушка Наташа умерла в день своего рождения — и в этом, пожалуй, был символизм, вот только смысл символа Лене был неясен. В голову приходили банальности вроде замкнувшегося круга.

На похороны Лена приехать не смогла — лежала в больнице. Плановая операция, как она говорила коллегам, а про себя думала: вот они, ее нынешние планы — вечное лечение, то тут болит, то там. Расклеилась в последнее время.

В последний путь бабушку Наташу отправили соседи — спасибо им, помогли. Старушка, как оказалось, основательно подготовилась к уходу в мир иной: денег накопила, купила «смертное» — платье, платочек, обувь, оставила распоряжения по погребению; место на кладбище имелось — рядом с рано скончавшимся мужем и сыном, отцом Лены, который тоже давно ушел из жизни.

О кончине сообщила соседка бабушки Наташи, у нее был номер телефона Лениной матери.

Выписавшись, оправившись немного, Лена решила поехать в Сомово, небольшой поселок или, может, правильнее сказать, деревню, где всю жизнь жила бабушка.

— Съезжу на пару дней, пока на больничном, — сказала она матери, когда они созванивались. Мать жила в другом городе. — Не по-людски это, что единственной внучки не было на похоронах, да и потом не соизволила явиться.

— Она и жила, как ты выразилась, не по-людски, — проворчала мать. — Что ж удивительного?

Мама и бабушка враждовали всю жизнь, а уж после развода родителей, насколько знала Лена, вообще не общались, не разговаривали. Однако прежде Лена бывала у бабушки Наташи, и в памяти та осталась вполне нормальным, хорошим человеком: улыбчивой, доброжелательной, ласковой женщиной. Готовила вкусно, мороженым внучку угощала, гулять водила, сказки на ночь читала.

Родители развелись, когда Лене было двенадцать. Отец люто пил, мать не выдержала, устала спасать его, кодировать, выводить из бесконечных запоев. После развода отец уехал обратно в Сомово, где, насколько знала Лена, окончательно потерял человеческий облик, а потом и помер: сердце не выдержало.

Наверное, бабушка намаялась с ним в последние годы. Страдала, должно быть: легко ли с алкоголиком жить? С мужем-пьяницей развестись можно, а с сыном разве разведешься? Приходилось мучиться и терпеть.

Эта мысль пришла в голову только сейчас, а до смерти бабушки Лена, если честно, совершенно о ней и уж тем более об отце, к которому у нее не было теплых чувств, не думала вовсе.

Но в последнее время, после операции, Лена на многое взглянула иначе, и теперь мысль о том, что она бросила родную бабушку, даже и не вспоминала о ней, вызывала приступы угрызений совести.

— Ты ей ничем не обязана! — кипятилась мать. — Чего она хорошего нам сделала? Пока отец твой надо мной издевался, пьянкой своей жизнь отравлял жизнь жене и дочери, она молчала, не вмешивалась. Сидела в своей деревне, ничем не помогала. А уж как развелись, так и подавно.

Лена понимала чувства матери, но и бабушку понимала тоже: сын ведь. Да и что бы она сделала? Запретила ему пить? Смешно. А после развода, наверное, навязываться не хотела.

Спорить с матерью Лена не стала — бесполезно. С возрастом мама делалась все более упрямой и раздражительной. Однако поступила по-своему: собралась, села в машину и поехала.

Дом бабушки стоял запертый. Неказистый, серый, скособочившийся на правую сторону, он был похож на больного пса, сидящего у дороги. Впрочем, стоявшие рядом дома выглядели немногим лучше: Сомово сложно было назвать процветающим населенным пунктом; работы нет, кто помоложе — разъезжались, их пожилые родственники покорно глядели в глаза подступающей одинокой старости.

Ключи от дома были у той самой соседки, которая хоронила бабушку, — у низенькой пухлой пожилой женщины по имени Луиза Ивановна.

— Я тебя помню, ты девчоночкой-то приезжала, ага, — сказала она. — Ты-то меня не помнишь, ну и ничё. Ключи-то возьми, ага. Ты только там это, ну… Наташа-то у нас к старости с головой совсем дружить перестала, ага.

В глубине черепа маленьким, острым вихрем зарождалась боль. Лена не чувствовала себя полностью здоровой, а гнетущая атмосфера грязного, полупустого поселения действовала угнетающе. Еще и неопрятная старуха, от которой пахло чесноком, с назойливым дурацким «агаканьем»…

Лену все это нервировало, и она начала жалеть, что не послушалась матери и притащилась сюда. Что сказать, сама виновата, теперь придется зайти в дом, осмотреться, почтить, так сказать, память, на кладбище сходить, переночевать хоть одну ночь.

Луиза Ивановна, судя по всему, ждала от Лены реакции на свои слова: уставилась выжидательно, губы покусывает от нетерпения, желает, видимо, вывалить подробности про состояние душевного здоровья бабушки Наташи. Таких хлебом не корми, дай языком почесать.

— Что с ней случилось? — подавив вздох, спросила Лена, сказав себе, что не имеет права осуждать соседку, ведь та похоронила ее бабушку, взвалила на себя хлопоты. Так что хочет рассказать — пусть рассказывает.

Луиза Ивановна с готовностью всплеснула руками.

— Зеркала тащила.

— Что? — не поняла Лена.

— Весь дом заставила, ага. Замкнутая стала, на себя непохожая. А уж как схоронила отца твоего… — Соседка, кажется, неподдельно опечалилась. — Такая в былое-то время женщина была отзывчивая, всегда ко всем с душой. С сыном не повезло, конечно, дрянь человек. Ты уж прости, что я о твоем отце так. Вечно орал, воровал у нее деньги, скандалил, как Наташа его терпела, не знаю. Но мать есть мать, ага. Стойко держалась, хорошо, и ни слова никому про него худого, не жаловалась. Спокойно себя вела, но уже тогда, видать, началось у ней. — Луиза Ивановна постучала себя пальцем по лбу. — Помешательство-то, ага. Зеркала стала отовсюду тащить. Покупала, подбирала, а бывало, кто съезжал, приходила и просила, может, мол, не надо вам. Так-то. Потом помер Митька-то, люди говорили, мол, обое отмучались. И он упокоится, и она, бедная, поживет по-нормальному в последние годы. А не вышло, хуже стало. Говорю же, с головой совсем неладно…

— По сыну скорбела, чего удивительного? — перебила Лена.

Голова болела все сильнее, глупый разговор надоел.

— Оно и понятно. Но не в том дело. Не плакала Наташа, на кладбище вообще не ходила. Запиралась в доме, по неделям не вылезала, а как покажется на улице — идет, под нос себе бормочет, ага. И не здоровалась ни с кем, ото всех шарахалась. К себе не пускала, а уж как померла, мы пришли — батюшки святы! Все комнаты заставлены. Зеркала тут и там, на стене, на комоде, на полу прислонены стоят! — Луиза Ивановна прижала ладони к щекам и затрясла головой. — Мы их в дальнюю спальню составили. Сама увидишь.

Лена увидела.

Старый дом обволакивал запахом полыни и застоявшейся пыли. Хотя хозяйка покинула его не так давно, складывалось ощущение, будто дом пустует долгие годы, никто не занимался им, не делал уборку, не старался придать комнатам уют. Впечатление сиротливости, неприкаянности усиливалось, давило, старая мебель казалась расставленной как попало, все вещи будто попали сюда по ошибке, выглядели ненужными, неуместными.

Сени, коридор, большая комната, кухня, две спальни — Лена помнила расположение комнат и, пройдя вглубь дома, толкнула дверь в спальню бабушки.

Хотя соседка рассказала ей о нелепой бабушкиной коллекции, Лена ахнула, увидев зеркала: большие, среднего размера и поменьше, пудреницы и карманные зеркальца, трюмо, трельяж и старинное зеркало на ножках, в деревянных рамах и с облупившейся позолотой.

Потрясенная Лена медленно обошла большую по размеру, но плотно заставленную и оттого казавшуюся тесной комнату.

В одном из зеркал она отразилась в полный рост. Вспомнился фильм ужасов про зеркала и ночного сторожа, очень жуткий. Что будет, если отражение возьмет и улыбнется Лене, хотя на ее лице нет улыбки? Или она поднимет руку, чтобы поправить волосы, а отражение замешкается. Всего на долю секунды — но замешкается, и сразу станет ясно: происходит нечто кошмарное.

«Господи, что за глупости», — остановила она разгулявшееся воображение.

Ничего страшного, зеркала — и что такого?

Однако, когда в следующую секунду зазвонил телефон, Лена чуть не подскочила, сердце затрепыхалось.

— Все-таки понесло тебя к ней, да? — проницательно заметила мать.

— Мам, не переживай, все хорошо. Завтра на кладбище схожу и вернусь. Пока вот в доме осматриваюсь.

Говоря это, Лена бросила взгляд на самое большое зеркало, стоявшее возле двери. Громоздкое, от пола до потолка, и как только бабушка Наташа приволокла его? Сколько сил нужно.

Странно, Лене казалось, оно было занавешено тканью. Теперь покрывало валялось на полу. Ну, свалилось, может.

Само по себе?

Ладно, возможно, не было оно закрыто, точно ведь не вспомнить.

— Лен, ау, ты там?

Молодая женщина подошла к большому зеркалу. Что это вон там, сверху? Отпечаток ладони? Наверное, кто-то пятерней приложился. Правда, такое впечатление, что отпечаток внутри, а не снаружи. Видимо, обман зрения. Да и высоковато, толком не рассмотреть.

— Да, мамуль, прости, задумалась. Представляешь, бабушка Наташа зачем-то собирала зеркала. Мне сказали, даже по помойкам искала и в дом тащила.

Мать издала булькающий звук, будто поперхнулась.

— Ты чего? Мама? Все хорошо?

— Зеркала? Я и не подумала, что она…

Лена нахмурилась.

— Погоди, так ты знала про ее… — Лена замялась, подбирая слово. Бзик? Причуду? Манию? — Увлечение, — наконец произнесла она.

— Чокнулась бабка, — грубо сказала мать, и в ее голосе Лене почудился страх. — Вбила себе в голову, будто твой отец не просто так пьет, а вроде сущность к нему прилепилась и заставляет, в могилу сводит! Твердила, дескать, он всегда хороший был, положительный, а ни с того ни с сего…

— Это правда? Он раньше не пил? — спросила Лена, позабыв о зеркалах.

Мать откашлялась.

— Ну так-то да. Ты его трезвым и не помнишь, но пока маленькая была, в садик ходила, — да, трезвенник был. А потом изменился, это правда. Но причины разные бывают, все алкаши свои собственные находят, чтобы с себя вину снять! — Мать говорила торопливо, словно бы оправдываясь. — С работой плохо стало, уволился, а новую найти не мог. Вот и…

— А бабушка? Что она говорила?

— Лен, зачем тебе? Какая разница?

— Мама, это важно!

Лена и сама не понимала, зачем настойчиво расспрашивает, но захотелось разобраться. Мать всегда лишь винила отца и рассказывала, как тяжело им жилось, пока он не съехал, не исчез из их жизни. Лена впервые слышала, что когда-то у родителей был счастливый брак, а отец, как выяснилось, вовсе не употреблял алкоголь.

— Свекровь перед разводом рассказала, что Митя… — Мама вздохнула. — По молодости взял да обратился сдуру к колдунье деревенской. Не знаю, чего его понесло, не спрашивай. Я в подробности не вдавалась. — Мать хмыкнула. — Свекровь говорила, ведьма ему амулет дала или заговорила его, и дела у Мити в гору шли, всегда ему везло. Где другие теряли, Митя находил. А потом расплатиться пришла пора. Опять же, не знаю, возможно, иная причина, а только связался с темной силой — получи! Если бабушке твоей верить, прицепилась к нему сущность. Побороть ее Митя не мог. Я вообще обо всей этой мистике ни сном ни духом, как про такое можно всерьез рассуждать? А свекровь верила, умоляла, мол, не бросай его, я способ знаю. Отвадим дрянь от Мити.

— А ты что же?

— А что я? — воскликнула мать. — Он из меня всю душу вытянул. Магия виновата или нет, а я его к тому моменту видеть не могла.

— Зеркала-то при чём? — спросила Лена.

— Ой, ересь очередная. Свекровь считала, надо поймать сущность в зеркало, как зверя в клетку: перейдет она от Мити в зазеркалье, там и останется. А он исцелится.

Мать права, это звучало невообразимо странно.

— А после смерти отца зачем она продолжала эпопею с зеркалами? Какой смысл?

В ответном молчании матери чувствовалась неуверенность, точно она решала, говорить ли о чем-то. Пауза затянулась.

— Мама, ты не договариваешь чего-то?

Та вздохнула.

— Звонила она мне. Митя помер, месяц прошел или около того. Совсем уж дикие вещи несла. Я после велела нас не беспокоить и номер ее заблокировала.

— Что говорила бабушка? — Лене вдруг стало страшно. Подступила тревога, сердце забилось.

— Говорила, получилось у нее, сущность перешла в зеркало, только Митя при этом помер. А теперь и тварь эта, и Митя — оба остались в зеркалах. Митина душа не отлетела в иной мир, а застряла в зазеркалье. Сколько лет прошло, а помню, до сих пор голос ее безумный в ушах: я, говорит, нечисть в зеркало поймала, заперла, чтобы она Митю не грызла, не ела. А теперь оба они там, и сильные, голодные, из одного зеркала в другое прыгают, ищут выход! Зеркал не хватает. Свекровь говорила, добраться до нее хотят, и она, чтобы спастись, лабиринт зеркальный делает.

Связь стала прерываться. В трубке заквакало, зашуршало.

— Мама, я тебя плохо слышу! Мам?

Все стихло. Лена отвела руку с телефоном от уха. От услышанного было не по себе. Хватит с нее, погостила — и будет. Лена решила, что уедет прямо сейчас. На кладбище по пути обратно в город заедет, еще не совсем стемнело, время есть. А ночевать в этом жутком доме не станет. Что вообще за нелепая идея была — приехать? Вероятно, после болезни соображает она худо.

Лена повернулась к двери, чтобы выйти, — и увидела, что та закрыта.

От ветра захлопнуться не могла, сама Лена дверь не запирала, значит…

С левой стороны она заметила движение. Там стоял трельяж, неуклюжая конструкция из трех зеркал: боковые отражали Лену, как положено, а вот центральное…

У Лены закружилась голова.

В центральном зеркале она видела себя со спины. Лена стояла лицом к нему, но отражение показывало её затылок. Лена попятилась — и отражение в центре тоже сделало шаг. Но не от нее, а к ней, спиной вперед, сокращая дистанцию.

В это же самое мгновение в боковых зеркалах другие отражения начали медленно поворачивать головы. Да и та Лена, что стояла спиной в центре, тоже стала разворачиваться.

«Не может быть. Это сон», — беспомощно подумала Лена.

Она все еще в больнице, так и не очнулась после операции. Или пришла в себя, но под влиянием анестезии мозг выкидывает коленца.

Телефон звонил. Лена, двигаясь, как механическая кукла, ответила на вызов.

— Лена, ты что-то пропала! Уходи оттуда, дочка, дурное там место. Я слыхала, в зеркала вообще долго смотреть нельзя, а уж если старуха туда поймала тварь какую-то, то уж точно. — Мать умолкла, а потом злорадно произнесла: — А вообще забудь. Все равно поздно уже. Попалась птичка в сети!

Лена вскрикнула и выронила трубку. Кто говорил с ней маминым голосом?!

Она завертелась на месте — и десятки ее отражений тоже задвигались, но только вразнобой. Задергались, словно их била судорога, тела искривлялись, лица скалились в улыбках, похожих на саркастические, глумливые гримасы.

Лена закричала, закрыла ладонями глаза. Она ничего не соображала от ужаса. Такого не могло происходить — почему же происходит?!

Некоторое время молодая женщина стояла, не видя ничего, окунувшись в темноту. А потом решилась отнять руки от лица. Теперь отражения почти во всех зеркалах были нормальными, послушно повторяли Ленины движения: она повернула голову — и они повернули, Лена убрала прядь со лба, облизнула губы — и они следом.

«Почти во всех» — это потому, что в трельяже отражения были иными.

В правом Лена увидела своего отца. Она плохо его помнила, в последний раз они виделись, когда Лена была подростком, а после развода родителей не встречались ни разу. И на похороны к нему Лена с мамой не ездили.

Но все же на старых снимках она его видела не раз — и тот, кого она увидела в зеркале, был пародией на симпатичного парня с правильными, выразительными чертами лица. Фигура, облаченная в белую рубашку, черный пиджак и брюки, вероятно, костюм для погребения, скрюченная, высохшая, с почерневшим, морщинистым лицом, выглядела жутко. Существо сверлило Лену взглядом, в котором злость соседствовала с хитростью, тонкие губы дрожали и кривились, точно обитатель зазеркалья не знал, изобразить ему улыбку или оскалиться, как бешеный пес.

Из зеркала с левой стороны на Лену смотрела покойная бабушка Наташа: белый платочек, светлое платье, тапочки. Наверное, в гробу бабушка выглядела благостно и смиренно, когда соседи подходили проститься с нею, провожая в последний путь. Только сейчас никакого покоя на лице не было — возможно, потому что покоя после смерти она так и не обрела, смотрела на внучку с той же плотоядной злобой, что и ее сын.

А в центральном зеркале отражалась сама Лена. Зеркальная копия щерилась широкой безумной улыбкой, стояла и смотрела пристально, приблизившись вплотную к поверхности.

«Это та нечисть, сгубившая отца и бабушку, приняла мой облик», — подумала Лена.

— За что? — прошептала она. — Я ведь ничего не сделала.

Лена уже понимала, чем все кончится: она умрет, тело ее окажется на кладбище, а душа — в темном зазеркалье.

А если…

Не раздумывая, повинуясь порыву, она изо всех сил швырнула телефон в центральное зеркало. Оно разбилось, разломилось, как ледяная корка на воде, осыпалось на пол. Отражение Лены исчезло, и на долю секунды молодая женщина подумала, что спасена, что все получилось и можно будет уехать, забыть, убедить себя: это лишь почудилось на нервной почве, как любила говорить мама.

Но если бы все было так просто!

Только в тот миг, когда ничего уже было не изменить, Лена подумала: если зеркала были тюрьмой, в которой бабушка надеялась удержать нечисть, то она, Лена, только что выпустила заключенных наружу, освободила, открыла двери камер.

Отражения во всех зеркалах, что находились в комнате, пришли в движение — и движения эти они не повторяли за Леной. Фигуры, обитавшие на той стороне зеркал, принялись аплодировать. Они хлопали в ладоши, все одновременно, и ритмичные хлопки звучали всё громче, переходя в овации. Лена снова закричала, заметалась по комнате, она билась в дверь, понимая, что ей не выбраться.

Оглушительные аплодисменты внезапно смолкли — и следом за этим зеркала стали биться одно за другим. Град осколков обрушивался на пол, кругом гремело, грохотало, звенело.

«Когда разобьется последнее зеркало, меня уже ничто не спасет», — отстраненно подумала Лена.

Соседи придут и увидят ее мертвое тело, лежащее посреди груды осколков. Вот чем все кончится.

Но ведь есть еще окно! Лена бросилась к нему в последней попытке спастись. Схватила стоящий возле окошка деревянный стул и швырнула в стекло.

Оно тоже разбилось. Только в открывшемся проеме Лена увидела не двор, не растущую там сирень, не забор.

Перед ней клубилась тьма — та самая тьма, которая через мгновение поглотила Лену, забрала, чтобы больше уже не отпустить.